Вадим Буйнов №2

​Вампир и балерина

Автор:
ананас аборигена
​Вампир и балерина
Работа №3
  • Опубликовано на Яндекс.Дзен

В черном небе появлялись и опадали безумные соцветия зенитных разрывов: прикрывающая транспортный узел фашистская артиллерия вела огонь по атакующим в ночи советским штурмовикам.

– Мы рождены, чтоб стать травой и пылью, – не разжимая зубов, нервно мычал пилот "Як-семь", лейтенант Коробков, – преодолев пространство и простор...

Станция обозначилась внизу цепочкой фонарей и прожекторов.

– Идут в атаку летчики-вампиры! – лейтенант с силой утопил одновременно ракетную и пулеметную гашетки, – пылает сердце и ревет мотор!

Освободившийся от двух ракет самолет облегченно вздрогнул. Огненные струи, размашисто изогнувшись, понеслись к земле.

"Как живые," – умилился Коробков, но проследить красивую змеистую трассу до фашистов не удалось. "Як" тряхнуло, прозвучало несколько звонких, с оттяжкой, ударов по корпусу, а из правой плоскости вырвались на воздух шипящие, расползающиеся ленты керосина. А потом опять тряхнуло, да так, что лейтенант с размаха прикусил щеку.

– Командир, горишь! – встревожился в шлемофоне голос напарника.

"Пора!" – Коробков расстегнул комбинезон и подготовился к катапультированию. Пришло время вампирского огненного тарана, когда в гущу врагов врезается одинокая машина, а сам пилот неуловимой тенью уходит к своим.

"Як" развернулся и направился на появившиеся впереди пути, плотно забитые эшелонами с живой силой и техникой. В свете уже горящей станции было видно, как охваченные ужасом от вида падающего на голову горящего самолета люди внизу в панике выпрыгивают из теплушек и жмутся к откосам.

– Мама моя! – разнесся в эфире ликующий голос лейтенанта, – да я вас сейчас жахну как тараканов!

Лихорадочно расстреливая боезапас, Коробков выбирал место падения самолета, быстро высчитывая, как зацепить (чтобы еще протащить по живому) побольше вражеских солдат и техники.

– Не для того я сдох, чтобы вы, гады, жили! – дернув рычаг катапульты, выкрикнул напоследок Коробков, сразу же рывком вынесенный в воздух вслед за отщелкнувшимся колпаком.

Мгновенно превратившись в гигантскую летучую мышь и выскользнув из комбинезона, Коробков развернулся посмотреть на падение самолета. Увидел уже самый финал: все произошло разочаровывающе быстро: клуб дыма с огненной сердцевиной поднялся над станцией, воздух вздулся гулом, скрежетом покореженного металла, криками. В лицо ударила горячая волна...

В течение двух длинных, страшных, измазанных в грязи и крови ночей Коробков добирался до расположения своей роты. Не успев прийти в себя, еще не доложившись о прибытии, у землянки наткнулся на старшину разведки Самохина, одного из первых искусственных вампиров секретной лаборатории, опытного бойца, считавшего себя вправе говорить всем "ты". Самохин обтесывал угрюмые, в рост человека, деревянные колья.

– Здражлаю, – буркнул старшина, не по уставу салютуя топором. – С первым боевым! – И сразу без перехода: – Докладываю: комроты объявил операцию "Липовый цвет". – Глядя на недоумевающего лейтенанта, пояснил: – Фрицы двух ванхельсингов против нас выставили. Нам поздно сообщили, полковая разведка профукала... Алексея Николаевича подстрелили. Вон там, – и старшина показал в направлении разбитой грунтовой дороги за холмом.

– Комиссара? – ахнул Коробков, услышав имя товарища по секции прикладной демонологии, где тот блистал знанием древних языков, русского балета и тонкостей превращения. – Как же..?

– Вечером прощаемся, – старшина отложил топор. – А сейчас пойдем со мной, товарищ лейтенант, помощь нужна, а свободных нет.

Схватив обтесанную лесину, Коробков поспешил за старшиной.

– Ольга наша... – на ходу быстро проговаривал старшина, – знаешь же Ольгу? Связистка которая... С нами на охоту напросилась, комроты одобрил. Сразу после прощания выходим.

Добравшись до подножия холма, прикрывавшего от наблюдения с немецкой стороны, Самохин остановился и саперной лопаткой взялся быстро копать рыхлую землю.

