Вадим Буйнов №5

О чём шелестит клён

О чём шелестит клён
Работа №404

Рэй проснулся очень рано, когда солнце только лишь подсветило линию горизонта, но ещё не спешило выходить. Аккуратно, но уверенно он встал с кровати. Все его движения были тихими и мягкими, он старался даже не дышать, чтобы не нарушить мирный сон Олли.

На цыпочках старик пошёл на кухню, ступая только на проверенные половицы, которые не посмели бы заскрипеть под его шагами. Рэй вышел из спальни и рукой опёрся на стену. На ощупь, мелкими шажками он двигался на кухню. Вот ногам стало немного теплее: это остатки жара от камина ещё не улетучились окончательно. Дальше дедушка Рэй действовал так, что посмотри на него со стороны – и не различишь слепого. Слишком много времени он провёл в этом доме, чтобы не выучить все проходы, расположение вещей и комнат.

Старик нащупал салфетницу, передвинутую зачем-то Олли с центра стола на край, и в пару движений свернул бумажных лебедей, которые, как говорила жена, у него всегда хорошо выходили. Он надеялся, что это не было проявление жалости, ведь ни слухом, ни осязанием точно не понять, красиво вышло или нет.

Затем он достал из ящичка две керамические тарелки, купленные только три года назад, когда один богатый купец удосужился завернуть в этот гиблый городок. Очередь за хорошей посудой, инструментами, одеждой и деликатесами выстроилась до самой ратуши. Так-то мало кому удалось что-то себе урвать, но у Рэя получилось. Никто не стал спорить с тем, что единственного в городе лекаря, работающего от рассвета до заката, следует наградить первым местом в очереди. Даже мэр уступил. Точнее, его заставили. Власть властью, а толпа мужиков с вилами да баб с чугунными сковородами и половниками – это сила.

Три минуты ушло на сервировку стола, ещё десять Рэй потратил, чтобы срезать на клумбе у дома букет фиалок. По толщине стебелька и форме листьев старик как-то научился отбирать самые красивые экземпляры. Логики в этом методе Олли не нашла, но он работал. Что ещё может быть важно?

Убедившись, что теперь стол украшен и все приборы с посудой лежат на своих местах, Рэй прошаркал в небольшую кладовку за продуктами. Там он взял кувшин холодного молока, несколько яблок покрупнее, головку сыра, ломоть хлеба и целый окорок, которым расплатился мясник за исцеление от подагры. Услышав, как начали петь немногочисленные птицы за окном, Рэй бросился обратно на кухню, держа всю еду в охапке: оставался всего час до того, как Олли проснётся, а завтрак надо было сделать побыстрее.

Все продукты дедушка вывалил на другой стол у стены, нащупал впопыхах кухонную доску, достал заточенный нож и стал резать хлеб. Половиной фаланги пальца он отмерял ту толщину куска, которую Олли любила больше всего. Вторым на очереди был сыр. Из-за спешки старик порезал себе палец. Будучи очень увлечённым, он даже боли поначалу не заметил и всё понял только в тот момент, когда случайно коснулся успевшей накапать на доску лужицы крови.

Пришлось потратить пару минут на перевязку, благо, лекарь все медицинские приспособления держал только в назначенным им самим местах, так что искать долго не пришлось.

Тем временем сквозь мутное окно просочились первые лучики света, тепло которых Рэй ощутил на своём морщинистом лице. Он заулыбался, ведь завтрак был почти готов. Старик дышал часто и прерывисто – запыхался. На стол легли ровные бутерброды с сыром и тарелка тонко нарезанного окорока, а за ними – высокие стаканы с молоком.

Рэй отодвинул стул, на котором обычно сидела Олли, и приоткрыл шторку так, чтобы свет восходящего солнца падал ровно на это место: жена любила по утрам щуриться, глядя на то, как новый день поднимается из колыбели за горизонтом. После старик наконец-то сам сел за стол. Выдохнул. Сложил руки перед собой в замочек и стал ждать.

В голове он отсчитывал минуты. Время стало тянуться, как капающая смола, и Рэй даже заёрзал на стуле, но потом таймер в его голове сказал, что тридцатый круг по шестьдесят шагов пройден. Дедушка стал вслушиваться в тишину. Он слушал пять минут. Десять. Ничего не происходило.

«Ох, старый ты болван! Она же вчера ещё говорила, что очень устала и легла раньше. Не выспалась ещё, милая. Так что уйми своё нетерпение и сиди смирно, не буди» – подумал он и продолжил ждать.

Полчаса. Час. Лучи солнца уже по-настоящему согревали, и Рэю стало жарко. Он смог вытерпеть ещё тридцать минут, а потом сломался и крадучись пошёл в спальню. Тихо и медленно он отворил дверь так, чтобы немного ржавые петли не издали даже малейшего шума. Старик подошёл к кровати с другой стороны, присел на корточки и положил руку на лицо Олли.

– Милая, что-то ты сегодня заспалась, солнце уже давно над горизонтом. – Прошептал он ей на ушко, но ничего не получил в ответ. Сначала Рэй хотел сказать ещё раз, но нечаянно стал снова вслушиваться во все звуки – такая уж привычка у слепых.

Сколько бы он не пытался, но не слышал ничего. Совсем ничего.

Мёртвая тишина стояла в доме.

***

Солум был человеком, чья внешность полностью соответствовала его профессии. Он сам этим сильно гордился, годами добиваясь того, чтобы кости, обтянутые толстой землистой кожей, выступали из тела. В отличие от других могильщиков, которым было противно носить служебную одежду в быту или в светском обществе, Солум почти никогда не расставался со своими сплошь мрачными кожаным костюмом, плащом и капюшоном.

За спиной он носил лопату с остро заточенными и покрытыми обсидиановой пылью краями. Могильщик сам нанёс на черенок орудия нужные руны. Обновлял он их тоже сам: не верил ни одному мастеру или магу.

В тот день, когда прибыло срочное известие вороном о смерти в каком-то ближнем городишке Оливии Мимал, его дряхлый конь еле перебирал копытами в сторону столицы. Пришлось изменить маршрут и направится в селение Морин, дабы совершить ритуал. Так-то Солуму не особо было важно, кого хоронить. Его лишь удивило, что в городе нет своего могильщика. Бедность бедностью, а градоначальники всё же стараются оградить свой народ хотя бы от происков разгневанных душ, а то будто совсем власть без пользы.

Может, час. Может, два часа ехал человек в мрачном балахоне, но в конце концов его чалый конь взобрался на небольшой лысый пригорок, с которого можно было увидеть весь Морин. Сразу по достижении вершины животина под Солумом затряслась, будто залихорадило её, покачнулась и рухнула. Могильщик успел выскочить из седла и грохнуться рядом.

