Валентина Савенко

Чудотворная икона

Чудотворная икона
Работа №192

На юго-востоке Трансильвании, словно клин, с севера на юг прорезают Карпаты горы Пьятра-Крайулуй. Сложены они древними известняками. Порода здесь сплошь изъедена пещерами, словно ноздреватый сыр. С запада, где набирает силу поток могучей Дымбовицы, склоны особенно крутые, с востока - более пологие. Там, неподалёку находится знаменитый перевал Бран с замком, охраняющим путь в Валахию. У подножья хребта зеленеют раскидистыми кронами пышные буковые леса, выше темнеет густой ельник, а дальше простираются пестрые луга, где разномастные травяные подушки чередуются с чахлым низкорослым кустарником да серыми или белыми скальными выходами. Каждое растеньице здесь пускает упругие волокнистые корни глубоко в бедную почву, прорываются они через щебень и галечник, дабы ни порывистый ветер, ни быстрые воды, ни ползучие ледники не смогли выкорчевать их из грунта. А надземные побеги все сплошь невысокие. Во второй половине лета глаз радуют пурпурные венчики местного вида гвоздики, пушистые белые эдельвейсы, яркие пучки цветов жёлтой горечавки.

Травы в Пьятра-Крайулуй сочные и питательные. А потому издавна выгоняли люди на местные угодья скот. Едва весеннее солнце растопит снег, собирают пастухи овец со всей деревни и отправляются вверх через леса к высокогорным лугам, где встают лагерем и остаются всё лето. А с наступлением холодов откормившихся животных с новым густым руном возвращают в родные стойла. Много опасностей подстерегает крестьян на диких склонах. В чаще обитают медведи и волки, рыси и свирепые кабаны. Каждую ночь над кряжем разносится протяжный горестный вой, от которого сердце замирает, а кровь стынет в жилах. Старики с давних пор говаривали, будто не только серые хищники поют во тьме, зову их вторят вырколаки, приколичи, злокозненные стригои и духи всех, сгинувших вдали от дома.

Некогда на северных отрогах Пьятра-Крайулуй в полудне пути от Рышнова была деревенька Кодроши. Спряталась она на обширном уступе промеж буковых и еловых лесов. Вела туда лишь тропинка одна, петлявшая вдоль скал и каменистых отрогов. По ней едва могла проехать одна телега. Жили в деревне валахи.

Исповедовали сельчане православную веру. И хоть была она гонима венгерскими королями, не смогли её искоренить ни угрозы, ни сладостные обещания, ни суровые законы. Сначала поставили поклонный крест, а затем уж и церквушку деревянную всем миром справили. Только вот во времена государя Уласло II беда пришла. Как-то ночью, когда все спали, загорелся деревенский храм, вспыхнул, что сосновая хвоя. Вмиг огонь весь сруб охватил. Тушили пожар долго, до самого утра. Уж не желали спасти постройку, боялись, как бы пламя на соседние дома не перекинулось. Все сошлись во мнении, что дело тут нечисто. Видимо учинили злодеяние стригои.

А когда уже на следующий день разгребали пепелище, то под обугленными брёвнами икону нашли - святого Николая. Одна она из всего убранства осталась. Конечно, досталось образу: подпалины кругом, краски потускнели, гарь и копоть глубоко въелись - не отчистить. Однако решили его в новую церковь перенести в память о старой.

Возвели храм больше прежнего, и просторнее, и светлее, и краше. А икону ту на северной стене повесили. Вскоре отметили сельчане, что всяк немощный, кто перед образом из пожарища помолится, от недуга излечится. Слепые начинали видеть, глухие - слышать, лихорадочные не тряслись от озноба, лентовики исторгались, проходили боли в вертлугах, прекращалась чахотка, язвы очищались от ихора и затягивались сами собою.