– Здесь поставим, – между делом мрачно говорил он, – комиссара-то наверху достали, он сюда отполз... Значит здесь и поставим. Ничего, ничего... – несколько раз с угрозой повторил старшина, копая уже довольно глубоко.

– А зачем это? Забор?

– Забор! Скажешь тоже... Это для ванхельсингов. Отловим, и – на кол, чтобы неповадно... Потому они на наш участок и не идут, – знают, что на остренькое присядут. А эти двое – отмороженные, зондеры...

Коробков вдруг отчетливо представил, как связанных пленников насаживают на кол, как ветер шевелит над мертвыми глазами выцветший чубчик.

– Страдает Оля, – прервал его мысли Самохин. – У них с Алексеем любовь была, эх... – Он утоптал землю вокруг заостренной деревяшки и на глазок прикинул вертикаль. – Но Ольга отомстит. Сама умрет, но отомстит жестоко, вот увидишь...

Прощальным желанием умирающего комиссара было увидеть выход теней из начала третьего акта "Баядерки".

На коленях упрошенные выступить, роскошным командирским самолетом доставленные в роту танцовщицы жались в стороне, шелестя переливчатым шелком балетных пачек. Моросящий дождик то начинался, то успокаивался. Под пригорком, где тени закончат свой путь, установили траурные носилки. Новая луна едва-едва обозначила свой бритвенно-острый серп, намокшие березки тускло отсвечивали голубоватым.

Аккордеонист сыграл первые такты. Стоя рядом с носилками, Коробков следил за лицом комиссара. Алексей Николаевич полулежал, опираясь на подушки, дышал с трудом. Серебро в крови убивало его, и комиссар держался только усилием воли.

Вдруг Коробков услышал принесенную ветром с немецкой стороны, ослабленную расстоянием музыку: с плачущими звуками аккордеона смешалась обреченная меланхолия губной гармоники. Звуки сошлись в мерцающем влагой воздухе, переплелись и неожиданно запели об одном: как мучительно больно уходить из этого жестокого, но прекрасного мира.

– Что я, вампир, есть без красоты? Без красоты я есть тля и нелепица, – вдруг слабым голосом произнес комиссар. – В красоте смысл жизни. Запомни это, лейтенант. – Комиссар скосил глаза в сторону Коробкова.

Последней в линии танцовщиц шла связистка Ольга. Губы ее дрожали, блестело залитое слезами лицо. Ольга и Алексей Николаевич обменялись тихими словами. Ольга наклонилась, чисто выполнив вертикальный шпагат, поцеловала любимого в губы, а потом вдруг, с отчетливым хлопком, вывернулась наизнанку и, оставив одежду на земле, взмыла в воздух серебристо-голубоватым в свете луны лебедем.

Птица летала кругами и кричала, вместе с аккордеоном и губной гармоникой вымаливая у Бога прощения – за все, что было сделано и не сделано, им и другими, на этой или на всех вообще войнах. Умоляла простить всех, за все, навсегда. Казалось, что земля и березовая роща вторят в мольбе хрипловато-надрывному лебединому голосу. Потом аккордеон замолк. Мелодия с той стороны тоже оборвалась на полуфразе.

– Все выше, и выше, и выше, – сумрачно и угрожающе запели в наступившей тишине выстроившиеся перед носилками вампиры в военном. – Стремим мы полет наших крыл...

Лежа в носилках, комиссар одними губами повторял слова ротной песни:

– И вечным достоинством дышит спокойствие наших могил.

Песне вторили пронзительные лебединые крики. Темнота колыхалась, как полог огромной, на пол-мира, командирской палатки.

"Это достойно, – думал Коробков, чей разум сейчас свободно охватывал и ночь, и серп молодой луны, и мокрый теплый воздух, – мы все делаем красиво и достойно."

На последних словах песни комиссар захлебнулся воздухом обступившей его влажной березовой рощицы, вздрогнул всем телом и отпустил себя в пустоту, а через секунду тихо-тихо распался, оставив в кучке жирного праха маленький хрящик, похожий на уменьшенную, сильно стилизованную фигурку висящей вниз головой летучей мыши. От жалобного вскрика Ольги заложило уши. Через мгновение растворились в темноте старшина Самохин с напарниками. За ними, надрывая сердце плачем, унеслась в ночь Ольга.

