Анна Неделина №2

Смерть писателя

Смерть писателя
Работа №151
  • 18+

Раньше он со сцены читал без микрофона свои рукописи, целые повести свои длинные в один заход, а теперь почти неподвижно покоился в сумеречном алькове, за ситцевыми занавесями. На мятой белой подушке, набитой чем-то пружинисто-мягким, он лежал и смотрел вяло перед собой - на старинный терракотовый шифоньер, стоявший возле его скрипучей кровати.

Он стал говорить - тихо, больше самому себе, но его жена, смиренная Анна Дмитриевна, гладившая бельё на гладильной доске, услышала, - он сказал, что внутри у него что-то оборвалось и что организм сам начал процесс упокоения и перехода… и этому процессу не следует мешать.

Услышав, что нашёптывает её муж, лежавший уже неделю с большой слабостью и высокой температурой, она ответила ему, что он должен настраивать себя на хороший лад, на то, что ему станет легче. К тому же организм не будет сам зачинать такие процессы, которые Фёдор Михайлович решил ему приписать.

Дослушав свою жену, писатель закрыл глаза и вскоре задремал.

Из приоткрытого окна в дальнем углу комнаты периодически дул ветер, и когда порыв его стал ощущаться сильнее, Анна Дмитриевна подошла к тому окну и стала закрывать его, но получалось это с трудом: оно давно уже стало тугое, а она, в свою очередь, в последние дни чувствовала слабость от постоянного, хоть и лёгкого, голода, ведь средств у них двоих и так было мало в последнее время, а теперь кое-что уходило на лекарства болеющему Фёдору Михайловичу.

Кто-то тихо вошёл к ним, что было слышно по шагам в сенях, а затем по обстукиванию сапогов о порог.

- Я к Фёдору Михайловичу, - тихо произнесли оттуда. Анна Дмитриевна, сумев наконец закрыть окно, обернулась на голос, сразу узнала в говорившем критика Василия и сказала ему проходить.

Василий, держа перед собой свою красную шапку-ушанку, прошёл в комнату и остановился у занавесей алькова, пока Анна Дмитриевна вновь принималась за глажение. Писатель неподвижно лежал с закрытыми глазами, редко и степенно поднимались и опускались его грудь и живот. Критик бесшумно зашёл в просторный альков (где помещались, помимо кровати, голландка, шифоньер, стул и тумбочка), остановился в углу за головой писателя и стал внутри себя желать ему выздоровления.

«Выздоравливает он… а тот фельдшер неважный говорил, что больше суток не протянет, сегодня-завтра и всё… так вот, завтра наступило, уже поздний вечер и ничего… силы у него есть ещё… Фёдор Михайлович, слышите? Вы же знаете: не стоит село без праведника, а вы у нас как праведник…»

Писатель в этот момент открыл свои глаза, медленно приподнял перед собой свои руки и стал их рассматривать.

- Не могу поверить, Анна Дмитриевна, что вот эти кривые худощавые старческие крюки принадлежат мне, - пожаловался он. - Разве мнѐ они принадлежат?

- Твои они, Фёдор Михайлович, а чьи же ещё. Да не то занятие ты придумал. Вон к тебе Василий пришёл, соратник твой. За твоей головой стоит.

- Как? А когда?

- Да вон.

Писатель медленно развернул к молодому критику свою голову.

- Аааа, Василий! – порадовался писатель его приходу. - А я тут продолжаю умирать. Присаживайся. Ко мне смерть приходила.

- Когда же она к вам приходила, Фёдор Михайлович? – поинтересовался Василий, сев на стул и положив шапку себе на колени. Он постановил для себя казаться бодрым и не унывающим, чтобы в глазах больного выглядеть надеждой на излечение.

- Да как же – пришла с косой на крыльцо и разговаривает. Анна Дмитриевна не слышит, а я слышу. Она и говорит мне с крыльца прям, тихо так говорит: наступил твой закат, вставай и пошли со мной. А я ей что отвечу? Я как слова эти услышал, так мне сразу стало страшно.

- Так это сон или видение.

- Да если бы… Я планирую по-тихому умереть, Василий. Так и куда же мне идти, да ещё со смертью?

- Не надо с ней ходить, - заметил Василий, и Анна Дмитриевна, слыша их, чуть засмеялась, поддержав критика.

- У неё сила есть, я чувствую это. Пора, говорит, закат наступил. А ты помнишь, когда был мой рассвет?

- Я помню. Вам было двадцать пять, вы написали очерк про пятилетку коллективизации, про то, как это проходило в нашем селе. Получилось без тени пропаганды, но живо очень и потому решили напечатать. Очерк опубликовали в «Голосе автора», почтой три экземпляра присылали.