И хоть стояла Кодроши в стороне от проезжих путей, да и своротку на неё отыскать было непросто, а сама тропа петляла промеж скал, древостоя, обрывов и курумников, потянулся в деревеньку православный люд со всего Семиградья: кто с подагрой, кто с золотухой, кто с сухоткой, кто со сглазом, кто с нарывом, а кто и с душевным недугом. Каждый немощный становился перед ликом Николая Угодника, горячо молился, а после оставлял приходу щедрое пожертвование. В тот же миг страждущие начинали идти на поправку, а на исходе пяти дней полностью проходила хвороба, и возвращался домой паломник полностью здоровым, повсюду преумножая славу чудотворного образа.

Дошли вести об исцелениях и до унгровалахийского митрополита в городе Куртя-де-Арджеш. Послал он в Кодроши диакона Фабиу Кожока, дабы тот самолично взглянул на икону, собрал все свидетельства и доложил почтенному архиерею, что ему удалось разузнать.

Поскакал Фабиу по торговому пути до замка Бран, а оттуда свернул на запад, к хребту Пьятра-Крайулуй, долго петлял он по горным дорогам, быстрые ручьи да буреломы преграждали его путь, упавшие со скал валуны скрывали тропку, несколько раз доносился из чащи рёв матёрого медведя, а с наступлением сумерек пронзительно завыли волки. Наконец после двух дней пути из Валахии, к ночи, добрался диакон до деревни, принял его местный священник, отец Серджу. Хотел было гость тот самый образ посмотреть, да хозяин его отговорил, дескать поздно уже, нечего после заката в церковь ходить, завтра увидим.

На утро пошёл Фабиу в храм, красивый бревенчатый, не в каждой деревне такой увидишь, в Трансильвании уж тем более. На деньги паломников добротный забор поставили и ворота резные. Показали ему икону чудотворную. Потемнела доска от пожара, края изрядно обуглились. Сажа напрочь въелась - не оттереть. Сам лик святого тусклый какой-то, нечеткий, неприятный на вид. И очи глядят недобро, видимо, сильно черты копоть исказила. Хотел диакон было помолиться, но вдруг что-то странное почуял, непривычное. Неужели отвращение к святыне? Нет, быть такого не может. Перекрестился наскоро, да глаза отвёл. Тут отец Серджу разговором отвлёк. Тем временем один за другим потянулись в дом Божий прихожане. Странное дело, все как один образ Николая стороной обходят. Никто перед ним не кланяется, ниц не падает, и будто бы вообще стараются не глядеть на него селяне.

Тут спросил Фабиу настоятеля, нельзя ли поговорить с теми, кто от хворей Божьим промыслов исцелился. Стушевался тут же святой отец, глаза забегали, будто испугался чего. «Нет, - отвечает, - сейчас нет никого из них в деревне. Кто стада на горных лугах пасёт, кто на заработки в Рышнов и Кристиан подался, кто на торжище в Брашов отбыл».

Тогда пошёл диакон по деревне, побеседовать с крестьянами да про чудотворную икону разных историй послушать. Снова удивился он. Никто об уцелевшем в пожарище образе говорить не желает. Рассказывают все одно и то же, дескать многие исцеляются, но сам я здоровьем обладаю отменным, к помощи иконы не прибегал. Меж тем заметил Фабиу старуху с узловатыми пальцами да спиной горбатой, что краем улицы с корзиной брела и на клюку опиралась.

- Бог в помощь, бабушка.

- И тебе внучек.

- Дай помогу тебе с твоей ношей.

- Помоги-помоги, сердечный. Дом мой недалече уже. Вон в ста шагах будет.

Взял диакон корзинку и понёс.

— Вот, смотрю я, стара ты, бабушка, пальцы твои костоедой скрючило, да и спина не разгибается совсем. Ходить тебе больно. А у вас в церкви икона чудотворная висит, что всех немощных исцеляет. Почему не сходишь, иконе той не помолишься?

- Ох, что ты, внучек, беды мои не от болезни какой, а от старости. Вот меня к земле-то и клонит. Долго я уже траву топчу, давно изошёл мой срок небо коптить. Не поможет мне никакое исцеление. Если уж о чем молить Всевышнего буду, так о скорой кончине, чтобы быстро Богу душу отдать, обузой никому не быть.