Он поднялся на ноги, стряхивая пыль с одежды и потирая ушибленный зад, посмотрел на небо, потом на коня, а затем и на город.

– Небо – серая срань. Конь – сдох. Город… – Тут могильщик замолчал и всё же всмотрелся в ряды домиков на опушке тёмного елового леса. Большую часть построек составляли примитивные нагромождения из булыжника без окон с мелкими огородами на приделе. Мёрзлая земля давала скудныйурожай, потому дровосеки и ходили тощими. Из приличных зданий: ратуша, кабак и церковь. – Хоть теперь ясно, чего могильщика не завели. К чёрту хоронить, коли все и так живут в могиле?

Закончив монолог, Солум направился вниз, в селение. Спустя час он достиг первых домов, солнце уже было в зените, но его свет всё равно был какой-то тусклый и будто фальшивый, неживой.

На широкой пустой улице могильщик решил отыскать хоть кого-то, чтобы спросить дорогу. В итоге он наткнулся на беременную женщину с ведром мелкой картошки, куда-то ведущую двоих детей. У матери всё лицо покрывали оспины, у одного из ребят – тоже. Второй просто был осунувшийся и донельзя тонкий – вот возьмёт ветер и унесёт прочь.

– Извините, мадам, – Солум слегка поклонился. – Вы случаем не знаете, где живёт Рэй Мимал? – Могильщик мельком взглянул на детей, которые спрятались за широкой фигурой матери.

– Из меня такая же мадам, как из вас танцор на балу. – Говорила она это, однако, со смешком в голосе: комплименты всегда помогают с женщинами. – Дом лекаря прямо напротив ратуши, а её вы не пропустите: башенка такая серая над этим зданием, а на ней герб. Идите прямо, потом вертайте налево и не промахнётесь.

– Благодарствую, леди. А у сынка вашего оспа?

– Да, а тебе-то что, смертовой? Он жив ещё, убери лапы свои! – Мать нарочно оскалилась, на что Солум весело улыбнулся.

– Чего же вы, мадам, так беситесь? Коль помрёт, пока я другого в городе хоронить буду, так и посылать ни за кем не придётся, скину вам процентов двадцать за красивое личико. Помните, что не все мои коллеги столь внимательны к проблемам мало защищённых слоёв населения. – Солум только покачивал головой, держа руки скрещенными перед собой, пока женщина поливала его всеми известными ей ругательствами. До какого-то момента могильщик всё понимал, но потом, видно, какие-то местные слова пошли, и смысл потерялся.

В конце концов крестьянка плюнула обидчику на ботинки, рыкнула и пошла дальше по улице, дети – за ней гуськом.

Солум пожал плечами, обернулся и свистнул. На сигнал отозвался только больной мальчик, которого за руку тащили вперёд. Могильщик быстро раскрыл свой кошель. Поразмыслив, он выбрал самую крупную монету и бросил пареньку. Тот схватил на лету и улыбнулся.

– Это вам за помывку ботинок, леди. Вы просто обворожительно ругаетесь!

Собственно, реакции на сей жест Солум ждать не стал. Широкими шагами он направился к дому Рэя Мимала. Башню ратуши он уже завидел, так что проблем с дорогой не было. По пути ему встречалось уже больше народу. Все были с будто бы обескровленными лицами, пустыми глазами и обязательно тонкой, как плацента молодой оленихи, кожей. Кто-то из людей почитал могильщика скромным поклоном, кто-то сторонился, а некоторые и плевали в спину. В обществе отношение к провожатым душ было разное, но приходилось больше любить, чем ненавидеть: необходимость.

Солум остановился перед зданием ратуши, зиявшем на него своими безвкусными витражами.

– Видно, местный мэришка мнит себя священником. Так, значится, напротив ратуши…

Могильщик обернулся и посмотрел на дом сзади. Аккуратный двухэтажный особнячок, небольшой, со стеклёными окнами и словно с округлыми стенами. У дверей скромный садик с цветами, где по большей части росли фиалки. Дверь из хорошей древесины, а не из того гнилья, которое у всех остальных. И стены из обработанных камней, не булыжник.

Солум подошёл к дому и постучал в дверь. Тишина. Он постучал уже сильнее. На этот раз внутри послышались сбивчивые шаги и чьё-то ворчание. Могильщик сложил руки на животе и стал ждать. Прошломинут десять, и ему отворили.

В дверном проёме стоял низенький коренастый старичок в траурной мантии – такие ещё в старину врачеватели носили. Редкие волосы на его голове были аккуратно зачёсаны назад, пухлые щёки подрагивали и ещё не высохли от слёз. И были глаза. Пройдёт ещё много лет, а Солум так и не поймёт, как эти мутные, бесцветные, слепые зенки могли быть такими живыми. Они горели заживо и кричали о каждой секунде своей боли, которой не могло быть конца.

– Собственно, вы тут Рэй Мимал? Судя по описанию дома, я прав. – Могильщик протянул старику руку в кожаной перчатке.

– Вы… – Рэй не удержался и всхлипнул: он никак не мог прекратить плакать. – Простите, дайте я вытру лицо… Вы могильщик? Вы мне руку не протягивали случаем?

– Верно, я могильщик. Позвольте представиться, моё имя Солум Ринд. Меня срочным образом отослали сюда. И да, я протянул вам руку. Прошу прощения, что сразу в вас не уразумел слепого. Показалось, что просто какая-то старческая болезнь глаз.

Рэй начал щупать воздух рукой, пока не наткнулся на ладонь гостя и пару раз её не пожал. Руки старика дрожали.

– Ничего страшного, милый человек. Проходите. Так-то это и есть стариковская болезнь, да только мне так повезло, что почти всю жизнь с ней и хожу. Не мнитесь же, проходите! Не слышно ваших шагов.

Прежде чем переступить через порог, Солум мельком окинул улицу вокруг: все люди на ней на него смотрели. Могильщик нахмурился и проверил, на месте ли кинжал под плащом. Тот был в порядке, и тогда он уже зашёл в дом.

Старик сразу повёл гостя на кухню, и только краем глаза Солум успел изучить интерьер. Мебели было много, из сносного дерева. На каждой тумбе или столике лежала либо стопка пыльных книг с сотнями закладок, либо какие-то склянки да всякое медицинское оборудование. То тут, то там с потолка свисали пахучие пучки трав: зверобой, болиголов, переступень, кармадон. И ещё всё было в трауре: скатерть, различные коврики и гобелены. Всё сплошь о смерти. Впрочем, Солум привык.