- Да, Василий. Хотя я то издание до сих пор не люблю, там гениев никогда не печатают, но зато обо мне узнали сразу, даже главой села стал, шесть лет государственной службы, а потом снова за работу - колхоз, трактор… и литература в свободное время. Ты тогда ещё даже не появился на свет. Но я уже знал: родится мой критик, который скажет мне прямо и о моих недостатках, и о моих достоинствах как есть, без наносного. Жаль только, что писал я потом в основном в стол.

Через окошко снова проник сквозняк – деревянная оконная дверца снова открылась. Анна Дмитриевна направилась её закрывать, а потом зашла в альков, подожгла дрова в печке голландки, чтобы стало теплее, и вернулась к своему занятию. Вскоре на приоткрытой дверце серой голландки показался блеклый отсвет зачинающегося пламени. И пока критик задумчиво смотрел на отсвет, писатель вновь, как и несколько минут назад, закрыл обессиленно глаза и задремал почти сразу.

Василий, чувствуя, что Фёдор Михайлович, быть может, в последний раз в своей жизни заснул, посмотрел на него скорбно. Он надеялся, но тут же и не надеялся, и не знал теперь, есть ли силы на жизнь у писателя. У Василия было намерение съездить завтра утром в соседнее село к другому фельдшеру и привезти его сюда, узнать его мнение.

Фёдор Михайлович спал, и критик, тихо попрощавшись с Анной Дмитриевной, обулся, надел свою шапку и вышел на крыльцо. Ветер лениво подбрасывал и слабо кружил снежные пылинки, а спереди дома, где начиналась за берегом замёрзшая река, простиралась в дальнюю даль прекрасная белая темнота.

Василий смотрел вперёд себя и думал: а ведь в давние времена, очень давние, когда люди напрямую общались с духами, божества ветров и вьюг собирали у своего рта кулаки и со всей силы выдыхали – так и кружилась по земле разная насыпь и человека норовила вскружить. Кругом всё было живое, и эта живость понималась человеком в те времена; и отношения строились не только между людьми, но и между людьми и природой, и там уж кто кого пересилит или передружит; это сейчас природа сама по себе, словно общаться больше не хочет с человеком, или же человек когда-то потерял с природой общий язык, и от всего того языка осталась лишь какая-то отдалённая и холодная метафора. Прежний Фёдор Михайлович обладал невероятной силой, сама природа словно жила в нём, несмотря на поздние, практически наши времена (всего-то лет сто назад). А теперешний Фёдор Михайлович, оставшийся в той постели, не так силён, где-то даже очень слаб, но всё же и он луч света, особенно в такое время, когда вокруг так много середнячков, не могущих и не желающих преодолеть свою приземлённую человеческую натуру.

Задумавшись обо всём этом, он только сейчас вдруг заметил одетую во всё чёрное молодую женщину с красивым и ясным, но при этом сумеречным, даже мрачным лицом. Одетая в длинный чёрный летящий плащ, она стояла сбоку в своём тонком капоре, - поодаль от двери, рядом с узорчатой стойкой, восходящей к навесу крыльца.

Василий поздоровался с ней, она ответила. Вначале он не понял, кто она, а затем предположил для себя, что это одна из читательниц или работница из колхоза, пришедшая, чтобы тоже повидаться с Фёдором Михайловичем. Василий сделал три шага к ступенькам и взошёл уже на первую, как вдруг боковым зрением заметил прислонённую к той узорчатой стойке косу с блестящим и длинным лезвием и сразу же вспомнил то, что только что рассказывал ему писатель. Намерение съездить завтра к другому фельдшеру провалилось на миг в отчаянную пропасть.

Он стоял, смотря на неё, на ту, что ответила ему так просто «Здравствуйте».

- Так это вы? – спросил Василий и услышал в собственном вопросе ту наивность, что возникает от недостаточного знания.

- Я, - ответила она, смотря вперёд себя.

- И что же это… И вы, значит, забираете его… навсегда?

- Навсегда. И гораздо лучше для Фёдора Михайловича, если он пойдёт со мной к реке, чем останется лежать в своей постели.

Так она ответила. Не ощущал в ней критик хладнокровия, жестокого эгоизма и безразличия, но (подумал он) где-то внутри неё эти качества подразумевались.

- Он не хочет со мной идти. Хочет умереть в покое, не понимая из-за своего слабого состояния, что это не для него, - говорила она и впервые повернула к Василию голову. - Ему нужно продолжать, его ждёт другое издательство, куда больше подходящее для него, чем те, что здесь. Покой даст ему всего лишь покой, а он этого не любит.