Ничего больше не сказала более крестьянка, а как до дому её дошли, взяла корзинку и даже не попрощалась. Совсем голову повесил Фабиу. Как же про икону-то правду узнать? Неужели пустые слухи всё то, что про неё рассказывают? Воззвал он тогда к Господу да святым Петру и Павлу. А как молитву дочитал, на самом краю деревни оказался. Смотрит: мазанка неказистая на уступ скалы навалилась. Стрехи все рассохлись. Крыша травой и мхом поросла да мелким кустарником. Вдруг низенькая дверка распахнулась, а из проёма старичок выглянул, воровато кругом поозирался и диакона к себе поманил.

Прошёл Фабиу внутрь, чуть головой о притолоку не стукнулся. Указал ему хозяин на лавку, сам на другой пристроился и такую речь повёл:

- Знаю-знаю я, зачем ты в Кодроши пожаловал. Хочешь про ту самую икону узнать. Только никто тебе ничего не расскажет, кроме меня. Правду они скрывают, горькую правду. Как ту икону нашли, я сразу сказал, что не место ей в новой церкви. Да только кто меня послушает? Как её из пожарища достали отец Серджу это чудом объявил, дескать потому-то её огонь и пощадил, что нам она потребна будет. Я же, взглянув на неё понял: не та икона-то. И дело не в саже, и не в углях, и не в потемнении красок. Выражение лица у святого другое. Прежний благостно смотрел, с любовью. А нынешний глядит лукаво, будто обмануть собирается. По мне, так прежняя икона, как и остальные сгорела, а эту те самые стригои подбросили, что церковь запалили. Все те исцеления лишь горе принесли. Ты спрашивал, где те, кто от немощи избавились. Так я скажу тебе. На погосте они. Все там, все до единого.

- Как так? - воскликнул дьякон.

- А вот как. Ты слушай лучше. Жила здесь в Кодроши Ликуца, вот только Бога чем-то прогневала. Сын её чахоточным вырос. Тощий и серый, губы синие, а под глазами тёмные круги. Два шага шагнёт - задыхается. Даже лежать не мог, только полусидел в кровати, всё в его груди клокотало и свистело. Как кровью харкать начал, повела его мать в церковь, почти на своем горбу и принесла. Пал он перед иконой ниц. Как начал молитву творить, закашлялся, кровь у него горлом пошла. Думали: всё, тут вот Богу душу и отдаст. Но нет, успокоился вскоре. Смотрим - дышит. Домой бедолагу дотащили. С того дня парень поправляться начал. Свисты в груди прошли, лежать начал, выспался первый раз за год. А дальше ходить стал, есть сам и пить. Лицо бледным сделалось, потом и вовсе румянец появился. Ликуца на него не нарадовалась. А сам он шутить начал: «Вот силушки наберусь и к Дойнице-хохотушке посватаюсь». Только вот и сорока дней не прошло, как ночью вновь начал кашлять бедняга. Вмиг побледнел и снова харкать кровью стал. Под утро отмучался. А через полтора года и мать за ним в могилу последовала. Не смогла горя пережить.

Другой случай был. Жил у нас Маноле, обжора и выпивоха. Благо, Господь его хозяйством хорошим наградил, да сыновьями крепкими. Вот только всё, что ни выручат за свои шерсть и кожи, всё тратил Маноле на вино да еду. Ел в три горла и пил без меры. Растолстел мужик, брюхо наружу из-под рубашки выкатилось, щёки обвисли. И вот начал у него после каждого застолья живот болеть, да так сильно что иной раз по три дня с постели встать не мог. Рвота и понос мучали. Кожа бледнела, на лбу испарина выступала. Но Маноле всё неймётся. Отлежится, полегчает ему, и уже через неделю опять за своё принимается. Время шло, болеть он стал дольше и всё тяжелее. Глаза пожелтели, живот раздулся, будто бурдюк с водой, а ноги и руки, наоборот, тонкими сделались, усохли. Когда ходить уже совсем тяжело стало, отправился Маноле в церковь, припал к иконе, об исцелении попросил и в грехе чревоугодия повинился. В тот же день ему полегчало: дышать стало легче, боль в животе прошла, глаза от желтизны очистились. А через несколько дней и живот спал, и силы вернулись. Начал Маноле опять есть-пить по-старому, только теперь перед трапезой всегда Николая Угодника поминал. Прошёл месяц, прошёл второй, и сделалось бедняге снова худо. Живот распух совсем и сделался, как у жабы. Уже не только глаза, а вся кожа пожелтела, а тело синяками покрылось да пятнами красными. Ноги отекли да так, что кожа треснула, а оттуда сукровица сочилась. Раза три носили его сыновья в храм перед иконой помолиться. Но становилось старику только хуже. Вот как-то под утро рвота у него началась кровавая, долго промучался, пока собственной кровью не захлебнулся.

