Светлана Ледовская №2

Невидимые миру кошки

Невидимые миру кошки
Работа №403

Волны бились в домик на сваях посередине озера, всё шаталось и скрипело. Водяные валы с залива переваливали через перешеек, не замечая. Сержант Емельянов сказал такие шторма бывают раз в педесят лет, а он знал потому-что был из месных.

Кто-то хитро умный в штабе измыслил отправить сюда групу и теперь мы сидели тут третьи уже сутки. И бестолку, наша задача было коректировать огонь, а артелерия до сих пор так и не пришла на свои позиции. И мы сидели в том доме, избе посреди можно сказать бушующего моря. Стёкл в окнах там никогда не было, вода залетала в нутрь, было бы это зимой мы давно поумирали б от охлождения. К тому же ещё в комнате где было болие мение сухо и где мы сидели все в четвером вторые сутки кто то шкрёбся по углам. Мы решили крыса. Она сильно всех нервировала и артелеристкий летенант даже вшутку сказал кто её впоймает он преставит к награде. Конешно это он шутил для поднятия среди нас боевого духа, потому-что чесно говоря он был совсем не высок. Но никто не смог впоймать хоть она и шкреблась под носом кабудто издевалась.

Мы оттодвинули шкаф и стол и там её небыло, но она всё шкреблась, такое ощущение что под полом, но под полом плескалась вода и её бы давно смыло и унесло. Тут косоглазый рядовой Костылёв испугался и стал кричать – бес, бес. Тогда сержант Емельянов сказал мол, заткнись орёшь тут, бога нет значит и бесов не бывает. Тот заткнулся, только озерался по углам и что то шептал испуганый.

Тогда все пошли из комнаты смотреть биноклем позиции противника, а я услышал как она, это существо, тихо пискнуло или я бы даже сказал мявкнуло как котёнок два раза. Но в углу где мявкнуло я видел точно никого не было. Тогда я тронул то место где мявкнуло и почуствовал что я его не вижу а оно там есть, существо! Такое мягкое с шерстью и там ещё чуть затрещало как бывает трещит когда горит свечка или например ещё керосинка. Тут меня позвали туда и пришлось итти.

А вот у немца артелерия была всегда на месте и они стали стрелять по дому. Может они увидили биноклем наш наблюдательный пункт или привязаную лодку, а может решили потренероваться. Снаряды гудели даже больше ветра и волн, и вода куда они падали поднималась толстыми столбами. Они стреляли и стреляли и артелеристкий летенант принял решение отплывать, хоть и рискованое из за волн и ветра но правельное потому-что было чуство вот вот попадут. Мы скорее взяли вещмешки и винтовки и стали грузится в лодку, но даже ззади дома где волны не били а огибали, лодку швыряло что усестся всем в лодку было не возможно, а летенант когда стал держать повредил сильно руку, наверно сломал. И когда все всё таки залезли в лодку, я подумал – нет, ну как можно, оно ведь живое и здесь оставатся ему совершенно точно каюк. И схватился за перило и влез назад туда на помост. Все закричали – куда, назад, а я крикнул – я сейчас, только заберу. Я побежал, а они кричали – стой, больше всех рядовой Костылёв. Я заскочил в комнату и стал обшаривать углы пока нашарил существо и схватил. Выбежал обратно на помост и лодка уже была в волнах в метрах десяти, видно не удержали. Летенант и сержант Емельянов что то мне закричали и тут прямо по ним накрыло прямое попадание. Большой столб воды опал и по воде поплыли только доски от лодки и ещё один вещмешок и летенантова фуражка, и всё это быстро унесло в волнах.

Я стоял кабудто оглушоный и тут существо шевельнулось в руке и мявкнуло. Я вспомнил что нужно всё таки спасатся и побежал в нутрь дома. Нужно было на чём то плыть, потому-что плыть там было изрядно, я хотел на шкафе но не смог тащить, черес чур тяжолый. Стол негодился потому-что слишком мал. Тогда я снял с петель две двери и стал связывать их с друг другом той верёвкой что было много на лодочном помосте. А немец всё стрелял и снаряды взрывались столбами воды, один даже совсем рядом. Тогда я опять взял в руки существо, потому-что когда я вернулся я его выпустил в комнату, а теперь сунул его за пазуху и спрыгнул вместе с дверями в воду. Я сперва хотел сам привязатся к дверям верёвкой и тогда бы быть беде, потому-что двери постоянно переворачивало и ещё они стали медлено тонуть. Тогда я бросил их и поплыл сам. Существо за пазухой царапалось и кусалось и я чуть не выбросил его, но терпел.