Василий смотрел на неё, сосредоточенно вдумываясь в её слова.

- Мы не должны опоздать. Переход важно сделать вовремя. И там, где для него будет лучше всего.

После паузы критик осторожно и почти так же наивно спросил:

- А где же лучше?

- В реке, - ответила она. – Он перетечёт к нам нетронутым через воду, потому что это его стихия.

«Да, он всегда любил воду», подумал Василий в этот момент, хотя больше всего его трогала вся та ситуация, в которой он оказался, и насчёт этого он не знал, что ему делать. Ему хотелось даже прогнать эту чёрт знает откуда взявшуюся, но вместе с этим критик верил ей с первых её слов.

Он немного приблизился к ней и взглянул в бездну её мрачных и одновременно блестящих глаз, подметил её высокие и выразительные скулы, заметил, что кожа её упруга и свежа. В отличие от ветрености, которую он обычно видел на лицах множества красивых молодых женщин, здесь его поражало богатство внутреннего содержания, проистекающее от искренней и твёрдой цели и отсутствия хитрости и жеманства. Когда он ощутил всё это за те несколько мгновений, что смотрел на неё, то и сам вдруг немного переменился и почувствовал себя чуть смелее и свободнее перед страхом непонятного и неизвестного.

- Так что же получается… - задался Василий вопросом, - гораздо лучше, если Фёдор Михайлович выйдет к вам… да? Он не встанет и не сможет к вам выйти, чтобы… пообщаться с вами.

- У него есть силы встать… а вот утром их не станет совсем.

Чёрная женщина обратила взор к реке. Василий ещё раз посмотрел на неё, а затем прошёл обратно в дом.

«Анна Дмитриевна!» - слышалось оттуда. «Что такое?» - доносился голос Анны Дмитриевны. После этого различим был только ропот эмоциональных голосов критика и жены писателя.

Вскоре после этого на крыльцо снова ступил Василий, а за ним входила сюда испуганная Анна Дмитриевна.

- Вот, собственной персоной! – жестом показал на гостью Василий, решив по-своему сгладить напряжение. - Пришла за Фёдором Михайловичем.

Чёрная женщина вся развернулась к жене писателя. «Ах», - едва слетело с губ Анны Дмитриевны.

- Зачем вы пришли? И кто вы на самом деле? – решила она обратиться к пришедшей, чтобы услышать в надежде, что та, может быть, скажет что-то такое, что развеет, но не углубит страх Анны Дмитриевны.

- Я пришла, чтобы забрать вашего мужа, потому что волнуюсь за его судьбу. - серьёзно ответила гостья, после чего взяла в свою правую руку косу и придвинула её вплотную к себе.

- Вы пришли его забрать, так как волнуетесь за его судьбу? – удивлённо распростёрла руки Анна Дмитриевна.

А Фёдор Михайлович лежал в ожидании возвращения с улицы Анны Дмитриевны. Он слышал сквозь сон едва различимый напряжённый ропот, но из-за слабости своей не хотел понять, что там происходит.

Он снова посмотрел на старый терракотовый шифоньер и за небольшой частью продавленной стенки увидел впервые за эту неделю то, что раньше не замечал: в глубине маленького проёма в тусклом луче света виднелся очень малый фрагмент обложки «Голоса автора» за тысяча девятьсот тридцать восьмой год: две буквы «го» и зелёную полоску. Прошло уже сорок лет с того года, и каждый год он обязательно открывал и читал тот свой рассказ всем желающим.

- Фёдор Михайлович, – тихо раздался над ним испуганный голос Анны Дмитриевны. – За вами пришла смерть. Мы с Василием… он же у вас образованный критик… вы ему доверяли…

- Конечно доверял! – сразу вставил Фёдор Михайлович. – А что за смерть? Та самая, которая давеча…

- Да вот… она самая… говорит: я пришла… Так вот мы с Василием думаем - она ведь нам не нужна?

Фёдор Михайлович в ответ долго смотрел на свою жену, на стоящего рядом с ней своего критика, а потом в два движения сбросил в сторону одеяло и присел на кровати. А затем даже привстал и вскоре вытянулся во весь рот.

- Чувствую я… - сказал он удивлённым жене и критику, - что легче мне стало.

Начиналась вьюга и начиналась из малого - из небольшой горячей голландки, в печке которой уже вовсю горело и шумело пламя. Вьюга проносилась из этой печки в щели непослушного окна в комнате, в щели между брёвнами по всему дому, она прошипела по наличникам и угловым простенкам, после чего, почувствовав свободу, выпорхнула наружу и за несколько мгновений распространила себя по всему селу в творческом беспорядке.