– Вы это, мистер могильщик, простите за бардак. – Рэй предложил гостю сесть и стал трясущимися руками искать заварочный чайник, опрокидывая при этом всю остальную утварь. Солум взял старика за плечи и сильным движением усадил его за стол, а потом сам налил обоим чаю.

– Нечего вам делать вид, что всё в порядке, Рэй. Улыбаться тоже не пытайтесь, а то жутковато у вас выходит. Вы теперь слепой старый вдовец. Есть кому о вас позаботиться?

– Нет… – Прошептал дедушка, уставившись невидящими глазами в пустоту.

– Дети? Друзья? – Солум же говорил очень сухо и быстро, изредка отпивая чифирь из чашки.

– Детей у нас с Олли так и не случилось, а кроме неё не было у меня никого…

– Ясно, то есть точно на вас контракт оформлять будем. – Как ни в чём не бывало заявил Солум и отставил чашку прочь.

– Ч-чего? – Голос у старика задрожал. – Я думал, что вы…

– Утешаю вас? О, такого, разумеется, нет. Могильщики не утешают, а хоронят. Я бы сказал, что сожалею о гибели вашей прекрасной жены, чтобы выбить побольше цену, но я её не знал. Может, та ещё была скотина, да только эта информация мне без надобности. Так-то она почила в солидном возрасте, ушла тихо, во сне. Никакой трагедии, а лишь простое успокоение, а потому я даже рад её гибели, ведь сей заказ подвернулся мне, а денежки лишними не будут никогда. – Солум сложил перед собой руки, по-издевательски улыбнулся, да только потом вспомнил, что Рэй не видит его кривляний.

Старик задрожал, словно у него за секунду развилась тропическая лихорадка. Из бледных глаз прыснули слёзы, и он в приступе ярости бросился на Солума, колошматя перед собой вслепую пухлыми кулачками.

– Уходи! Уходи! Ты не можешь быть с ней под одной крышей! Уходи! – Только вместо страшных криков изо рта вылетали только какие-то жалкие, как престарелые мотыльки, мольбы. Могильщик не почувствовал ударов. Он только спокойно дождался, пока Рэй не выдохся, крепко взял его за плечи и усадил обратно за стол.

– На этом сию истерику объявляю законченной. Вы пока плачьте, а я проведу первичный ритуал над вашей женой.

– Трогать её не смей, я… – Послышались глухие звуки сквозь плач, которые могильщик не воспринял.

– Вы весь возбуждённый, в горе, сокрушаетесь. Стандартный набор. Может, я и был бы повежливее, будь в этом городе рынок совершенной конкуренции в моей сфере, да только, думается, я тут монополист. Это просто ужасно с точки зрения экономики, а вот мне в самый раз. Так что если у вас нет милого желания лицезреть свою любимую жёнушку в облике разъярившегося духа-уничтожителя, то вам придётся воспользоваться моими услугами. Хотя, лицезреть точно не выйдет. Каков ваш ответ? Мне осмотреть тело?

Прерывистый плач на мгновение прекратился, последовало раздумье, а потом и ответ:

– Иди и делай, что надо, скот бессердечный.

А потом снова тихий плач и слёзы.

Солум спокойно направился в комнату, где под чистой простынёй лежало тело Оливии: его могильщик заметил через приоткрытую дверь в коридоре ещё когда только вошёл. Спальня была скромная, но светлая и чем-то добрая. Стены украшали цветастые полотна и натюрморты, был и семейный портрет супругов маслом. Солум посмотрел на двух улыбающихся ему людей и цокнул языком.

– Помягче с ним надо. Может, он и не притвора. Так славно улыбаются с картины. Видно, счастливы были. – Буркнул могильщик себе под нос. В то же время он раскладывал инструменты и всякие средства из своей сумки. Положил на кровать лампаду и пару склянок с маслами, вслед за сим приспособлением свет увидел медальон из кипариса с вырезанными на нём рунами. Потом Солум извлёк ещё несколько баночек краски и зеркальце. Теперь могильщик был готов провести первый ритуал.

Сначала была зажжена лампада на мятных маслах. Её еле видный дым окутал комнату тонкими нитями. Приятный аромат щипал ноздри. Солум приблизился к телу и аккуратно снял покрывало с мёртвой женщины. Могильщик хотел ничего не почувствовать, посмотрев на труп, но не вышло: сердце кольнуло, участилось дыхание. Оливия выглядела настолько живой, что будто скажи ей на ушко: «Вставай, любимая! Солнце уже высоко!» – и она тут же поднимется и потянет руки к солнцу. Но она была мертва.

Морщинистая мягкая кожа. Низенькая, миниатюрная женщина с огромными глазами и сверкающими лучезарными волосами – такая она была. Уже омытая, в белой рубахе и с опущенными веками.

Солум стал наносить на ладони, пятки, щёки и лоб Олли краской нужные символы, при этом шепча не заклинания, но те слова, которыми могильщики сами себя успокаивают.

– Снова встретились, свиделись. Как уже было, и как ещё будет. Но ты не за мной пока. Я не боюсь тебя, ведь я твой слуга. – Повторял Солум снова и снова, будто в трансе.

Могильщик закончил наносить символы и взялся за медальон с зеркальцем. Первый он положил мёртвой на лоб, а второе поднёс к лицу Олли.

– Я прорываю плоть и спрашиваю душу. Я ломаю барьер и задаю вопрос. Оливия Мимал, как мне упокоить в мире твой дух?

Из остывших приоткрытых губ вспорхнуло облачко еле видимого пара. Его влага осела на зеркале. Солум посмотрел на результат своей работы и нахмурился. Отражение не говорило ему ничего хорошего. Закрыв тело обратно покрывалом, могильщик вернулся к Рэю на кухню и сжато изложил суть всего, что с ним произошло.

– Дело тут такое, старик. Обычно мёртвым немного надо: чтобы любимые подле них ночь провели, цветы приносили, да портрет в комнатах держали. Но иногда случается, как сейчас. Твоя Олли очень хочет, чтобы место её вечного сна было обязательно возле алого клёна, у которого всегда можно любоваться закатом. И ещё она хочет, чтобы рядом было что-то…

– Детское. – Докончил Рэй.

Солум, конечно, хотел перебить разрыдавшегося старика, но сжалился. Могильщик отлично выучил, что духам надобно того, чего им не хватало при жизни. Олли не хватало тихой и спокойной красоты, детей, и поэтому Рэй плакал.

Прошло время. В комнате стало снова тихо, а старик с трудом поднялся из-за стола, вытирая лицо рукавом.

