Светлана Ледовская

Скважина

Скважина
124

…Завтра второе погружение. Не знаю, чем оно закончится для меня… У меня не было возможности рассказать обо всём, что я пережил за последние несколько недель (или за последние годы – это как посмотреть)… В этом дневнике – хроника событий, правдивая, откровенная. Я начал вести его во время экспедиции, записывал кое-что от скуки… Не думал, что этот дневник пригодится…У меня немного времени - вторую часть пишу торопливо, коротко, отражая только самую суть. Память начинает подводить, поэтому даты не ставлю. Их всегда можно установить по журналу экспедиции. Распечатывать и читать, только если со мной что-то случится. Алексей Николаевич Олейник.

…Мы плелись по изнуряющей жаре уже несколько часов. Пейзаж вокруг не менялся: пронзительно голубое небо, ослепительно белый песок. Зрелище, первое время завораживающее, а потом утомляющее и доводящее до изнеможения. Я прислушивался к негромкой стрекочущей китайской речи попутчиков и мысленно проклинал Петрова – друга, бывшего сокурсника, коллегу и соперника…

… Для меня эта поездка была полной неожиданностью – стечением обстоятельств, так сказать. Если бы не жена Петрова – Светлана (для меня просто - Светка), надумавшая рожать Петрову - старшему Петрова - младшего, я бы сидел сейчас дома, пребывал в глубоком отпуске, читал научные книжки и делал вид, что пишу умные статьи. Но Светка вздумала обогащать мир новой жизнью – подлец Петров постарался – и участие в международной экспедиции счастливо свалилось на мою рано начавшую лысеть голову.

Вообще, скажу, что вся эта экспедиция – сплошная авантюра и самодеятельность. Петров – «красавчик» и Остап Бендер от науки, - как всегда, оказался в нужном месте в нужное время. Он где-то ляпнул про интерес к Китайской истории, выбил себе командировку в Пекин под каким-то модным международным соусом, познакомился с профессором Ван Юншэном, забрёл с ним в полулегальный частный архив и… нашёл карту.

Я видел фотографию этого «сокровища» - древняя картинка, на которой изображена фигура, очертаниями напоминающая человеческую. В том, что можно назвать правой рукой, - нить с нанизанными на неё шариками. Внизу – под фигурой – в левом верхнем углу - клякса с красным крестиком, чёрный размытый крестик в правом нижнем углу. Лично на меня эта блёклая табличка не произвела впечатления. Петров же пришёл в неимоверный восторг. Во-первых, они с китайским профессором датировали документ двадцать пятым тысячелетие до новой эры (от одного этого, действительно, можно радостно спятить). Во-вторых, они решили, что на картинке изображена древняя модель мироздания, где Земля – одна из бусин, нанизанных на «божественную нить». Всё это рушило на корню научную парадигму, вытесняло черепах, китов и плоскую Землю, а также невероятно тешило Петровское самолюбие. И вот теперь мы искали в северном Китае в Турфанской впадине «отверстие» в Земле, предназначенное для гигантской нити… Кому рассказать – засмеют.

…Вот всегда так! Вроде бы я взрослый здравомыслящий мужик, без пяти минут доктор исторических наук, а ведь пошёл на поводу у острослова и авантюриста, озорно стреляющего стёклами очков и болтающего без умолку о «научном прорыве», «сенсации», «ломке парадигмы» и прочей чепухе…

Итак, деньги выделены, экспедиция снаряжена, я дал любезное согласие… И вот мы вчетвером: Ван Юншэн, его ассистент Ян Джианю, переводчик Чэнь Ли и я плетёмся прочь от нашего лагеря в писках материализации красного карточного крестика…

Первые дни экспедиции не дали результатов. Я обгорел, устал и окончательно обозлился. Китайские коллеги, напротив, день ото дня становились энергичнее и радостнее. Шестой день принёс новость. Мы наткнулись на огромный валун: продолговатый, примерно метра три в высоту, пару метров в ширину. Казалось, камень свалился с неба – так нелепо, неожиданно и странно выглядел он посреди бескрайней равнины. Ван Юншэн ткнул пальцем в карту, затем в камень и высказался в том смысле, что «вот оно»!