Или вот ещё. Жила у нас как-то Ралука. Красивая была девка, волосы чёрные, как уголь, волнистые, локоны тугие. Лицо приветливое, губы алые, глаза добрые и ямочки на щеках милые. Походка ровная, точно у королевны. Работу любила, всегда матери помогала и бабке старой. А шила и ткала всех лучше. И жених сыскался ей, красавец Михай, высокий парень ладный. Хозяйство у него большое, но со всем управлялся. За что ни возьмётся, всё прибыль приносит. А танцевал он, как сам Фэт-Фрумос. Два года прожили они вместе, да только Господь им ребёнка не дал. Уж и отвары трав всяких пила Ралука и обряды должные соблюдала, а детей всё не было. Стал её муж укорять, дескать зря я тебя взял такую бездетную. А она уйдёт в горы, сядет на бел камень да ревёт в голос. Стала она чудотворной иконе молиться. Каждый день перед ней к помощи Божией призывала. И вот поняла Ралука, что ребёнка под сердцем носит. Михай рад был радёшенек. На следующий день в Брашов съездил и серьги жене серебряные купил. Всё для неё делал, любую прихоть исполнял. А как пришлось Ралуке рожать, так занемогла она. День рожает, второй пошёл, а разродиться никак не может. От боли кричит, в лиходадке бьётся. За бабкой повивальной Михай поехал, а как вернулся, отошла уже Ралука в мир иной. А бабка сказала, что ребёнок поперёк в утробе встал и родиться не смог, только ручка его наружу высунулась. С тех пор не мог себе места найти Михай, всё себя в смерти жены винил. А потом вроде бы отлегло, притупилось горе. Вот однажды поехал он в Рышнов мешки с шерстью на рынке сбыть. А потом мать его случайно увидела: лежат мешки там, где лежали. Почуяло сердце недоброе. Людей созвала. Побежали искать его. Недалеко ушёл Михай. В трёх милях от Кодроши на дне ущелья его нашли бездыханного.

Другой случай расскажу. Жил у нас кузнец Мирча. Вот только этой зимой помер. Был у него сын Раду, в беспамятство впадавший. Иные говорили, будто бесноватый он. Иногда несколько недель ходит нормально, всех узнаёт, матери с отцом по дому помогает. А потом вдруг начинает по полу кататься, выть по-звериному, родных пугаться, на людей нападать, по деревне носиться, дар речи теряет. Скрутят его да на лавку положат, пока не успокоится. Мог по несколько дней, а то и целый месяц в безумии провести. И чем дальше, тем чаще такое с ним случалось. Вот раз затянулось его помешательство. Уже больше месяца на лавке лежит лицом вниз да стонет, а придёт кто к нему, так с кулаками броситься может. Тогда отнесли Раду отец с матерью в церковь, перед иконой положили. «Молись!» - говорят. Затих парень. А потом разум к нему вернулся. Молиться начал. Тут родители сами рядом с ним на колени пали и возблагодарили Господа и Николая Угодника. Два месяца пребывал Раду в своём уме. Давно не бывало такого. Весел стал, незлобив, учтив, улыбаться начал. Думали: прошёл недуг совсем. И вот как-то незадолго до рассвета встал Раду с кровати, взял нож, да заколол мать и младшего брата. И отца зарезать хотел, да тот из дома выбежал и в сарае заперся. На шум народ сбежался. Видят: идёт Раду, вся одежда в крови, а в руке нож, глаза остекленели, лицо, как полотно, бледное, рот полуоткрыт. Подошёл он к амбару, поднатужился и сорвал дверь с петель. Откуда только силища такая взялась? Мирчу увидел и нож для удара занёс. Отец же вилы схватил. «Не подходи! - кричит, - Убью!». А Раду знай себе идёт шаг за шагом. Мирча легонько оттолкнуть его решил, да тот захрипел и бросился. Тогда размахнулся отец, да и всадил сыну вилы прямо в грудь. Тот ещё пару раз ударить пытался, а потом рухнул наземь и дух испустил. Тут и отец рядом упал. Два месяца потом от горя отойти не мог. Да и после не прожил долго, года не прошло, как умер.

