Светлана Ледовская №2

Кольцо Лауры

Кольцо Лауры
Работа №351. Дисквалификация из-за отсутствия голосования

Весь август в маленьком южном городке, окруженном зелеными холмами, был жарким. И, может, потому в нем дни были тихи и безмятежны, что в полуденный зной редкие прохожие встречались на улице. Над старой площадью плыл горячий воздух – вязкий, как патока, который стекал с раскаленного неба и лип к крышам больших и малых домов. Когда-то этот милый городок был крошечным селением поволжских немцев. В жарком воздухе из вытянутых распахнутых окон немецкой кирхи лился удивительный певучий звук. Не то гобоя, не то флейты, не то клавесина… Мелодия сменялась плавными полутонами, то затихая, то нарастая вновь – могучая, таинственная, чарующая.

Достаточно было остановиться у одного из окон, встать на цыпочки и вытянуть шею – взору любопытных глаз открывалась панорама. Алтарь с его неизменной атрибутикой, рядом – белоснежная кафедра для чтения пасторальных проповедей, обращенная в просторный зал, в котором стройными рядами расставлены длинные скамьи. От ослепительной белизны, царящей в церкви, даже глазам с непривычки становилось больно.

Справа над рядами белоснежных скамеек исполином возвышался огромный деревянный короб с трубами. Такой же белый, как и все вокруг. Это орган, получивший здесь прописку еще в начале века. Грациозный, как и подобает быть его величеству королю музыкальных инструментов, он стал главным атрибутом всех церковных богослужений и светских концертов, на которые съезжались зрители со всего городка.

Те, кто впервые оказывался здесь, по обыкновению с интересом разглядывали лес высоких труб, тянущихся к закругленным сводам старинной кирхи. На их серебристой поверхности причудливо играли лучи солнца, бьющие в окна. Всего в органе тысяча двести труб, многие из них спрятаны внутри короба и не видны постороннему глазу. Большие – в три метра высотой, маленькие – совсем крошечные, в несколько миллиметров. Одна труба – одна нота. Все вместе образуют единый оркестр, сотканный из певучих, красивых и свободных голосов - нежных, тонких, высоких, густых бархатных и насыщенных басовых. За двухярусной клавиатурой сидела молодая белокурая женщина. Кантор кирхи. Она руками перебирала клавиши, которые соединены с трубами. При этом с усердием нажимала на массивные педали под клавиатурой - они давали низкие басовые ноты.

Вдруг кантор заметила, что мелодия звучит не так ярко, сочно и насыщенно, как должна. Она стала прослушивать каждую трубу. Раз за разом, при нажатии клавиши одну за другой, звук становился тише, глуше. Кантор дошла до средних тонов, вместо которых раздался сначала прерывистый писк, а затем шипение, словно в органном коробе затаилась разъяренная гюрза и готова вот-вот напасть на всякого, кто приблизится к ней.

- Снова нужно вызывать настройщика, - печально вздохнула кантор.

Слова ее слышали тысяча двести труб и будто ожили, издав пронзительный стон. Недаром говорят, что орган – он, как живой организм, все понимает, чувствует и точно так же расстраивается, когда дела совсем плохи.

- Только бы снова не пришел тот мастер, что был здесь в прошлый раз, - зашептала труба, звучащая гобоем.

- Только бы снова он не начал стучать по нам своим молотком, - застонали трубы, звучащие скрипками.

- В прошлый раз этот варвар наступил на мою сестру, - возмутилась маленькая труба, звучащая флейтой. – Ее даже не запаяли, а оставили лежать на деревянной дощечке, словно никому не нужный кусок железа.

- Мы не пустим его в наше жилище, - заворчали большие басовые трубы. – Он выломал дверцу, когда пытался к нам подобраться. Теперь через огромную щель на нас дуют сквозняки.

И только целый ряд труб на втором ярусе зловеще шипели – они не могли вымолвить ни слова, потому что их оловянные глотки были полны серой пыли.

В белоснежный зал кирхи вошел пастор. На него смотрели испуганные глаза кантора.

- Инструмент расстроен, - отчаянно произнесла она. – Скоро концерт. Придут сотни людей послушать орган. Нужен настройщик, и как можно скорее!

- Он был здесь всего месяц назад, - удивился пастор. – Неужели он плохо справился со своей работой?

Кантор пожала плечами:

- Это баянист, не настройщик вовсе. Но других ведь не было. И нет.