.. . Неделю ждали технику, фотографировали камень в фас и профиль, снимали пробы материалов, в остальное время – бездельничали. Наконец, приехала многолюдная шумная бригада, которой после возни, криков и бестолковой суеты удалось сдвинуть валун.

… Оп! Не люблю высокопарных выражений, но в тот миг, как камень покинул своё привычное место, я испытал незабываемое потрясение: в тридцатиградусную жару меня пробил озноб, ноги ослабли, во рту пересохло, а в голове гулко зашумело. Дело в том, что под камнем оказался не песок, как можно было ожидать, под ним чернел тоннель или погреб, или скважина – геометрически ровное круглое отверстие, около метра-полутора в диаметре… Мы окружили скважину, онемело заглядывали в неё, топтались, ни на что не решались. Наступила звенящая тишина. Профессор, стоявший рядом со мной, протянул ко мне руку и похлопал по плечу. Я стянул панамку и скомкал в кулаке так, словно был на похоронах… Тогда ещё я не знал, что скоро окажусь на настоящих похоронах – похоронах своего прошлого…

Утро следующего дня началось с сюрприза. Камень вернулся на своё исходное место! Сам! Среди рабочих случилась сумятица – вечно спокойный как Будда Ван Юншэн впервые утратил внутренне равновесие и даже топнул ногой от гнева и беспомощности. Наконец, побелевшие от ужаса китайцы принялись за работу. Валун сдвинули. Я с напряжением смотрел на перемещение этого монстра. Больше всего я боялся, что под ним ничего не окажется. Но, к счастью, скважина была на месте. Весь день мы пытались измерить её глубину – запускали в отверстие тросы – один длиннее другого. Результата не было – скважина казалась бездонной.

Несколько дней все мы были участниками фильма «День сурка». Каждое утро мы обнаруживали камень на прежнем месте, каждый день мы не получали внятного результата по глубине скважины. Наконец, на шестой день наших мытарств, профессор предложил организовать погружение: с фонарём, камерой, инструментами. Ван Юншэн предлагал откликнуться добровольцев. Поскольку таковых не оказалось, он обратился прямо ко мне: «Может, коллега Алексей, хочет внести вклад в науку?» Признаюсь: никакого вклада вносить мне не хотелось – я лихорадочно искал аргументы, оправдывающие мою трусость ( дети осиротеют, мама старенькая останется одна…), но ничто мне не подходило: моя жизнь даром никому не была нужна, а вот вклад в науку был нужен – его ждали китайский профессор да карьерист Петров. Поэтому высоким петушиным голосом я пропел, что согласен на эксперимент… Сейчас я бы дорого заплатил за то, чтобы в тот миг у меня пропал голос…

Как только я прокукарекал своё «да», профессор развил странную активность: были приготовлены приспособления, напоминающие альпинистские штуки. Прошло несколько подготовительных дней , меня поместили в верёвочную люльку, нацепили рюкзачок, в который заботливо уместили воду, фонарь, мини-лабораторию для снятия проб грунта, камеру, на голову мне нахлобучили каску – и… началось погружение…

…Сейчас я часто вспоминаю те часы. На самом деле все манипуляции, проводимые надо мной, протоколировались: я подписал дюжину документов о согласии на всё. Формально, все действия коллег были совершенно безупречны. Но ощущение нереальности происходящего не покидало меня ни на миг. У меня было чувство, что я смотрю не очень приятное кино, заключающее в себе, тем не менее, некую интригу. И эта интрига держит, не даёт выключить фильм – прервать просмотр…

Первые минуты погружения прошли спокойно, я неторопливо опускался вниз, удивляясь строительной безупречности сооружения. Освещение постепенно тускнело – я включил фонарь на каске. Через равные, как мне показалось, расстояния на стенах скважины просматривались небольшие выступы, назначение которых было неясно. Как, впрочем, непонятно было назначение всей скважины. Не ощущал я ни дефицита кислорода, ни перепадов давления, а ведь меня, если верить приборам, спустили почти на 400 метров. Температура воздуха тоже не менялась, что было, по меньшей мере, странно.