А потом ззади как рванёт, я обернулся и не увидел дом, и с верху стали падать брёвна и что то другое, некоторые аж вперёд меня. И подплыл к одному бревну и схватился и поплыл с ним и ещё вынул из за пазухи существо, потому-что оно там как бы не задохнулось. Как доплыл до земли уже почти не помню. Долго рвал солёной водой потому-что черес чур много её наглотался, думал совсем помру. Так же и не знал про существо, спаслось ли на берег или нет. Но думаю оно спаслось потому-что один раз когда уже прошло двое суток и я сидел уже в полку, то есть лежал на своей койке дремал, мне по щеке что то ни с того ни с сего потёрлось кабудто кот. И я понял что это оно, существо, потому-что ни каких котов в казарме да и вобще в расположение нашего пихотного полка от родясь небыло.

* * *

Письма отца к матери… Туго стянутую бечевой пачку толщиной с ладонь я забрал из деревенского дома вместе с немногими вещами. Читать не собирался – неловко, да и тяжело, больно. Но этот исписанный фиолетовыми чернилами лист был верхним, и взгляд помимо воли зацепился за отдельные слова. Выведенное как будто рукой школьника послание не оставило выбора. Я позволил себе аккуратно вытащить лист и узнать историю до конца. Мною двигало не досужее любопытство: наивный слог и не всегда корректная грамматика не помешали увидеть главное.

История удивила, но не вызвала недоверия. Более того: это покажется странным, но я определённо понимал, о чём идёт речь.

Отец прошёл почти всю войну, домой вернулся в конце сорок четвёртого, по ранению. Повезло. Потом работал в совхозе механиком. Деревенская жизнь его не тяготила, приключений, судя по всему, хватило на войне. Он был простой человек, но, видимо, смекнул не болтать налево и направо о случае с «существом». И страницы, что я прочёл, были сложены по-другому, не как остальные письма: похоже, отец не стал отправлять это письмо полевой почтой, передал с нарочным. Он и мне ничего не рассказывал. Может, собирался, но не успел. Он умер, когда мне было одиннадцать, я поздний ребёнок. Конечно, я помню отца и могу точно сказать, что ничего странного за ним не замечал. Разве что, запомнилось, он как-то обмолвился, что маленьким всегда боялся собак, а теперь собаки почему-то боятся его.

Не стала рассказывать и мать, хотя для неё, всю жизнь прожившей в деревне, суеверия и волшебства были привычной частью существования. Приезжая в гости, она украдкой ставила в кухонном углу блюдце с молоком, для домового, чем неизменно веселила жену и детей. На все разговоры с готовностью соглашалась: да, конечно глупости, виновато улыбалась, но продолжала гнуть своё. Вместо вроде бы принятого в таких случаях хлеба она клала возле блюдца кусочек колбасы. «Опять мышей кормит», – шептала украдкой жена, и я соглашался, и не удивлялся, если угощение исчезало, хотя мыши в нашем доме совсем редкие гости.

* * *

Я тоже вдохнул запах войн. Мои войны не были похожи на ту большую войну. О них не писали в газетах, а если писали, то скупо и не на первых полосах. К нашей истории имеет отношение только одна из этих войн, о ней и пойдёт рассказ.

В краю, где солнце не знает меры, а высокие гибкие женщины ходят по дорогам, удерживая плетёные корзины на головах, где вожди племён притворяются генералами и командирами повстанцев, в старые времена существовала одна хитрость. Вождь, сумевший собрать достаточно воинов, чтобы потягаться с соседями, называл себя и свою родню марксистами. В одной большой северной стране никогда не могли устоять перед этой незамысловатой магией. И в жарком краю благодарно принимали все виды помощи.

Однажды в ряды помощников зачислили и меня. Там было интересно. Мы честно старались научить этих ребят с кожей цвета перезрелой сливы военному делу, но в самых ответственных случаях предпочитали справляться своими силами. Задача осложнялась тем, что нас там как бы не было. Правда, скоро мы открыли, что из тех, кого как бы нет, мы там такие не одни. Пробираясь в цепких зелёных дебрях, осторожно вытаскивая ботинки из жирно чавкающего болота, что называлось там почвой, иногда за переплетёнными стеблями мы видели высокие бревенчатые стены. И не раз вместо привычного уже приторного запаха самодельной анаши ноздри щекотал горьковатый дымок виргинского табака, а флегматичное бормотание местных, бывало, перемежалось отрывистыми фразами на чистейшем языке Шекспира.