Василий появился на крыльце. Он выглядел как человек, полностью признавший поражение и готовый действовать по-новому, чтобы в следующий раз одержать победу. Снежный ветер усиливался. Смерть Фёдора Михайловича стояла всё так же, обняв обеими руками косовище и смотря в сторону реки. А он встал с другой стороны поручней.

Чёрная женщина через несколько секунд заговорила.

- И вот каждый день ты в делах, - сказала она, словно продолжая какую-то мысль. - Делаешь сотни дел, мало что успеваешь, любишь, грустишь, выпускаешь гнев, прощаешь, а потом приходит она и делает тебя слабым. Она не любит тебя, ты её тоже, но что поделать – она пришла.

- Смерть? – глухо спросил Василий, смотря вперёд себя.

- Нет, старость.

- Я боюсь старости, - ответил критик.

На крыльцо в этот момент вошли Анна Дмитриевна, смиренная и смирившаяся, и приготовившийся к своей смерти Фёдор Михайлович, в тулупе и светлой шапке-ушанке. Он улыбался и печалился одновременно.

- Фёдор Михайлович!.. - начал было Василий. Но не стал продолжать.

Писатель неуверенно, но спокойно сделал несколько шагов по крыльцу по направлению к своей смерти. Он смотрел вниз, на полы её плаща, не решаясь пока ещё взглянуть ей в глаза.

- Прощайтесь, - сказала смерть Фёдора Михайловича и облокотилась о рукоятку косы. Она обращалась к Василию и его жене Анне Дмитриевне. Писатель посмотрел на чёрную женщину.

«Прощайтесь», - отдалось внутри него.

Ему вспомнились люди, которых он ненароком, а где-то даже и нарочно обидел, и он мысленно попросил их простить его, несдержанного дурака. Пока Василий и Анна Дмитриевна стояли и, может быть, мысленно прощались с ним или же думали, что сказать ему, он вспомнил и тех людей, которые обидели уже его̀, и у них он тоже попросил прощения.

Он ощущал в себе силу, чтобы стоять на этом крыльце и в последний раз дышать морозным воздухом, этот воздух придал ему в один момент вдохновение на новый рассказ о прощании с родным домом. Ему живо представились разные образы, какие-то старушки махали платком, какая-то девочка бегала рядом и упрашивала остаться, но на скрипучей чёрной телеге уже приготовили место для его главного героя, вынужденного навсегда уезжать в какое-то далёко…

Но смерть уже пришла к Фёдору Михайловичу и сказала прощаться.

Анна Дмитриевна подошла к своему мужу, крепко обняла его и немного всплакнула; Василий обнял своего любимого писателя, тяжело дыша, и крепко пожал ему руку. Так состоялось прощание.

- Мы теперь уходим понемногу в ту страну, где тишь и благодать, - процитировал поэта Фёдор Михайлович, и смерть забрала его.

Они продвигались по льду реки, у которой, в своём доме, Фёдор Михайлович и прожил всю жизнь. Писатель обернулся назад: Анна Дмитриевна и Василий, печально смотревшие ему вслед, теперь чуть вышли вперёд от крыльца. А смерть шла впереди его и постукивала об лёд рукоятью косы под вьюживший всё сильнее ветер; писатель, продолжая идти за ней, оборачивался ещё несколько раз назад, пока Анна Дмитриевна и Василий не превратились в едва различимые силуэты, а огоньки из резных окон и свет от фонаря у крыльца выглядели уже совсем маленькими.

Вскоре чёрная женщина остановилась и вонзила свою косу лезвием в лёд. В метре от них находилась прорубь. Вода в ней волновалась от сильного ветра и слегка переливалась через края.

- Вода ваша стихия, - сказала чёрная женщина.

Писатель сосредоточенно вглядывался в прорубь.

- Тонуть? – поинтересовался он.

- Нет, вам не придётся страдать. Раздевайтесь и ныряйте, поплавайте.

Фёдор Михайлович разделся, а когда на нём осталась одна пижама - нырнул в прорубь. Он почувствовал, что вода, вначале охладившая всего его до одубения, постепенно стала ощущаться как тёплая. Он немного поплавал, насколько позволял небольшой размер проруби и даже нырнул с головой. Чёрная женщина смотрела на него, держа косовище.

- Скажи, смерть, - обратил к ней писатель, когда вынырнул, - а что, если бы я не вышел к тебе, а остался бы в той постели?

- Многие издатели отказались бы от вас на нашем свете. Вы смотрели бы в окно на прекрасные поля, гуляли бы среди колосьев и жили тихим и добрым стариком.