– Тут в двух днях пути есть поляна. – Голос дедушки дрожал. – На ней большой клён и всегда видно закат. Мы… Были там вместе. Она случайно наткнулась на это место, пока собирала мне травы, прибежала домой, тяжело дышала, схватила за руку и потащила туда. Ничего, что я говорил, не слушала. А как привела, то с час описывала, как там всё выглядит. И постоянно повторяла слова: «чудесный алый клён». Я спросил её тогда, что такое «алый»? И она ответила: «алый, Рэй, это такой цвет, в блеске которого я хочу, чтобы смеялись наши дети». И поцеловала.

– Это хорошо, что ты знаешь, какое место ей нужно. Сможешь отвести?

– Я там был всего раз, а чтобы заучить слепому дорогу, нужно каждый день так путешествовать… У меня больше не было времени туда ходить с ней. Сорок лет времени не было. – Может, после этих слов Рэй бы тоже заплакал, да слёзы кончились.

– Хех, ну поспрашиваю у местных тогда. Лесорубов много, кто-то точно знает. Куплю тогда повозку и поеду, как только смо…

– Ты возьмёшь меня с собой! – Закричал старик, и даже его седые волосы от возбуждения подпрыгнули на голове.

– Чего ж так кричать-то? Раз хочешь, то возьму. Жена твоя, деньги за ритуал – тем более твои. А кто за девушку платит, тот её и танцует. Так что собирай пока, что так тебе нужно, а я повозкой обзаведусь. Вроде видел что-то по пути такое.

Солум покинул дом и направился искать какую-нибудь телегу, дабы перевезти тело. Тут ему повезло, и продавца он легко отыскал у конюшен. Тот расстроился, узнав, что брать его развалюху готовы только в аренду. Солуму пришлось обрадовать шельму своим желанием на пару дней нанять и коней, так что сторговаться вышло недорого.

Могильщик внимательно осмотрел приобретение и пришёл к выводу, что «сойдёт», а затем случайно краем глаза заметил что-то до боли знакомое, обернулся и стал зыркать по сторонам. Искомый объект обнаружился быстро и был никем иным как ведьмаком Гумбертом, яро спорящим с каким-то мужланом около прилавка с тухлыми овощами.

Солум слегка улыбнулся и направился к представителю противоположного цеха. Если могильщики занимались мирным упокоением душ, то ведьмаки работали с… неудачными случаями. Одним словом – убивали тех, кто всё же преисполнился злобы после ухода в мир иной.

– День добрый, Гумберт! Помнится, ты не особо жаловал гнилые овощи да упадочные городки. Или вкусы изменились? – Солум на ходу протянул ведьмаку руку, тот сразу обернулся на шум, и его худое лицо украсила тонкая улыбка. Товарищи приобнялись, как братья, и заговорили. Гумберт выглядел скверно: сто раз штопанная и латанная куртка, давно истёртые ботинки, сальные волосы и болезненное лицо. Только меч с серебряным крестом на гарде и арбалет были в идеальном состоянии: хлеб и соль ведьмака.

– Рад видеть своего нелюдимого конкурента! В плане жизни желаю удачи, а вот в профессиональном – полного провала, ибо давно работки не было, а денежки нужны позарез.

– Хех, всё понимаю, брат. – Солум добродушно похлопал Гумберта по плечу и подмигнул. – Постараюсь всё тут сделать в худшем виде! Но всё же что ты тут забыл? Работы тебе тут много не сыщут.

– Нигде не сыщут. – Нахмурился ведьмак. – Везде ваш брат всё подчищает. Уж думал, что в глуши много злых духов, а тут ты. Я уж без понятия, где денег взять: на всём экономлю.

– А очень нужно? В борделе давно не заседал, кабелина?

– Если бы в борделе, Солум. Мой нерадивый братец-путешественник два месяца как вернулся из восточной пустыни. Он притащил в дом какую-то их хворь. Теперь и у матери, и у бабки будто кости медленно рассасываются. Я вышел на одного знахаря, но просит он бесчеловечно много. Работаю как вол, когда есть работа, но всё равно недостаёт денег, очень недостаёт…

Солум молча снял свой кошель с пояса и сунул Гумберту.

– Бери всё. Как заработаю тут на похоронах одной доброй бабушки, так ещё дам. Может, продам что. Больше ничем не могу, Гумберт.

Ведьмак удивлённо посмотрел внутрь кошелька и слабо улыбнулся.

– Этим учёный хрыч доволен не будет, но уже что-то… Спасибо. Тебя до сих пор среди наших кличут злобным затворником, а на деле ты лучше них. В столице все только охали да плакали, но больше ничего.

– К чёрту вздохи и нытьё. Лучше дел слов нет.

На этом конкуренты разошлись. Могильщик хотел отослать сразу ворона в столицу с весточкой о ведьмаке, но решил, что пару дней дело подождёт, а вот похороны Олли ждать не могли: духи обычно приходят в ярость через пару дней после первичного ритуала, если не захоронили верно. На счету была каждая секунда.

Солум пригнал повозку к дому Рэя, благо, на улице было безлюдно и проезду никто не мешал. А вот по возвращению в особняк старика толпа обнаружилась. Дом забила дюжина женщин, одетых в грязные тряпки и странные шапки-гнезда на головах. Бабы обступили лекаря и что-то ему всё бесперебойно говорили так, что шум стоял невероятный.

– Повозка готова, заказчик. – Нарочито низко и громко сказал Солум, чтобы толпа вздрогнула и притихла. – Готовы ехать?

– Ну… Тут такое…. – Рэй ёрзал на стуле и мялся, не зная, что сказать.

– Но батюшка лекарь! Ну у моего нога ещё ж не зажила, а если в вашу отлучку отпадёт она к чёрту?! Как жить-то?

– А у моего кашель какой-то! Вдруг чума?

Так женщины и галдели наперебой о том, у кого насколько муж болен и как двухдневная отлучка лекаря всех людей в городе сгубит. В этом бедламе Рэй только беспомощно мямлил, чуть ли не скукожившись:

– Вы, может, сами как-то, а то без меня тут…

– Всё ясно. – Прогремел Солум. Он не особо хотел делать то, что начал, но раз уж начал… Снова стало тихо. Бабы уставились на могильщика. – Ты тут ревел, что любишь её. Так вот – не любишь и не любил. Я всё сам сделаю.

Солум было развернулся, но тут его окликнули, и могильщик слегка улыбнулся.

– Стой! Я с тобой! Так, пропустите слепого! Марта, дай трость! Трость дай, говорю! Не откинется твой за пару дней: он кабан, а не человек! Сорок лет тут вас лечу, из дома почти ни ногой, и даже с Олли проститься нельзя?! Что ж вы за твари-то бездушные!

Удивительно, но ругань Рэя образумила женщин. Они сами уставились в пол, и несколько из них даже попросили прощения. Остальные же просто принесли еды и помогли погрузить тело с припасами в телегу. Главная из женовьего бунта объяснила Солуму дорогу до поляны с алым клёном: там часто травы собирали.