До поры до времени всё шло хорошо, но мы были слишком чужие в тех местах. Кто-то из «марксистов» сменял планшет со штабными картами на пару пачек зелёных банкнот, и мы попали в грамотно организованную засаду. Прочертила дымовую полосу управляемая ракета, застучали в зарослях пулемёты. Напарника сразу убило наповал, пятнадцать сопровождавших нас местных забыли всё, чему их учили, бросили технику и бестолково разбежались. В тех землях хватает парней здоровенных и свирепых на вид, но и только, воины среди них редкость. В засаде, однако, сидели такие же, и задачу не оказаться захваченным мне удалось выполнить. Я долго бежал, петляя в зарослях, потом шёл, потом полз. А потом начал понимать, что другую задачу – выжить – я, видимо, провалю. Выполнить её сильно мешали пуля в боку и засевший в черепе осколок.

Не знаю, сколько я пролежал под низким и душным пологом папоротников. Я уже вколол себе всё, что у меня было, и теперь прикладывал к губам флягу, стараясь растянуть остаток воды до того момента, когда её станет некому пить. Джунгли шелестели листвой, шуршали, взрыкивали, ворчали. Рядом со мной, на мне и, кажется, уже и внутри меня что-то ползало и копошилось. Ноздрей касался лёгкий запах подпорченной рыбы, и провалы в сознании становились чем дальше, тем продолжительнее.

Когда перед глазами возникла чёрная в белых точках голова с чем-то пёстрым в волосах, я только слабо улыбнулся. Губастый рот иронично булькнул, голова пропала, и папоротники сомкнулись за исчезнувшей сутулой фигурой. Своеобразная логика бреда предполагала следовать за чёрным человеком, и я нашёл в себе силы поползти в просвет между зарослями.

Не могу сказать, как я умудрился не потерять след, наверное, просто повезло.

У входа в невысокий шалаш белели, скалились рогатые черепа. Я заполз под нависающую полотняную штору и услышал, как хозяин зацокал языком. Я хотел спросить, какого чёрта вместо страны вечного покоя мы притащились к нему домой, но вместо этого ткнулся лицом в песчаный пол и надолго провалился в темноту.

Приходя временами в себя, я ощущал вокруг ватный туман, влажный и горячий. За стеной жилища из веток и травы шуршали, кричали, скрипели джунгли. Пара пичуг, похоже, свила гнездо в самой стене шалаша, они попискивали день напролёт и замолкали только с заходом солнца, мои бредовые видения были пронизаны этим незатихающим писком.

В редкие минуты просветления я полз в угол, где среди тряпья и вязанок терпко пахнущих высушенных трав белела пластмассовая канистра с водой. Я аккуратно переливал немного себе во флягу, жадно пил.

Изредка в шалаш заглядывал хозяин. Неспешно копался в вещах, цокал и цокал языком. Продетые в дыры в ушах отполированные белые кости тихо покачивались. Не помню, чтобы он хоть раз подошёл ко мне. Казалось, его мало интересует, что это такое всё лежит и лежит у него в жилище.

Иногда мне казалось, что внутри шалаша осторожно ходит крупный зверь. Тихо чешется, протяжно зевает. Когда боль в голове или в боку становилась невыносимой, зверь укладывался рядом, прижимался, урчал, и постепенно боль становилась другой, тяжёлой, но не убивающей.

Однажды я очнулся от необычного шума снаружи. Кто-то пришёл, и пришедшие галдели, как большие беспокойные птицы. Им негромко отвечал хозяин. Я слушал, и пальцы сами собой нашаривали у пояса прохладную поверхность металла – попадаться в руки врага в тех жестоких и диких местах опрометчиво. И когда шаги зашуршали по направлению к шалашу, я прижал сталь к подбородку, всё было ясно. И тут возле самого уха тихонько фыркнуло и раздалось сухое потрескивание, так трещит иногда электричеством густая шерсть. Я зашарил взглядом по сумрачным углам, но шалаш был пуст.

Шаги протопали мимо входа в жилище, зачавкали по влажной почве, скоро голоса растворились в птичьем щебете и шуме листвы. Тогда штора над входом шевельнулась, как будто кто-то выскользнул наружу.

Я ожидал, что эти люди рано или поздно вернутся, но они не вернулись.

Мне казалось, прошли годы, но это была всего неделя неопределённости, медленных качелей между жизнью и смертью. И вот в один из дней солнечный луч пробился сквозь многоярусную растительность джунглей и через прореху в шторе коснулся моего лица. Я медленно поднялся и на нетвёрдых ногах выбрался из-под приютившего меня жёлто-зелёного крова. Хозяин, сидя на корточках, повернул ко мне сморщенное лицо. Опущенные веки на миг приподнялись, пальцы продолжали перетирать сухие чёрные листья.

– Спасибо тебе, старик, – произнёс я на паре местных наречий.

Он молчал. Не дождавшись ответа, я повернулся и, уже отодвигая широкий папоротниковый лист, услышал позади ни на что не похожее бульканье – старик смеялся.