После полуночи, в страшное дорассветное время на немецкой стороне началась беспорядочная пальба, долго не затихавшая, а когда небо стало светлеть, над равниной пронесся жуткий, перешедший в хриплый сорвавшийся скулеж, вопль, а следом за ним – еще один, уже другим голосом.

Вернувшийся старшина был неразговорчив.

– Ну, как там..? – неловко спросил Коробков, после заката подловив старшину сидящим с самокруткой возле землянки.

– Да так.., – недовольно сплюнул прилипшую к губе махорку старшина. – Вот ты, пока до своих добирался, ты скольким там? шести-семи, сколько их было? белокурым гансикам кишочки выпустил, жилочки повытянул, детишек этих, отцами загнанных на войну, руками рвал и кровь лизал; ты же никому не станешь рассказывать, как это было? И не надо, об этом надо молчать, за такое убивать нужно. Вот только мы уже мертвы и суд человеческий над нами не властен. Так что правильно они против нас ванхельсингов выставляют, сволоту эту полумеханическую...

Коробков онемел от возмущения, но старшина остановил его движением широкой ладони.

– ...И правильно Ольга этих охотников на кол сажает, потому что это война, лейтенант, не прогулка, не состязание в благородстве, а кто – кого. Мы здесь стоим за наше, но прав будет тот, кто останется в живых и будет под сладкими липами девок мять и бутузов плодить... Не ты, во всяком случае, не я... И за это тоже кому-то надо отомстить.

Старшина замолчал, разглядывая тлеющую самокрутку.

– На вот тебе, – глядя в сторону, сказал он сквозь табачный дым, – на память. У одного в кармане нашлась, – и протянул Коробкову губную гармонику с потертыми деревянными боковинами.

В тяжелом состоянии духа Коробков всю ночь занимался делами: проверял заправку самолетов, в удачном вылете красиво сбил "мессера", наклеил на борт защитную афонскую икону взамен срезанной осколком, обедал и отдыхал. Уже к утру, в набухающем росой рассвете, направился в землянку.

Под раскидистой липой он заметил Ольгу. Освещенная мягким мерцанием перелетающих с места на место светлячков и гроздьями набухших новолунием соцветий, она сидела на траве с книгой, положив ногу на ногу. Увидев лейтенанта, быстро встала и бросила ладонь к виску.

– Вольно, – отмахнулся Коробков.

На плетеном шелковом шнурке на Ольгиной груди висел комиссаров хрящик. Заметив, что Коробков обратил внимание, Ольга прикрыла хрящик ладонью.

– Никогда Алешку не забуду, – сказала она. В ее голосе прозвучало столько нежной печали, что лейтенант, потеряв дар речи, смог только махнуть рукой и засопеть сквозь нахлынувшие слезы.

В штабной землянке телефонистка передавала в штаб полка донесение о ликвидации ванхельсингов: "Липового цвета собрано два... Повторяю, липовый цвет собран полностью, на вверенном участке липового цвета больше нет..."

Вынув из кармана гармошку, Коробков дунул в нее, прислушался к звуку и, неожиданно для себя, начал импровизировать на тему предрассветной ночи, сладковатого древесного запаха и мельтешащих светлячков. От соседней землянки ему подыграл аккордеон. Ольга отложила книгу и достала из самшитового футляра флейту. Старшина Самохин, прислонясь спиной к дереву, сладко томил кларнет.

Мелодия расширилась: теперь она велась о неизбывном безумии жизни, о том, что завтра кто-то, не дождавшись мира и счастья, умрет, и будет отпет верными друзьями. То один, то другой вампиры уходили в импровизацию и разум их сладко замирал перед величием выраженной в музыке гармонии.

Здесь, на маленьком отрезке длинного фронта, красота опять спасала мир!

После войны, в том месте, где возле березовой рощицы стояли траурные носилки, отлили из чистого золота и поставили скульптуру балерины больше человеческого роста, в вертикальном шпагате склонившейся в поцелуе к умирающему вампиру. А чтобы памятника не касались злые и жадные руки, в качестве предупреждения в землю вбиты два заостренных кола.