Кантор закрыла лицо руками и горько-горько заплакала. Большой концерт, на который должны съехаться много людей, грозил провалом. Билеты все раскуплены. Пастор подошел к женщине, обнял ее за плечи и тихонько произнес:

- Не печалься, дочь моя, мы что-нибудь придумаем.

Орган остался в полной тишине один в огромном зале. За окнами пропало солнце – его закрыли набежавшие откуда ни возьмись огромные серые тучи. В распахнутые окна подул сильный ветер. Вихрем он снос партитуру, оставленную кантором на кафедре. Листы, исписанные нотами, разлетелись по церкви, танцуя в печальной аллеманде под белоснежными сводами, а затем, шелестя, опустились на оранжевый пол, вымощенный обожженным кирпичом. И только барабанные дроби капель дождя по карнизу нарушали гулкую тишину.

***

Утром на старую площадь брызнули лучи солнца, поднявшегося над холмами маленького городка. В траве бриллиантами мерцали капельки росы, в которых отражалась шоколадная маковка церкви. На шпиле в медленном вальсе кружился флюгер. Под красными лепестками черепицы шелестела листва пирамидальных тополей.

Внизу на гранитном крыльце стояли пастор и кантор кирхи. Из черной машины, остановившейся у входа, вышел мужчина в черном пиджаке. В левой руке он держал увесистый саквояж – такой же черный, как и его пиджак. Темные волнистые волосы, сквозь которых белели седые пряди, покрывала черная шляпа. Самым выдающимся на его покрытом мелкими морщинками сухом лице был высокий нос, на котором сидели очки с грубой черной оправой. Сквозь прозрачные стекла на пастора и кантора смотрели голубые, как чистое озеро, глаза. Когда он улыбался, уголки его рта так причудливо приподнимались, что, казалось, достают до самых ушей. Он был совсем не похож на местного жителя. Элегантный, статный, высокий – его манеры и внешний вид выдавали в нем что-то заграничное. Впрочем, он и был иностранцем – настройщиком органов из Германии.

- Добры ден! – с немецким акцентом поздоровался иностранный гость. – Я прибыть в ваш город по приглящению бургомистра, чтобы лечить его величество.

Пастор пригласил настройщика в церковь. Он оглядел помещение и остановил свой взгляд на органе.

- Это он себе плохо чувствует? – спросил немец, глядя на короля инструментов.

- Он – наше дитя, - ответила кантор. - Ему нездоровится, и мы очень взволнованы: скоро концерт. Наверное, внутри много пыли. Почистить сами мы не решились – слишком нежный инструмент.

- Порядок, - успокоил немец. – Сейчас мы посмотреть, что с ним не так.

Забеспокоились тысяча двести труб, увидевшие гостя, который раскрыл свой саквояж, достал из них белые перчатки и железки.

- Только бы он не стал по нам стучать, - заверещали трубы-скрипки.

- Пусть он оживит мою сестру, - взмолилась одинокая труба-флейта.

- Уберите сквозняки! Зимой нам очень холодно! – просили басовые трубы.

И только ряд труб на втором ярусе, забитые пылью, по-прежнему молчали.

Немец сперва сел за кафедру и взял несколько аккордов. Он покачал головой, громко цокая при этом – средних регистров почти не было слышно.

- Придьется заглянут внутр, - сказал немец. Он надел перчатки, сменил пиджак на рабочую куртку, взял инструменты и стал обходить орган по кругу. Кантор и пастор удивленно наблюдали за происходящим. Настройщик нашел дверцу, в которой виднелась большая трещина. С прищуром он посмотрел на кантора и ухмыльнулся. При помощи молоточка и отвертки он аккуратно вскрыл дверь. Его взгляд выхватил из темноты лишь несколько деревянных ступенек. Немец достал из кармана пиджака фонарик и нажал на кнопку. Луч озарил большой проспект из сотен труб, разделенных двумя ярусами. Мастер поднялся по лестнице на верхний ярус и боком стал пробираться сквозь узенький проем. Он шел медленно, стараясь не задеть трубы, при помощи фонарика внимательно осматривая каждую из них. Немец приблизился к запыленным трубам. На их стенках лежал очень плотный серый слой – такой толщины, что пыльные комки свисали по краям оловянных горловин. Рядом с трубами поменьше настройщик увидел запыленную маленькую трубку – один конец имел неровные края, словно ее погнули и оторвали.

В толще пыли он заметил предмет, блеснувший в свете фонарика. Что это? Крошечная деталь, случайно закатившаяся между труб?