– Не я тебя спас, бледный, и не мечтай, – прошамкал его беззубый рот на плохом, но понятном французском. – Тебя спасли духи. Не знаю, почему.

Через месяц я входил под белую арку нашего посольства в другой, относительно мирной стране, джунгли в тех местах покрывают территории подобно зелёному океану, и границы там понятие условное. В рапорте я подробно описал своё пребывание в жилище старого шамана, но от упоминания невидимых леопардов воздержался.

Чем больше проходило времени, тем менее странным казалось мне случившееся. А если вспоминалось удивительное, оно удобно оправдывалось действием шаманских трав, что обильным гербарием висели в шалаше и чей терпкий аромат пропитал всё и вся.

Раз в два-три года случались новые командировки. Там хватало и нештатных ситуаций, и впечатлений, но все события укладывались в рамки, как тогда говорили, материалистического мировоззрения.

Чудеса стёрлись из памяти. Можно сказать, неизведанное постучалось в мою дверь, но я не услышал этот стук за громкой музыкой повседневности.

* * *

Недоступные человеческому взору кошачьи появились в моей жизни снова, и этот случай ещё свеж в памяти, хоть я и стараюсь поскорей его забыть. Но память жестока, и раз за разом я переживаю всё опять. Слышу визг тормозов, грохот и скрежет, ускоряю шаг и вижу снесённый забор и влепившееся в дерево чёрное авто с повторяющейся цифрой на номерах. А на дороге возле магазина валяется перевёрнутая детская коляска. Оглушительно кричит женщина, и крик этот рвёт сердце и отдаётся в ушах призывом к действию. Водитель барахтается в сработавшей подушке безопасности. Выдернутый наружу, он вращает глазами и хлюпает носом, красные капли брызжут на белую футболку. Взгляд мутный, определённо одурманенный. Это молодой парень, совсем пацан, невысокий и смуглый. Я видел его раньше, его и других смуглых, они поселились здесь у нас недавно, вон там, за проулком. Несколько семей, целый клан.

– Отец, отец, – лепечет обдолбанная скотина.

– Какой я тебе отец, тварь! – кричу в бессмысленное лицо, потом кричу ещё, слова сами собой выскакивают откуда-то из тёмных подвалов души, слова страшные и стыдные, каких я сам от себя не ожидал. Но это тогда кажется неважным.

Шрам над виском пронзает болью, на миг перед глазами плывёт.

– Отец, – снова канючит этот урод. – Я… Я… Отец… – показывает куда-то рукой в дорогих часах.

Меня переполняет ярость, какую я редко когда испытывал. Шрам, это клеймо войны, жжёт, как будто осколок снова сидит там, полыхает, печёт мозг. Требует крови. Рука сама собой заносится для удара. Не кулак, нет – когда пальцы умеют становиться железными, это куда смертоноснее кулака.

Пацан вздрагивает, и очередное «отец» застревает у него в горле. По моему взгляду он понимает, что сейчас случится, и из смуглого становится белым, как его футболка. Вжимается спиной в машину. Я шагаю к нему и…

И над машиной вздрагивает ветка, а по крыше что-то мягко стукает, как будто на неё приземлился какой-то зверёк, некрупный и ловкий. Как кошка. Воздух электрически потрескивает. Пацан ничего не замечает, расширенными от ужаса глазами он смотрит только на меня. А невидимый зверь прыгает мне на грудь, вцепляется когтями в рубаху и шипит прямо в лицо. Я чувствую запах озона и ещё чего-то незнакомого, неопределимого. И опускаю руку.

Потом всё выясняется. И я узнаю́, что всё совсем, совершенно, до нелепого не так, как показалось. Узнаю́ о том, что никто не был пьяным или одурманенным. О прозвучавшем в телефонной трубке сдавленном крике: «С отцом плохо!» О сыне, спешащем и боящемся не успеть. О том, что детская коляска, каким-то образом сама собой выкатившаяся на дорогу, была пустая… О том, что смуглый этот паренёк, в общем-то, далеко не подарок. Но быть растерзанным невовремя оказавшимся в ненужном месте ветераном неизвестных войн, что на старости лет разучился себя контролировать, он едва ли заслужил.

* * *

Отцовское письмо приоткрыло завесу над тем, за что же неведомые силы удостоили меня своей щедрой помощи, когда-то давно не дали сгнить в джунглях чужой войны, а теперь не позволили совершить непоправимое, оборвав чужую жизнь и перечеркнув свою. Природа этих сил непостижима и, наверное, пусть такой и остаётся. Это помогает мне думать, что наш мир не так и плох. Он часто бывает жесток, но, случается, помнит хорошее и отвечает добром на добро.

0
11:23
35
Анастасия Шадрина