Итоги:
Оценки и результаты будут доступны после завершения конкурса
+4
22:32
644
08:24
+1
Вот это мясо… даже и не знаю, что сказать. Грешным делом, вспомнил «Соколиный рубеж», а потом понял, что зря вспомнил, потому что тут не лётчики, тут вампиры. Да это ли главное? Много красивостей, много условностей, трудно всё охватить в малом объёме. И любовь-морковь тут, и колы, и хрящики… чего только нет. Жаль, Кейт Бекинсейл нет. Очень уж она хороша.
03:30
Наверное, магреализма нет
14:57
Не начинайте текст крайне неудачным предложением.

> В черном небе появлялись и опадали безумные соцветия зенитных разрывов: прикрывающая транспортный узел фашистская артиллерия вела огонь по атакующим в ночи советским штурмовикам.

Прикрывающая вела огонь по атакующим. Какая гадость это ваше заливное с деепричастиями. То, что должно быть действующим, происходящим, стремительным и изменяющимся – глагольным, вы кастрировали и загнали в стойло полуприлагательных. Так нельзя, такие слова, фомирующие образ происходящего в данном случае могут быть только глаголами, либо не быть вовсе.
Например, так:
Безумные соцветия зенитных разрывов появлялись и опадали в черном небе. Фашистская артиллерия прикрывала транспортный узел, огрызаясь огнем на идущие в атаку советские штурмовики.
Хотя и так не очень. Штурмовиков бы как-нибудь вынести в третье предложение, а про артиллерию написать что-то дополнительно, буквально парой слов дорастить.

> Станция обозначилась внизу цепочкой фонарей и прожекторов.
Где звук? Самолет что, летит бесшумно?

> В свете уже горящей станции было видно, как охваченные ужасом от вида падающего на голову горящего самолета люди внизу в панике выпрыгивают из теплушек и жмутся к откосам.
Опять всякие крутые вещи описываете так, как будто у вас коровы на лугу пасутся.

Летчик – летучая мышь это круто. Не, без сарказма, не подумайте, прикольный контраст, а мне еще и Хеллсинг вспомнился.
Единственное, почему летучей мыши горячая волна бьет в лицо? Вы лицо это видели? Там задница, а не лицо. Кстати, немного матчасти – у мышек очень чувствительна перепонка крыла, они считывают ею потоки воздуха, так что, скорее всего, крылышками он все это почувствовал.

> В течение двух длинных, страшных, измазанных в грязи и крови ночей Коробков добирался до расположения своей роты.

А что мышой не долетел? Как Алукард – либо пешком нога за ногу, либо на самолете, третьего не дано?

> Прощальным желанием умирающего комиссара было увидеть выход теней из начала третьего акта «Баядерки».

Вот вокруг этого места все происходит очень ВНЕЗАПНО. То страдающая Оля, то прям на голову сыплются балерины. Балерины!

В общем, как тут выразились, мясо я люблю. Летчики-вампиры, балерины на фронте, весь этот модерновый гротеск и гротескный модерн. Фанфики не люблю, потому как вторичностью пахнет, как ты ее не отмывай, сколько поверх не навешивай, унутри все равно будет все тот же хельсинг, причем не улучшенная копия, а неубедительное подражание. Ну да вы и сами в курсе.
Не голос, явно.
15:23
Ох и сюжетец. Стойкий оловянный солдатики нашего времени и все та же балерина. Любопытно.
18:22
Подумалось — внезапно для магреализма… Ну для него-то может, а вообще вампиры и «хельсинги» в смеси с войной и балеринами как-то странно… Не уверена, что странно в хорошем смысле. Написано резко, за сюжетом следить неудобно.
18:43
Вот это даже комментировать не хочется. Нет, я всегда спокойно относился к подобным вещам. И про дроу, крошащих фашиков читал. Так и вампиры пусть будут. Но вот мысли во всем этом особой не увидел. Но более того — жанра. Это фэнтези. Чистое. Ну ок.
21:50
Чувствуется в рассказе особая атмосфера. Идея про летчиков-вампиров удивила. Читается легко и с интересом.
03:31
Дочитала с трудом. Что-то отталкивающее в тексте для меня. Идея скачет, нет, возможно она и есть в тексте, но я не уловила
07:07
+1
Это пародия. Поэтому гротеск совершенно оправдан.
Сюжет, а точнее, идея, неожиданна. Хотя… я что-то читал про полки оборотней во Второй мировой. Тоже стёбное, ведь это стёб, несмотря на некую трагичность сюжета. Думаю, это магреализм, потому что вампиры — герои фольклора, мифические существа. А вот ракеты — это уже не реализм и не магреализм. Это как бы ляп.
Написано годно. Умело. Разве что недостаточно изящно, на мой вкус. Но у меня впечатление от рассказа неплохое.
19:27 (отредактировано)
+1
Это как бы ляп.
Хм, это не ляп. Мне помнится, самолеты Як-7 вооружались в том числе реактивными твердотопливными снарядами, для краткости часто именуемые «ракетами» (снаряды имели ракетные камеры для топливных элементов). Если вы это имели в виду, конечно.
01:49
+1
Да?
Не знал, спасибо! Как-то ракеты и Великая Отечественная в сознании не стыкуются. Только «Катюши».
Ну тогда всё верно.
19:02
Рассказ-фарс. Местами — трэш и угар, а местами — внезапно, красивости. Но ни то, ни другое не дотянуто, ИМХО. Надо было всё-таки в одну сторону выкручивать.
Хотя отдельные места удались crazy
20:25
Всё сказанное — лишь слова одного читателя, ни больше, ни меньше. Не претендую на истину, пишу как увиделось и услышалось.