Тем же днём путники выехали из города. Солум правил лошадей и думал о том, стоило ли ему вразумлять старика. Могильщик давно поклялся никому не помогать словами или чувствами, чтобы не привязываться. Однако что-то заставило его на этот раз вмешаться, хоть и ясно было, что без слепого на хвосте дело пошло бы быстрее.

«Он должен с ней попрощаться» – подумал Солум и поторопил коней.

***

Тусклый свет солнца еле пробивался сквозь широкие кроны сосен. Колёса повозки шуршали пахучей хвоей на земле. Солуму не нравился лес: слишком тихо было в нём. Ни пения птиц, ни пробегающей живности. Будто бы кладбище, но вместо надгробий – вековые стволы. Немногочисленными очагами жизни служили лишь временные стоянки лесорубов, да и те попадались редко.

Сами же путники ехали в тишине. Рэй трясся в повозке, сжимая обеими руками трость и сумку с лекарствами, взятую на всякий случай. Старик больше не плакал. Он не мог понять, почему не хочет смотреть на могильщика. Поначалу счёл, что это из-за обиды, ведь этот хам позволил оскорбить память Олли. Однако, слегка поразмыслив, Рэй обернулся и стал на ощупь искать в повозке лицо жены. Почти сразу Солум перехватил его запястье и помог найти то, что надо.

– Спасибо тебе. – Сказал старик. – За то, что не позволил остаться.

– В такие годы уже надо уметь самому расставлять приоритеты и давать отпор толпе. – Солум не отрывал взгляда от дороги. – Тебе повезло, что я…

На половине фразы могильщик прервался и натянул поводья. Повозка встала.

– Что случилось? Какое-то препятствие?

– Не-а. Рэй, скажи, почему в этом городе нет своего могильщика? Как хоронят мертвецов?

– Так местные слишком бедны, чтобы платить за ритуалы. Дохода от древесины и овощей мало… Хоронят по-старому: алтари надгробные из булыжника складывают, амулеты всякие около захоронений вешают, чтобы духов успокоить. Я-то лекарь, вот и нашёл на упокоение Олли немного монет.

На половине фразы Солум попутчика уже не слушал. Его взгляд всматривался в деревянную арку, чей портал вёл на обширный погост, укрытый лёгкой пеленой тумана. Там смешались в одну кучу безымянные могилы, ямы, в которые когда-то навалили тел и засыпали сверху тонким слоем земли. Какие-то захоронения выглядели богато: строили их семьями для почётных людей. Другие же обходились только еловой доской с именем и годами жизни: пьяницам, убийцам и бездельникам нет почёта.

В умиротворяющем и торжественном для всех зрелище Солум видел не то, что являлось другим. За годы работы он научился слышать духов, их стоны и мольбы, которые в один миг стихали, чтобы затем обрушиться на живых лавиной смертоносного гнева. Для обычного человека погост молчал. Для могильщика он разрывался от гомона и полного болью рёва.

– Святые каратели, старик, да как ваш затравленный городишко духи с землёй не сровняли?! – Могильщик кричал, сокрушался, в то же время доставая из повозки всякие вещи. – Все похоронены в одном гиблом месте! Воины лежат без своего оружия, а супруги в разных ямах! Могилы паломников не освятили, курганы семейств не закрепили за ними кровью! Тут воздух вибрирует от злобы и горя, но… Что-то их удерживает.

– Ворожей. – Обречённо ответил Рэй, слезая с повозки. Дорогу он находил тростью и ориентировался по звуку. – Говорят, давно он пришёл. В тот год, когда церковь каменную воздвигли. Сначала в городе проповедовал, кричал, что старые боги покарают за измену. Потом в лес ушёл. Он задаром кладбище держит своими ритуалами, вот всем и любо.

– Ясно, какой-то старообрядец! Я срочно посылаю ворона в столицу, чтобы выслали сорок могильщиков, ведьмаков и епископа на всякий. Уж не знаю, что за чаровство пленяет души, но оно их именно что держит на месте и мучает. Рано или поздно массовая злоба пересилит и конец будет всему живому на мили вокруг. Вон, птицы уже улетели. Не дурные они создания.

– Это ж пока те доедут… Могиль… Солум. А ты можешь что-то сейчас сделать? Я тут много лет людей лечу и не хочется мне, чтобы всех их просто…

– Уже делаю. – Ответил могильщик. – Упокоить столько разом я не смогу, а вот дать им немного утешения, чтобы времени хватило прибыть отряду – можно. Я проведу обряд памяти. Он разбудит у духов тёплые воспоминания обо всём хорошем, что с ними было.

– Звучит чудесно! Прекрасно! И всё же хороший ты… Как мне помочь? Я очень хочу помочь!

– Стой у повозки и слушай лес, чтобы не умереть. И не возражай. Будь ты молодым и зрячим, не взял бы – ритуалы проводят только могильщики. К тому же тут всего-то минут десять, ибо обряд пустяковый.

Рэй поник, но перечить не стал. Отпускать Солума ему не хотелось, ибо случись что с ним… Сложно будет слепому одному выбраться из лесу. А ещё недобрый дух старого ворожея витал в воздухе. Лекарь помнил, как отчаявшиеся люди с ужасными болезнями, которым медицина помочь не могла, шли к тому чаровнику, а возвращались покрытые гнойниками и ранами. Шли у нему от отчаяния, ведь одному из сотни нет-нет да помогал он иногда.

Солум тем временем начертил рунной лопатой цветок о пяти листьях около портала на погост. Лепестки он засыпал семенами мака и черемши. Затем могильщик встал в центр картины и достал из ножен кинжал. Один удар и из запястья на фигуру закапала тёплая кровь. Её частички падали на хвою и дёрн, а уже на земле волшебным образом начинали вибрировать и растекаться ровными линиями по всему рисунку. Солум зажмурился и, будто в трансе, повторял:

Как из-за весны зима уходит, так и в жизни плохое проходит,

Но замкнут круг, и боль вернётся опять,

Только не надо плакать, падать, рыдать.

Помни, что было оно в тебе,

Оно глубоко засело в душе.

Вынь радость наружу, посмотри ей в глаза,

Отблеск в них скажет, когда минет гроза.

От пентаграммы к могилам и захоронениям потянулись тонкие струны из утренней росы, перемешанной с кровью. Они опутывали постройки, надгробия и пульсировали холодным, но добрым светом. Рэй не мог этого видеть, но как-то почувствовал, что больше тишина в воздухе висит не гневная, а мирная.