Погружение в скважину продолжалось ещё примерно час. Не могу точно сказать, на какой глубине я был, когда в размеренное шуршание троса добавился новый звук – едва уловимый голос паники. У меня сработал инстинкт или интуиция, или внутренний голос, или божественная сила – не знаю что, но через миг по какой-то необъяснимой причине я зафиксировал ступни на выступах – и в эту же секунду мне на голову обрушилось змееподобное чудовище. Голос паники вопил, сердце дико колотилось, тело покрылось холодным потом, живот противно скрутило… Я упёрся руками и ногами в стены скважины, передёргивая плечами от нескончаемого скольжения по моему телу гигантского червя. К счастью, никто меня не кусал, не жалил, не пытался проглотить… Вскоре всё стихло. Я выдохнул, начал немного соображать и открыл для себя две новости, как говорят в анекдотах, - хорошую и плохую. Хорошая новость заключалась в том, что никакого чудовища не было. Плохая новость: по мне соскользнул вниз трос, оторвавшийся где-то далеко наверху… Итак, я стоял в позе Витрувианского человека в сомнительном тоннеле, на глубине нескольких сотен метров с болтающимся подо мной бесполезным верёвочным хвостом…

Время остановилось. Жизнь остановилась. Приступ клаустрофобии накатил – и прошёл. Паника придавила – и отступила. Я стоял в пустой трубе и ничего не чувствовал. Сплошные дзэн и нирвана. Врагу не пожелаешь. И мне предстояло провести так неопределенное количество времени. Я инстинктивно взглянул на часы и усмехнулся: циферблат обнулился… Я поднял голову вверх, и, что было сил, заорал: «Эй, э-ге-гей! Сос! Трос порвался!» С таким же успехом я мог бы, как рыба, молча открывать рот – никакой видимой реакции не было.

Я попытался подбодрить себя: «Скоро всё это закончится, наверху сейчас страшная кутерьма ( я даже захихикал). Все бьются в истерике и хотят меня спасти (хехехе)». Потом я попытался рассуждать логически: мне нужно было продержаться в преисподней какое-то время. Единственный инструмент, который остался верен мне, - это моё тело, ему необходимо как-то помочь справиться с физическим стрессом. Я спросил себя: что будет, если опустить одну руку? Очень аккуратно я опустил левую руку вниз. Стопы крепко упирались в опоры. Я несколько раз сжал и разжал кулак, подвигал рукой, разминая суставы. Потом проделал всё это с правой рукой, начал переносить вес с одной ноги на другую, понаклонял голову. Какое-то время я развлекал себя такой зарядкой, после чего нащупал в кармане фляжку с водой и понял – жизнь продолжается!

…Человек – странная информационная машина. При постоянном поступлении сведений мы перегружаемся, впадаем в стресс и стремимся к событийному вакууму. В условиях же полной тишины, темноты, отсутствия действий и информации случается стресс куда более страшный. Мозг начинает требовать сигналов. Теперь я понимаю, почему перед смертью человек просматривает всю свою жизнь. Умирающий мозг, не могущий обрабатывать поступающие сигналы, продуцирует свои – он актуализирует тот опыт, что человек копил всю жизнь. Нечто подобное случилось и со мной. Если бы обо мне снимали художественный фильм (а я теперь самонадеянно не исключаю такой возможности), то одной из находок режиссёра было бы изображение мужчины, неподвижно стоящего в тёмном тоннеле; в голове у мужчины - встроенный экран, на котором показывают кино: яркое, быстрое, местами драматичное, местами комедийное, по большей части – бессмысленное. В моём фильме мелькнул голозадый младенец, рыдающий громко и горестно; пробежал счастливый малец, задыхающийся от невыразимого счастья; мелькнули летние пейзажи; привиделся подросток, вбегающий в холодные волны июньского моря; прыжок с тарзанки; звенящая тишина; присутствие мамы за кадром; смутные образы… Потом что-то изменилось. Я увидел себя таким, какой я есть. Разглядывая себя со стороны, я испытал умиление и некоторое разочарование: мной было высокое, костлявое, сутулое, бледное тело. Похожие чувства я испытывал однажды, наводя порядок в старом шкафу; тогда мне в руки попались мои школьные тетради – милые и наивные, родные и чужие одновременно… Я наблюдал себя, погружённого в работу, улыбающегося Светке, плетущегося по пустыне. Я хотел предупредить себя о рискованном погружении; по-моему, я даже прокричал что-то себе… Но моё тело полезло в тоннель. В какой-то момент я и мой виртуальный двойник стали заложниками ситуации. Мы встали, тесно прижавшись друг к другу, и я увидел себя, стареющего и дряхлеющего с каждой секундой. Остатками сознания я подумал, что начались галлюцинации, и в этот момент в полной темноте появилась светящаяся точка. Не волшебная и фантастическая, а вполне реальная: увеличивающаяся точка света. Через несколько минут стало ясно, что это свет фонарика, прикрученного к тросу, спускаемому забытыми мною коллегами по экспедиции.