И другие случаи рассказал дед Фабиу, да сильно горестно их все здесь пересказывать. Как несколько смертей прошло, заговорили люди, что все чудеса иконы подпаленной бедой оборачиваются. Хотели её из церкви убрать, да отец Серджу не разрешил. Слишком он падок до серебра оказался. Раз паломники в деревню пошли, так пусть хотя бы денег на приход побольше скопить да колоколенку отстроить. Не все его поддержали, но многие. А сейчас уже и паломников меньше стало, видимо люд православный в других деревнях понял, что все те исцеления суть от лукавого.

- Спасибо, дедушка. - сказал Фабиу, - Сослужил ты мне службу великую. Благодарствую. Как хоть зовут тебя, старче?

- Рассказал я тебе всё не для тебя, а, чтобы ты икону ту нечистую из церкви нашей убрал. А как звать меня, о том не беспокойся.

Пошёл диакон в храм снова. Перед иконой встал. Долго на образ глядел. И тут показалось ему, будто и на него самого в ответ смотрят. Почуял Фабиу недоброе. Снял он икону со стены, капнул на лик воды святой – задрожала икона в руках, затряслась.

Тут отец Серджу в церковь вошёл.

- Что ты делаешь?! – закричал.

- Всё я теперь про икону вашу знаю, правды ты от меня не утаишь, стяжатель ты окаянный!

- Дай сюда! – заорал священник и давай икону у Фабиу из рук выхватывать.

И случилось так, что упала икона и о плиты пола ударилась, а от неё большой кусок левкаса откололся. Смотрят, а под ним другой красочный слой обнаружился. Очистили его, а там сам дьявол в аду нарисован с рогами да копытами. Сидит и клыки острые скалит. А вкруг его надпись: «Кто мне молиться будет, всяк мёртвым падёт и других с собой заберёт».

Повинился тогда отец Серджу, покаялся, дескать не знал и не думал, а блеск серебра ему глаза ослепил. Велел тогда он развести во дворе церкви костёр, жителей деревни созвал и про случившееся поведал. Бросил он в огонь икону и крестным знаменьем себя осенил. В тот же миг дым до небес поднялся, ветер налетел, волки в горах взвыли, небо тучами заволокло и ливень начался, будто попытался лукавый пламя затушить. Тогда пали крестьяне ниц и горячо Господу взмолились. Просияло небо, а образ нечестивый в пепел обратился.

Когда отец Серджу диакона Фабиу провожал, то спросил он гостя:

- А кто тебе о судьбе исцелившихся рассказал?

- Да старичок маленький, что на краю деревни живёт.

- Тот самый, у которого дом на скалу навалился? – удивился священник.

- Да, тот самый.

- Так то же Петру-вдовец. Он в начале прошлой седмицы Богу душу отдал. Последний он, кто у иконы той исцеления просил. В прошлом году его удар хватил, нога отнялась, лицо перекосило. После молитвы стал лучше прежнего ходить. А второго удара пережить не смог. Сам отпевал старика.