Старик стоял, прижавшись к повозке. Руки и ноги его слегка дрожали: что-то не давало успокоиться. Он не мог видеть два яростных огонька глаз в чаще леса, наблюдающих за ритуалом. Но он мог услышать похоронное карканье вихря воронов, чтобы броситься к Солуму, ориентируясь на голос.

Рэй мчался на помощь, выжимая из дряблых мышц все силы. Он помнил, как на операционный стол ему не раз клали изуродованных людей с выклеванными глазами и содранной кожей. Ворожей карал нещадно. Лекарь уже слышал голос могильщика совсем близко, после чего тут же влетел в того плечом и повалил на хвойный ковёр, укрывая и себя и товарища плащом.

Сразу Рэй почувствовал, как острые клювы стали со всех сторон бить по накидке.

– Залезь в сумку! Достань травку с листьями крестом и цветками-коробочками и подожги! – Закричал Солуму старик. Могильщик снова стал невозмутим, протиснул руку в сумку лекаря и краем глаза усмотрел нужный пучок.

– Раскрывай плащ, я высеку искры железом о железо. Давай же!

И Рэй раскрыл плащ, сам неуклюже перекатившись в сторону.

Солум вскочил на ноги и метнул букетик цветов на землю, отмахиваясь от кровожадных траурных птиц лопатой и кинжалом. Точными движениями могильщик высек искры своими инструментами. Маленькие звёзды упали на сухую траву, и та сразу задымила. Мерзкий запах прогнал бы и волков, а потому и с воронами справился. Солум отряхнул с себя пыль и хвою, помог старику подняться.

– С ритуалом я закончил, так что едем дальше. И спасибо за помощь. Был шанс, что меня заклюют до смерти.

– Ну уж дудки! – Рэй гневно топнул, и ткнул пальцем туда, где думал находится Солум. На деле старик указывал на какую-то сосну вдалеке, но могильщик изволил встать напротив пальца. – Я аж тут чую, как у тебя кровь идёт. Да и вечереет: холоднее стало, тепла не чувствую кожей. Мы тут встанем на ночь, и я тебя залатаю.

Солум поморщился и провёл пальцами по своим ранам – ничего серьёзного. В паре мест куртку пробило корягой и были там небольшие порезы, но на плече осталась хорошей глубины дыра от вороньего клюва. Могильщик привык терпеть и не такую боль, но отдохнуть был не прочь: ритуал отнял у него много сил, а во время они укладывались.

Потому он не стал сопротивляться, а только силой остановил Рэя, дабы тот не шёл за хворостом в лес. Старик весь ожил, воспрял и яростно хотел что-то делать, а потому даже счёл, что вполне со своей палкой может бродить по чаще один.

Через час с лишком костёр был готов, а в котелке над ним дедушка со складчатым морщинистым лицом изредка помешивал суп, добавляя при этом различные травы. Рядом, на перине из тряпья и хвои, раздетый до пояса, лежал Солум и наблюдал, как старик медленно и аккуратно ощупывает края его ран.

– Значит, говоришь, это ворожей птиц наслал? Он случаем медведя на нас натравить не вздумает? – Спросил Солум, глядя как лекарь возится с травами, чтобы промыть порезы.

– Не-а, силёнок не хватит. О нём у нас много судачат, так что за годы здесь кое-что я уяснил – сей служка старых богов хоть и злая стервоза, но слабая, из него погост силы тянет, а его он не отпустит, так что кроме воронов не может ничего.

– Фух. – Облегчённо выдохнул Солум. – Слава кому угодно, что у нас не сидит разъярённый волхв на хвосте. Они-то не жалуют могильщиков… Рэй, я тут прощения хотел попросить. За мои слова о твоей жене. Я не хотел тебя обидеть.

Старик замер со связкой трав в руках и вновь погрустнел.

– Да ничего, забыли. Ты, вон, хороший вышел парень. Мне сплоховать не дал, кладбище сберёг до поры до времени задаром, ворона своим послал. Только скажи, зачем ты это говорил? Не понимаю я…

– Ну, тут просто всё, хоть и жестоко. Я смерть почти каждый день вижу, ведь это моя работа. Все близкие почивших, ясное дело, плачут. Им плохо. Всех надо пожалеть, подбодрить, да и не факт, что поможет. Сначала я пытался всем помогать, но…

– Не вышло, и ты зачерствел. – Докончил старик. – Прости, что не понял сразу. Сам когда-то три года в морге отпахал. Уже на исходе первого перестал в телах видеть что-то кроме кусков разлагающегося мяса.

Лекарь закончил толочь в походной ступке смесь из листьев и стал наносить мазь на раны. Своей рукой Солум помогал Рэю найти нужные места, сам иногда вздрагивая от щипания и зуда.

– Можно вопрос, Рэй?

– Сейчас ночь у костра – самое время для вопросов, мальчик.

И он был прав. Пряный и сладкий запах супа смешался с ароматом хвои, шуршащей от порывов холодного ветерка. Слышался перестук чего-то в ночи. Костёр трещал, раскидывая вокруг жаркие искорки.

– Как так вышло, что слепой от рождения стал лекарем? Да и неплохим, как я вижу, раз не выгнали ещё из города.

И тут произошло то, чего могильщик объяснить не смог – старик повернул голову ровно туда, где Солум положил завёрнутое в покрывало тело Олли, когда разгружал повозку. Знать, где оно, слепой не мог… Но он знал.

– Это всё она, Солум, моя Олли, моя волшебная девочка. Сама история довольно короткая и лишь местами интересная, но слушай, раз спросил, потому что поговорить мне хочется: редко спрашивают о жизни, всё больше о болезнях. Как понимаешь, слепым быть тяжко. Руками не поработать, в армию ход закрыт, а в церковники как-то никогда не тянуло меня. Когда выдворили в неполные пятнадцать из детского дома, я вознамерился стать лекарем.

На лице старика изогнулись морщины. Для успокоения он разминал пальцами душистые травы из своих запасов.

– Похвально. Большинство вознамеривается либо напиться, а потом повеситься, либо сразу второе, если денег нет. Ай! Ну не дави так, щиплет!

– А ты не черни сирот, они не виноватые, что тяжело… Так вот, повезло мне тогда встретить девушку. Она сама хотела лечить людей и готовилась к этому шесть лет, надеясь, что за старания академия сделает исключение и примет женщину – не сделала. Она впустила меня в свой дом, обогрела, накормила и стала учить.

– Вот так взяла и впустила в дом? А отец и семья…

Волк завыл в чаще. От протяжного воя встрепенулись в тёмное небо заснувшие стайки птиц. Солум же не дрогнул: вокруг лагеря тускло мерцал очерченный солью круг, в который злому зверю ходу нет.

– Не было. Все умерли от холеры, а ей оставили дом и остатки состояния.