Мастер вынул из другого кармана пиджака металлический прут, нагнулся и вытянул руку, приблизив конец прута к сверкающему предмету. Он оказался круглой формы с большим ушком, поэтому немец без труда подцепил его и аккуратно вытащил из глубин яруса.

Это было кольцо. Настройщик спустился с яруса и подошел к окну. При хорошем освещении можно было разглядеть кольцо в деталях: оно было золотым с выгрированной на ободке надписью на немецком языке «Клаусу с любовью от Лауры».

- Драгоценный пыль в вашьем орган, - заметил мастер.

- Откуда это кольцо могло взяться в инструменте? – удивилась кантор.

- Я знаю! Я знаю чье это кольцо! – неожиданно воскликнул пастор. – Его обронил один из строителей органа. Когда инструмент привезли из Германии, он был разобран. Собирать его приехали немецкие мастера. Они трудились три дня. А когда работы были завершены, один из строителей заметил, что потерял кольцо, подаренное ему супругой. Долго искали украшение, строители не по одному разу заходили внутрь органа, казалось, исследовали каждый уголок, но кольца так и не нашли. Клаус тогда очень сильно расстроился, ведь оно было символом их вечной любви с Лаурой. Такое же было и у Лауры, только с дарственной надписью от Клауса.

- Надо непременно вернуть кольцо владельцу, - сказала кантор.

- Это невозможно, - вздохнул печально пастор. – К сожалению, они оба трагически погибли. Спустя несколько дней, после того как он вернулся в Германию…

Повисла тишина. Все трое смотрели на кольцо.

- Так пусть же оно остается в кирхе, - предложил немец.

- И станет напоминанием о верности для молодых влюбленных, которые венчаются у нас, - согласился пастор.

- А я пожьялюй вернус в орган – там меня ждет еще очен много работы, - педантичный немец стряхнул с рукавов пыль, прихватил с собой щетки, кисти и принялся за дело.

Через два дня орган был готов к выступлению.

***

В день концерта в кирхе яблоку негде было упасть: зал был полон гостей, которые съехались со всего городка, чтобы услышать сочинения Баха, Гайдна, Шуберта и Генделя в исполнении «помолодевшего» короля инструментов.

Над площадью зажглись вечерние огни. С холмов в распахнутые окна дул свежий легкий ветерок, наполнявший воздух прохладой. Его пропитывали десятки мощных серебряных голосов - флейт, скрипок, виолончели, арфы… Гулкие своды еще больше усиливали набегающие, сочные аккорды; они летели вверх под купол, озаренный тысячами свечей позолоченных люстр, и не успевали затихнуть – на смену им поднимались новые звуки.

- Теперь я не одна, нас двое! – ликовала труба-флейта, рядом с которой пела ее сестра – настройщик вернул ее на место.

- Мы стали звонче и еще прекраснее! – радовались трубы-скрипки.

Колокольным звоном грянули трубы средних регистров, еще громче загудели нижние басовые. Мощные звуки разрывали воздух, наполненный ароматом белых лилий, но затем становились глуше и нежнее. Тонкой органзой они обволакивали столешницу у алтаря, где на лиловой бархатной подушечке лежало кольцо с высеченной на желтом металле надписью «Клаусу с любовью от Лауры».

-1
23:21
255
Рубаха
22:37
 СКАЗКА хорошая, хотя и ничему не учит. А раз так, то зачем она? Короче, автор хоть и сказочник, но не Андерсен.
Катястрофа
14:51
Согласна, что это сказка, или даже волшебная легенда. Текст написан грамотно, хорошо сделаны описания и некоторые детали, много внимания отведено полифоническому (в литературном смысле) органу, где автор пытается придать характер каждой трубе. Задумка оживить орган неплохая. Но в целом это скорее сойдёт за миниатюру или зарисовку, за легенду из уже готового осмысленного волшебного мира, которая придаст ему колорита, чем за самостоятельное произведение. И вроде до ограничения по знакам было далеко… Для того, чтобы это была полноценная сказка, ей нужна мораль — вывод (обычно на тему неких нравственных ценностей), который читатель захочет сделать. При желании отсюда можно было вырулить и в философскую притчу, но автор выбирает другой путь. Чтобы понять, что даёт мораль в чуть более близкой нашему времени авторской сказке (Перро или Андерсен — это хорошо, но мир не стоит на месте), можно почитать «Синюю звезду» Куприна или «Страну слепых» Герберта Уэллса. Это начало XX века. Может, кто-то и более свежие примеры знает, посоветуйте.
Загрузка...
Светлана Ледовская №2