- Ужасно. А я люблю, когда что-то делается вокруг меня, - рассудил Фёдор Михайлович бодрее обычного. – Я люблю, когда я сам делаю. А это что было бы? Одна тень от жизни.

Чёрная женщина неожиданно улыбнулась ему в ответ.

- Вот ведь как, улыбаешься даже! – бодро отреагировал Фёдор Михайлович. - Я бы никогда в жизни не подумал, что у меня будет такая прекрасная смерть.

Писатель смотрел на неё в ожидании, руками он опёрся о края проруби и стал почти недвижим. И смерть его крепко взяла в руки свою косу, размахнулась и обезглавила его. Голова Фёдора Михайловича болтыхнулась в ледяную воду, а тело его, медленно падая вперёд, прислонилось к тому краю, где стояла чёрная женщина. Оно выплёскивало из себя струи крови, и они попадали на её плащ и на её лицо. По снегу в том месте растекалось багровое пятно, а вокруг проруби обозначались мазки кровавых брызг.

Смерть писателя спокойно смотрела на его бренные останки, а затем проследила за тем, как белое полупрозрачное тело его, со всеми конечностями, с неотсечённой головой, отделилось от этих останков и плавно уплыло наверх. И туда же вознеслась и она.

0
12:14
324
21:28
Меня тут на одном конкурсе научили хорошим манерам. Поэтому воспользуюсь приобретенным навыком.
Здравствуйте, уважаемый автор! Я начал читать ваш рассказ.
В первом предложении я увидел дважды слово «свои» и решил, что это просто ошибка вычитки.
Из приоткрытого окна в дальнем углу комнаты периодически дул ветер,

Потом прочитал о периодически дующем ветре и решил, что это ерунда. Ну, мало ли, кто писал этот рассказ: физик или синоптик.
по обстукиванию сапогов о порог.

Эх! Меняется язык. Точнее — его нормы. Но я в этом не виноват! Правильно — сапог.
остановился в углу за головой писателя и стал внутри себя желать ему выздоровления.

А что у критика внутри себя находится? Да, наверное, кишки всякие. Ведь даже души у критиков нет! Не знали? Зря…
Писатель в этот момент открыл свои глаза

А, простите, чьи еще глаза мог открыть писатель? Критика? О-о-о, поверьте, у критика глаза всегда и так открыты…
Все. Извините, не смог дальше читать. И даже неинтересно, чем все закончится. Скорее всего, писатель посрамит критика. Ну и правильно. Так этим критикам и надо. А то писать слово «свои» не дают, когда хочется…
Пусть этот хоррор про писателя читают те, кому положено, а я пойду дальше.
Успехов вам в конкурсе сочинительстве, дорогой автор!
Мое почтение.
03:38 (отредактировано)
-1
Хорошим манерам вас научили немного, но вот с приобретённым навыком вы в данном случае слукавили, дорогой Воттэбевот. Ну разве что канцелярское остроумие отменное, до конца не дочитали, к тому же с сапогами не ошиблись. Чувствуется серьёзный уровень подготовки…
Тавтология это далеко не всегда ошибка, иногда специальный приём, главное, чтобы он был применён «в нужное время в нужном месте». Можно и двенадцать раз в одном предложении написать слово «свои», главное, чтобы это подходило тексту, герою, образу рассказчика. Тавтология постоянно используется в разных классических и современных текстах. Уместна она здесь или нет, но точно не читается как ошибка вычитки.
Открыть глаза можно действительно не свои, а чьи-то чужие, если уж так говорить. Только вот чтобы подчеркнуть сосредоточенность некоего героя на себе (но, может, и не в этом рассказе, не знаю), используют возвратные и притяжательные местоимения. «И когда напилась, она с нежной, прекрасной улыбкой остановила свои глаза на царе и уже больше не отводила их» (Куприн, «Суламифь»).
Исходя из образов, у критика в рассказе действительно есть душа и меняющийся внутренний мир, а не кишки. Тут вы снова вляпались (в кишки какие-то).

Что касается самого рассказа, то надо бы ещё перечитать это дело, поскольку рассказ необычный, но сложный. Может, где-то его и стоит редактировать, да только каждый сделает это по-своему. Главное – почувствовать текст, а не подходить к нему с формально-филологических позиций, они-то и сушат всю живость и превращают его в «кишки всякие».
Не благодарите, ещё увидимся…
23:20
А я читала и в голове прокручивался фильм с Питтом и Хопкинсом про смерть. Без прорубя, правда. Читалось легко. О слова не спотыкалась, но и особого интереса не возникло к развязке, видимо хотелось большей сюжетности.
Загрузка...
Юлия Владимировна