На время Рэй замолк, чтобы наложить бинты могильщику. Для слепого перетягивал порезы он очень точно и умело – опыт.

– Эх, дальше была учёба. Олли сразу привыкла, что я не вижу: читала вслух трактаты, учила определять травы по запаху и форме листьев, пользоваться инструментами хирурга без зрения. Её стараниями я поступил на медика и окончил курс с отличием. Одно скажу тебе, Солум, зрение переоценено. Я выучился на ощупь лучше резать опухоли, чем многие богатые сынки с трясущимися от похмелья руками. Мой недуг, что странно, сыграл мне в итоге на руку… Слепой лекарь! Я был в столице нарасхват, и в деньгах нужды не было. С Олли же мы вскоре поженились, потому что слишком сильно притёрлись за все годы, да и говорить мы могли часами, а в любви нет ничего важнее бесед. Тела стареют, а душа, если постараться – всегда молодая.

Солум сел на хвойной подстилке, осматривая свежие бинты, а затем улыбающееся лицо старика в бликах костра. Могильщик наложил в деревянные миски супа, чтобы слушать дальше было веселей.

– Приступай к грустной части, старик. Я же вижу, что ты тут, а не в столице, окружённый горами золота.

– Ты прав. Я тут, но я сам этого захотел. Бывает так, что бывший бедняк легко вливается в общество богачей, но у меня не вышло. Я остался сердцем с теми, кто побирается на обочине. Столько больных, не имеющих даже монетки! В один день я упал перед Олли на колени и взмолил её поехать со мной на край страны, где я смогу врачевать тех, кому это действительно нужно. Она сразу согласилась, вот и вся история.

Рэй быстро съел весь суп и завернулся в походное одеяло. Старик так спешил, что обжёг пряной смесью рот, и ему пришлось травами усмирять боль. Солум настороженно смотрел на товарища, который всё ещё дрожал.

– И это не конец истории, Рэй. Говори.

– Я не хочу.

– Почему?

– Мне стыдно. – Сказал уже сквозь слёзы Рэй. – Когда мы переехали сюда, я будто забыл о ней. Всё время за работой, всё время у колб и пробирок, смешивая лекарства. А она терпела и хотела от меня только одного. Чтобы наши детки играли в саду с красным клёном. И всё. Но сорок лет у меня не было времени. А потом как осенило: «Времени осталось мало». И я попытался исправиться: всегда готовил ей завтрак и болтал по утрам, мы гуляли по опушке леса, смеялись. Она будто и не обижалась совсем, только вот поздно меня озарило: две недели назад. Через три дня мы собирались выбраться к клёну. Не успели.

Солум положил Рэю руку на трясущееся плечо. Рэй постарел на глазах. Углубились морщины, печально опали седые волосы.

– Я понимаю тебя и… сочувствую.

– У тебя умирала жена, Солум? Я слышу твоё дыхание, но уже знаю, что нет. Ты не можешь меня понимать, но это хорошо – тебе этого не надо. Ты молодой, всё, что ты любишь, ещё долго будет цвести.

– Не будет, Рэй, я давно себя застраховал. Мне жаль тебя, но также больно мне никогда не будет. Я победил смерть.

– И как же ты этот сделал, малыш?

– Всё просто. – Солум улыбнулся и пожал плечами. – Ей некого у меня забрать. Ни друзей, ни жены, ни детей. А сам я её не боюсь, потому что поганого человека не жалко.

– Не говори так! Ты хороший человек!

– Который бросил своих родителей, чтобы не страдать, когда они умрут? Нет, так себя не ведут хорошие люди. Впрочем, я никогда не собирался быть таким. Я победил смерть – этого достаточно.

– А мне кажется, что ты победил жизнь, Солум…

Оба путника завернулись в походные одеяла и придвинулись ближе к огню, дабы было теплее спать. Кинжал и лопату могильщик положил рядом с собой, а перед отходом ко сну очертил у лагеря охранный круг. Пришло время спать, но даже задремать ни у кого не выходило. Солум лежал и смотрел в пустоту. Рэй – тоже, хоть и ничего не видел.

– Солум, ты спишь?

– Да.

– Я не могу спать без Олли…

– Мне уложить её тело рядом с тобой?

– Солум, она пела мне колыбельные, чтобы ночью не мучили кошмары. Можешь, пожалуйста?..

– А тогда ты заснёшь?

– Обещаю! Клятва лекаря!

Могильщик стал перебирать в голове все те песни, которые знал, выискивая среди них колыбельную, но найти смог лишь одну. Ту, которую они с Лун придумали своему ещё не рождённому ребёнку. Это было в другое время и в другом месте. С другим Солумом. Таким, у которого чума ещё не забрала самое дорогое.

Мы ждали тебя весной,

Мы ждали и жарким летом,

Спрашивали у ветра:

«Где ты?».

Мы любили друг друга сильней,

Чтобы эта жизнь всё же стала твоим

Закутанным в нежный шёлк

Подарком.

И неважно число минут,

Просто, милая, знай – мы тут,

У твоей пустой колыбели,

Ждём тебя и любим.

Солум замолчал и закрыл намокшие глаза, он дышал часто и прерывисто. За его спиной мирно сопел Рэй. Зачем-то могильщик провёл ладонью по морщинистому лицу старика и улыбнулся.

– Спи спокойно, и пусть луна будет тебе фонарём.

***

Есть в жизни то, что важно. И то, что не имеет значения. Чем дольше живёшь, тем больше понимаешь простую шутку: мало важного на свете. Будто и нет почти… но это так только кажется

И важно ли, что на следующее утро попутчики уже не вели себя друг с другом холодно и осторожно? Они болтали обо всём на свете! Каждому из них невмоготу стало держать в себе всё, что копилось годами. Рэй пересказал многочисленные вечера с Олли, ночные посиделки за тяжёлыми манускриптами о медицине, рассказал о неуклюжих попытках слепого заниматься любовью не хуже бывалого донжуана. Солум больше не сидел с бесчувственным лицом, а, наоборот, смеялся без умолку, сам повествуя о бесконечных случаях с неупокоенными душами и молодыми, совсем неопытными могильщиками. Поведал о том, как по пьяни пытались изгнать всем курсом какого-то мстительного духа с помощью всемогущей горилки, а потом бежали толпой прочь с кладбища от разгневанного воплощения.

Важно ли это? Не знаю.

Важно ли то, что Рэй попросил могильщика рассказать ему о цветах, как когда-то это делала Олли?

