Светлана Ледовская №2

Время терпит

Время терпит
Работа № 37

Часы такого режуще-белого цвета, что на их фоне побелка на потолке кажется серой. Может, так и есть – на нем осела многолетняя пыль, и если пол в палате худо-бедно протирают, то о потолке помнит только местный паук, давно зарезервировавший себе его угол. Чернота стрелок тонкими линиями делит кругляш циферблата на секторы. Равномерное тиканье не столько нарушает тишину, сколько подчеркивает ее, делая абсолютно неподвижной.

У человека на больничной койке очень худое тело. Истощенное и нелепо непропорциональное - слишком большая голова, слишком маленький корпус, несоразмерно длинные руки и ноги. Из вены человекообразной обезьяны торчит катетер.

К подобным обезьянам, угодившим на больничную койку в столь юном возрасте по собственной глупости – не рассчитал дозу, – как правило, относятся без симпатии.

- Тридцать три, - задумчиво бросает немолодая медсестра, глядя на пациента с брезгливой жалостью. - Ну надо же.

… В последнее время Алексея пугает бой часов.

Никогда прежде ему не приходило в голову, насколько вязок этот звук. Недавно стало очевидно. Тиканье втекает в уши некой густой субстанцией, похожей на липкую патоку, стекает на безупречно отлаженный грудной механизм, и шестеренки слипаются, крутятся все медленнее. К старости их работа прекратится совсем. Может быть, если бы не бесконечное капание, костяно-мясной аппарат разваливался бы не так быстро.

Да.

Наверное, стоило выбрать другую специальность. Он не дурак, у него получилось бы что угодно, найди он возможность попрактиковаться. Аня настояла на своем. Она хорошая девушка, возможно, немного зануда, но это простительно. Такие нужны на свете, чтобы давать хорошие советы. Объективно правильные, если конечно, существует объективная правильность. А из него скверный советчик.

Плохое качество для детского психолога.

Алексей сам не может объяснить, зачем пошел на такую сложную и, в сущности, неблагодарную работу. Поступая на специальность "детская психология", действительно мечтал работать с детьми; странное желание для мужчины, хотя и объяснимое. Пропало со временем. Особенно этому поспособствовало поведение детей, к которым даже убежденный прагматик Алексей прежде относится с теплотой. Все гнусное, что есть в человеческой натуре, все неприкрытое тонкой кружевной занавеской воспитания и усвоенных с возрастом приличий воплощено в детях. Может быть, виноваты родители.

Или нет.

За годы работы в школе, где пришлось приобретать необходимый опыт, Алексей научился многому, прежде всего - ненавидеть детей и все, что с ними связано. Это касалось не всех, были и достойные ребята, но в основной массе - слабые, ни на что не годные, категорически не желающие взрослеть.

- Зря ты так, - все время повторяет ему Аня.

- Они просто берут пример с самых шумных и наглых сверстников, а по отдельности - ангелы, - убеждает Аня.

- В тебе много желчи, - строго констатирует Аня.

Наверное, она права. Как бы то ни было, профессия педагога, а уж тем более детского психолога - не для всех. Не для него. Недостаточно в нем доброты и терпения. Кроме того, он не умеет убеждать.

Последние события это отлично доказывают.

... Саша приходит на прием уже больше месяца. Каждый день заученным движением монотонно стучит в хлипкую дверь, толкает ее, всегда помогая себе правым плечом, и проходит к столу. Саша садится на стул, поставленный специально для юных пациентов, и ничего не говорит.

Приходится тратить первые десять минут сеанса, чтобы вытянуть из мальчишки хоть что-нибудь. Не мытьем, так катаньем. Алексей пытался ускорить процесс, но без толку. Мальчик не оттаивал. Создавалось впечатление, что говорить приходится со стеклянной статуэткой - вроде бы прозрачной, простой, но совершенно гладкой. Альпинистские кошки слов, пытаясь добраться до неотзывчивого мозга, соскальзывали и срывались вниз.

В конце концов Алексей меняет тактику. Он занимается своими делами - поправляет билль о правах, вывешенный на небольшом стенде у входа, заправляет степлер, смахивает пыль с принтера. На Сашу не смотрит. Только тогда, привыкнув к обстановке, Саша выдает первую пробную реплику, строго отслеживая реакцию. Алексей бросает в ответ что-нибудь простое, незатейливое, и после этого наконец начинается медленный диалог. Все же это мало напоминает беседу - говорить в основном приходится самому Алексею. Рассказывать о себе, своем детстве, своих проблемах. Саша слушает, по-птичьи наклонив голову набок, и с каждой новой фразой все больше становится похож на живого мальчика.

- Что ты делал сегодня, Саша? - в тысячный раз с надеждой задает один и тот же вопрос Алексей.

- Я не хочу, - совершенно невпопад, тихо и бесцветно отзывается мальчик после паузы.

Саша отвечает так уже месяц. Он не хочет, и это значит: «не хочу ничего из того, что хотят обычные дети». Он не хочет гулять, потому что гулять ему не с кем. Не хочет ходить в школу, потому что сегодня одноклассники опять украли его сменку и выбросили в глубокий сугроб. Саша знает, что придется потратить много времени на откапывание кроссовок. Пока он будет этим занят, над ним вдоволь посмеются. Потому что у Саши слишком тонкие и слабые руки, чтобы дать сдачи. А дух - еще слабее, совсем тряпочный. Огрызок шелковой материи между ребер.