Работа о том, что выше жизни и смерти.
Об искусстве, то бишь)) Увы, в рассказе этому уделено такое мизерное количество символов, что оно чуть было не потерялось. Вообще, мне кажется, с сеттингом перемудрили. Может, я такой читатель странный, но мне в основном смешно было, потому что такой уровень пафоса, а потом – вампиры с ванхельсингами… Я за историю, что мёртвые там воюют, что балерины танцевали перед умирающим, что в финале песню жизни все исполнили. Но в другом сеттинге это бы смотрелось гораздо целостнее, гармоничнее, философичнее. И не терялась бы тогда центральная идея – о жизни, смерти и искусстве.

Что бы сделало рассказ лучше в моих глазах? Больше искусства в начале, чтоб красной нитью. И вампиров с ванхельсингами поменять бы на более тонкие материи))) чтобы шлейф загадочности и странности был.
21:47
+1
Поздно!
Но все равно.
Должен признаться автору.
Я проголосовал за вашу работу, симпатическими чернилами. pardon
Спасибо! Автор оценил! ))
08:46 (отредактировано)
+1
Очень понравилось смешение вампиров, фронта, балерин, красоты… вот этого всего. Спасибо! На длинных предложениях зависаешь иногда, но переделывать их — это сложно, можно поломать неуловимую присущую им атмосферу, аромат, вкус. :)
Насчёт того, что же он пешком шёл, а не долетел сразу. Возможно, он и летел, по ночам, днём отдыхал… Шесть-семь гансиков положил мимоходом. Всё в порядке.
К тому же вампиры искусственные, из секретной лаборатории, у них возможности могут быть меньше, чем у природных. Вообще роскошный сеттинг! thumbsup
21:16 (отредактировано)
+1
Спасибо за комментарий!
Про скорость я приблизительно думал так: скорость рукокрылых указывают разную, но в среднем пусть будет 100 км/ч как для летучей мыши. Скорость самолета «Як-7» примерно 500 км/ч., дальность полета примерно 800 км, то есть не более 1 часа в одну сторону. Следовательно, от места падения самолета до базы должно быть примерно 5 часов лета для летучей мыши. Но 1) это лето, а значит — ночи короткие; 2) надо питаться, и на это уходит ночное время; 3) надо проводить диверсии и вообще всячески мстить фашистам, и это тоже ночью. Итого, из 6-7 часов ночного времени в среднем 2,5 часа отдаем на полет до базы, а 3,5-4,5 часа — на диверсии и добывание пропитания. Я бы сказал: это реализм! smile)))
Что обратили внимание на сеттинг — спасибо! Мне кажется, такого еще нет (там же еще ванхельсинги-киборги! — я такого точно не встречал, да и читатели затрудняются указать на похожее).
22:35
+2
Не киборг-ванхельсинг, но робот-охотник на вампиров:



Трес Икс из аниме «Кровь триединства».
Эх, вот не успеешь написать как уже опередили (а я и не знал)! И все-таки, настаиваю, что у моих замечательных киборгов-ванхельсингов совсем другие тактико-технические характеристики. Например, губная гармошка с таинственными звуковыми волнами и особенное ружье в средневековом стиле с серебряными пулями, вымоченными в слезах Брунгильды. Просто никто еще аниме не нарисовал… )
Мясной цех