– Ох, ну смотри! Вокруг тут всё изумрудное, Рэй: листва, хвоя, травы. И представь, что спокойствие расплавили и окрасили им всё подряд. Смотришь на что-то зелёное и сердце даже медленнее начинает биться – так мирно сразу на душе становится. А светит нам золотое солнце! Это сама помпезность, смешанная с величием и заботой. Всюду бегают рыжие лисы, изукрашенные экстрактом озорства, безудержного пьяного веселья и искусных розыгрышей. Алый – страсть, красота, ведущие к смерти, но красивой. Пурпур – тайна, лоск и блеск, возвышенная интрига! Белый – чистота новой жизни или пришедшей смерти, тихая и святая.

А Рэй только слушал могильщика и вздыхал, изредка проводя ладонью по белой простыне, укрывающей тело его милой девочки. Могильщик говорил в точности как она когда-то.

Важно ли это? Не знаю.

И уж не мне решать, важно ли то, что в нескольких минутах пути до высокого алого клёна на путников напали. Из лесу вылетел арбалетный болт и вонзился правившему лошадей могильщику в плечо, а на дорогу со скорбным лицом вышел больной и тощий ведьмак Гумберт с мечом наперевес. Где-то за ним, в чаще, хохотал ворожей.

Ведьмак посмотрел на Солума и натужно улыбнулся:

– Плохо попал: рука соскользнула. Не мог тебя убить после твоей доброты, старина, так что, пожалуйста, отдай мне тело. – И никто бы в повозке не удивился, не улови они в голосе Гумберта настоящее, кричащее отчаяние и мольбу.

– Нет! Не надо! Дайте ей уйти с миром! – Закричал Рэй и раскинул руки в стороны. Солум же спустился на землю и успокоил лошадей. А потом он взял свою лопату.

– Друг, я клянусь, что мы найдём деньги и вылечим твою семью. Сколько пообещал ворожей?

– Нисколько. – Ведьмак встал в боевую стойку, по костлявому лицу текла слеза. – Он пообещал их вылечить от той болезни… Пообещал, что они больше не будут всё время холодными лежать на кроватях. А цена – остановить ваш ритуал, оскверняющий его леса.

– Ты же знаешь, что у него нет такой силы и что наверняка он обманет?

– Знаю, Сол. Только у меня больше нет ни выбора, ни времени.

И важно ли, что двое сошлись в битве? Это не был красивый бой. И чести в нём тоже особо не было. Да и какая честь может быть в сражении с отчаявшимся, истощённым безумцем, который уже год как ищет лекарство для своей семьи, которую давно приняла земля?

Меч свистел в ослабевающих руках. Мерцали руны на черепке тяжёлой лопаты и развевался траурный плащ, а во тьме чащи заливался полоумный, лихорадочный хохот. Ни о чём не думая, на звук лязгающего железа, Рэй бросился вперёд, размахивая перед собой скальпелем.

Споткнулся. Упал на колкую хвою, а потом почувствовал, как кто-то держит его руку.

– Кто это? Солум, ты? – Спросил старик, но ему не ответили. Рука лишь тянула вперёд, а лекарь следовал. Могильщик, может, был бы рад что-то сказать, но подступающая ко рту кровь не давала. За спиной он оставил тело Гумберта с разрубленной пополам головой. Рядом с ведьмаком лежал меч – весь в крови, а от него за Солумом шла дорожка крови.

– Пора, Рэй. Я совершу ритуал. – Могильщик старался говорить, не шевеля губами. Ему страшно было сделать любое движение. Он боялся, что не сможет донести тело. Однако, так бывает, что откуда-то приходят силы. И они пришли. Вдвоём путники перенесли завёрнутое в саван тело Олли под сень раскидистого алого клёна, чьи ветки и листья в своём переплетении образовывали пульсирующие живой кровью вены леса.

Роняя жизнь на хвою, тихо стоная и дрожа от боли, Солум проводил ритуал, пока Рэй стоял позади понурый.

– Знаешь, Сол, я много думал о том, как жить дальше после всего…

Тело легко прямо между толстых корней. Пальцы могильщика зачерпнули крачки для рун и стали чертить нужные символы на ткани. Губы дрожали.

- Я, дурак, хотел себе шею пенькой перетянуть, потому что трудно как-то начинать жить по-другому в такое время и в таком месте, когда волосы чуть ли не истлели.

Трясущиеся руки обкладывают мёртвую деревянными игрушками: лошадками, куклами, фигурками животных. Если не было при жизни детей, то хотя бы вещи, помнящие тёплые мечты о них, могут успокоить духа. Солум знал это хорошо, а потому всегда носил с собой несколько поделок. Из тех, которыми, наверное, другой могильщик вскоре обложит его надгробие.

– Но после встречи с тобой я понял, что есть ещё хорошие люди! И жить можно! Можно жить, слышишь? И я хочу, чтобы мы стали жить вместе! В дороге! Ты всё говорил, что победил смерть, потому что у тебя никого нет, но ты сам знаешь, что это дурость! Ты не хочешь быть одиноким. А я хочу, чтобы такой хороший человек, как ты, не был один. Будь мне другом, а?

Солум поднялся с колен, заканчивая шептать заклинания и чертить символы лопатой, по рукоятке которой уже тоже текли струйки крови. Еле стоя на ногах и шатаясь, могильщик побрёл к ближайшей сосне. На мгновение он замер рядом со слепым стариком, положил ему руку на спину и лёгким движением направил в сторону алого клёна. Дерево уже начинал медленно окутывать голубоватый свет – душа обретала вечный покой.

– Я тоже хочу, чтобы ты был моим другом, Рэй. Ты славный и милый старик. И почему-то от твоей улыбки мне… хорошо. А теперь иди и попрощайся с ней. Что-то кончается, а что-то начинается, не так ли, дружище?

И тут старик кинулся могильщику на шею и так и повис на ней, потом отпрянул, пятясь в сторону клёна и в волнении, не чувствуя запаха крови.

– Я мигом, Сол! Мигом! Я скажу ей: «Прости меня за всё, моя милая девочка, я люблю тебя. И спасибо за эту жизнь, но мне пора идти дальше». И мы пойдём! Всё же будет хорошо? Да, Сол?

– Конечно же всё будет хорошо, Рэй. А теперь иди.

Рэй бросился на колени перед сияющим деревом, а Солум упал у ближайшей сосны и глядел на плачущего старика, смотрящего на доброе лицо своей любимой, пришедшей в последний раз. Могильщик видел, как вокруг него разрастается алое море. Кашель стал мучить так сильно, что почти невозможно было дышать: лёгкие и непринуждённые слова дались тяжело.

– И всё же я победил смерть. – Усмехнулся Сол, глядя на друга.

В глазах у него темнело, а он всеми силами старался не умереть. Он очень не хотел умирать.

+1
14:46
65
Империум

Достойные внимания