Саша не хочет идти домой, потому что там его ждет пятилетняя Аленка, с которой придется сидеть до вечера. Аленка до сих пор пускает слюни и подволакивает ногу при ходьбе. Если вообще двигается. Сложно ходить с перекошенным телом.

Когда Аленку силой вынимаешь из кресла, на подушке остается желтое вонючее пятно. Поэтому кресла и кровать Аленки покрыты плотной целлофановой пленкой, но запах, все равно въевшийся во все поверхности, не выветривается.

Тетя, Анна Васильевна, возвращается домой поздно. Тетя не добрая, но справедливая. Поэтому не жалеет Сашку. Она работает в Москве, и, хотя заканчивает в восемь, добирается по пробкам до дома два часа. Она ничего не успевает - только обнять Сашку, поесть и почитать Аленке на ночь. Иногда.

К ним не ходят соседи. К ним вообще никто не ходит.

- Сейчас - переломный момент в твоей жизни...

Вчера Сашку избили в коридоре. Ему пришлось отсиживаться у медсестры на перемене, но не потому, что носом шла кровь, а потому, что могли и добавить. Саша не знает, за что. Просто так. Всегда добавляют.

Саша ничего не хочет. Разве только, чтобы его оставили в покое. Наверняка есть место, где никто не станет выбрасывать в окно сменку и желтить сиденья кресел.

Единственный человек, которому Саша может доверять в свои десять лет - школьный психолог Алексей Константинович в очках с линзами на минус пятнадцать. Наверное, потому, что Алексей Константинович ничем не отличается от самого Саши. Только выше ростом.

Саша смотрит куда-то в пустоту и на каждый вопрос отвечает с опозданием.

… Алексей выходит в коридор. Долго стоит, прислонившись лбом к стене. Сквозь приоткрытые жалюзи, которыми завешено кабинетное стекло, видно, как Саша неуютно ерзает на стуле. Когда рядом никого нет, мальчик кажется более активным, даже живым. Оглядывается, касается предметов на столе. Нормальный ребенок. Ничуть не хуже других. Даже, наверное, лучше некоторых.

- Хватит, - раздается тихий голос сзади, и Алексей устало кривит рот. - Лучше, хуже.

- Какая глупость.

- Что такое? - Аня мягко облокачивается о косяк. Она хорошо говорит. Так хорошо и спокойно, как она, не говорит никто. Будто проваливаешься в толстое ватное одеяло, ощущая прикосновения мягкой ткани к щекам.

- Ему тридцать три, - задумчиво говорит Алексей. Мальчик мотает головой из стороны в сторону, и, утомившись пустым ожиданием, устраивается прямо на столе - опускает голову на руки, прикрывает глаза. - Люди не должны умирать в тридцать три. Тем более так.

Аня жмет плечами. Ее одежда слегка шуршит - черный балахон. Ее зовут не Аней, просто она поразительно похожа на тетку мальчишки, и пока удобно называть ее так.

- Верно. В тридцать три люди должны воскресать. Одному даже удалось.

- Я знаю.

Через несколько дней Сашу отключат от аппаратов. Выдернут несколько трубочек, и сердце перестанет качать кровь. Ни один врач не станет поддерживать жизнь коматозного пациента вечно. Алексей должен успеть до этого момента – может, получится вытянуть. Зачем-то же он приставлен к Сашке, пусть тот и не слушал его никогда, но ведь зачем-то приставлен?

Алексей устало ведет плечами. Перья под пиджаком подрагивают, скованные плотной иллюзорной тканью. Нелепость - всякий раз приходится выряжаться черт знает в кого, менять имена. Он ведь даже не уверен, что реальный Алексей Константинович выглядел именно так – как Сашка запомнил, так и приходится воспроизводить. В первые сеансы Сашка косился на него еще более недоверчиво, чем теперь – еще бы! В воспоминаниях Саши Алексей Константинович носил характерный костюм, имел лишний вес и привычку поправлять сползающие очки указательным пальцем. Еще губы у него были пухлые, красные – яркий, заметный росчерк. Все остальное пришлось додумывать самому.

Стрелки часов ползут отвратительно быстро. Осталось совсем немного времени.

Алексей отряхивает с лацкана едва заметные пылинки и толкает дверь в кабинет. По лицу расползается дежурная улыбка.

- Давай продолжим. Я готов. Просыпайся, Саша.

Саша вздрагивает и улыбается навстречу дружелюбному мужчине в твидовом пиджаке. Стрелки часов замирают по щелчку костлявых узловатых пальцев.

Время терпит.

0
04:40
857
13:22
Я один не увидел здесь фантастики? Подскажите, читавшие, может у меня уже глаза замылились?
Гость
11:04
Фантастика, конечно.) Некто с «перьями под пиджаком» пришел в больницу и оживил умирающего Сашу.
11:20
Ну вот — мы теперь ангелов (!) будем фантастикой называть))
И правда под конец концентрацию потерял. Трудновато написано. Принято. Спасибо.
Илона Левина