После событий тех Кодроши и года не простояла. Сгорела напрочь в безлунную ночь. Многие люди в огне погибли. Говаривали одни, будто стригои её подожгли, иные же, что Господь грешников за сребролюбие покарал. Люди кто куда разошлись, не пожелали на проклятом месте жить. А отцу Серджу в служении запретили, сослали его в монастырь до конца дней грехи замаливать. 

Другие работы:
+1
16:12
311
01:01 (отредактировано)
-1
Опять-двадцать-пять-за-рыбу-деньги! Снова этот спор: фантастика-не фантастика. Не буду спорить. Уважаемый(ая) автор! У вас там в(на) Карпатах разве нет каких-нибудь церковных сайтов, чтобы печатали такие рассказы? Ну, у нас наверняка есть. Только надо обращаться в РПЦ. Если зазорно, можно было послать этот рассказ баптистам. Они есть везде и поддерживают нормальные отношения со всеми конфессиями. Но при чем здесь конкурс фантастики?
Ну, икона левая. И что? Да, бывали сатанистские движения, когда первым слоем на иконах изображали дьявола, а вторым рисовали святых. Но это исторический факт! При чем здесь фантастика, а тем более этот конкурс? Извините, но дальше я вынужден написать так: АДМИНИСТРАЦИЯ!!! Оградите конкурс от ЭТОГО!!! P.S. К автору территориальных претензий не имею.
13:41
+1
В чём-то я согласна с отписавшимся выше критиком, но есть одно но. На мой взгляд у рассказа совершенно другой недостаток. Тут по классике — не так важно, что ты пишешь, важно как. Так вот, из подачи хороши только описания природы. Дальше автор, что называется, не показывает, а рассказывает. Повествование идёт не через главного героя. Он вообще не раскрыт.
Я бы рекомендовала автору почитать Гоголя. Там тоже в текстах сильный религиозный мотив (вечера на хуторе, Вий). Но прошу обратить внимание, как он это подаёт. Как вводит и ведёт персонажей. Им сочувствуешь, сопереживаешь. Здесь же все персонажи — чистые функции.
Думаю, если бы автор сумел подать и раскрыть персонажей, критик, высказавшийся выше, не был бы так критичен и категоричен.
13:47
Тогда отнесли Раду отец с матерью в церковь, перед иконой положили. «Молись!» — говорят. Затих парень. А потом разум к нему вернулся. Молиться начал


автор… вы б икону да в студию! а вдруг тут многие исцелятся и перестанут писать графоманские рассказики!
Омограф
14:13
По структуре и сюжету — типичный детектив. Есть предыстория (обретение иконы), загадка (чудеса, растущая популярность), появление сыщика и разгадка. То, что разгадка — мистическая, плохо стыкуется с жанром детектива, но для фантастики нормально.
Жирнющий минус в том, что предыстория фактически ложная. Икона не лечит, а калечит, местные от нее нос воротят, а популярность давно сошла на нет. Стало быть, ни загадка, ни разгадка не удались. Рассказ, соответственно, тоже.
При этом язык очень неплох. По мне, многовато описаний для малой формы. На первых абзацах уснуть можно, да и с пересказом «чудес» переборщили. Трех эпизодов хватило бы с головой, а тут — будто написали с запасом и не смогли выбрать лучшее.
Белла
11:20
Автор прислал рассказ не на тот конкурс. Отмечу, что рассказ написан грамотно, удачны описания гор, природных ландшафтов, ясно представляешь икону, жителей того времени. Но тематика очень спорная и отдаёт ересью.
Белла
11:33
Автор выслал рассказ не на тот конкурс. Должна отметить, что рассказ написан грамотно, красочно и ярко описаны места, где происходит действие. Отчётливо представляешь икону и жителей, возможно, выдуманной местности. Вопросы, которые поднимает автор не касаются фантастики, даже философии или теософии.
Белла
11:37
-1
Модератор!
12:53
Мда. Нашел мужик шапку, надел ее — а она ему как раз!
18:23
Не нашел, а купил. И не шапку, а шляпу. Что за неуважение к классике?)
Илона Левина