Возвращение реальности было мгновенным. Я трясущимися руками схватил фонарь, торопливо закрепил трос – какое-то время ничего не происходило – потом начался подъём. Сердце стучало, в голове гудело. Жизнь продолжалась! Ночные миражи отступили, а тело почувствовало дикую усталость, жажду и голод… Я провёл ночь, примерно 10 часов в этом туннеле. Я выжил и не свихнулся, ура!

… Я ничего не видел – Солнце светило так ярко. Я пытался обнимать всех, чувствуя невероятную слабость и странный тремор в руках, покрытых подозрительными коричневыми пятнами. И ещё меня удивили выражения лиц, окружавших меня людей: на них читалось крайнее изумление и даже страх… Я объяснил такую реакцию своим недавним героическим прошлым, но причина крылась совсем в другом…

Я потерял сознание и совсем не помню, как меня доставили в лагерь, поместили в палатку, приспособленную под лазарет, и оказали первую помощь. Когда я очнулся, в палатке никого не было. Голова гудела, во всём теле чувствовалась ломота. Из-за жары и жажды я устремился к походному умывальнику, над которым крепилось небольшое зеркальце, плеснул водой в лицо, случайно увидел своё отражение в зеркале и… остолбенел. Из мутных стеклянных глубин на меня смотрел чужой старик: остатки седых волос торчали во все стороны, коричневое худое лицо было испещрено глубокими морщинами, глаза – впавшие и тусклые… Я в ужасе отшатнулся от зеркала. В этот момент в палатку, нагибаясь, вошёл человек в белом халате. «Я смотрю, Вам лучше!» - с вежливой улыбкой произнес он: «Как самочувствие?» Но у меня не было сил на разговоры…

…То, что происходило дальше, похоже на бред. Меня увезли в Пекин, поместили в какую-то знаменитую клинику. Со мной работали медицинские светила, имена которых известны всеми миру, кроме меня – вся операция была тщательно засекречена, люди общались со мной только через маски, ничего толком не говорили, ничего не объясняли, ничего не комментировали… Я сдавал бесконечные анализы и тесты. Из обрывков разговоров я понял, что мой биологический возраст был определён как 83 года; мой биологический материал идентифицировали, слава богу, со мной. За десять часов в скважине я постарел на 50 лет. Врачи искали разгадку в радиации, стрессе, воздействии давления и особых химических веществ. Но я знал, кажется, в чём дело. В тот момент, когда мы с моим двойником стояли в скважине, что-то перепуталось: я остался там, а двойник – вышел на поверхность. Я не чувствовал раздвоения личности или что-то такое. Мне было вполне комфортно в этом стрике. Но моё предположение казалось мне логичным. Я догадался, что таких двойников в скважине может быть произведено множество. И я могу выбрать себя любого. Более того, я могу выбрать ту действительность, в которой я хочу оказаться произведённым на свет. Идея перерождения оказалась настолько заманчивой, что у меня созрел план, и я начал методично готовиться к его осуществлению… Мне 83 года и я хочу успеть попасть в скважину до того, как я попаду в другое измерение, называемое естественной смертью…

Я формулировал желаемый сценарии, я вносил в него всё новые детали, я хотел учесть всё. Затем мне потребовалось какое-то время на то, чтобы уговорить организаторов экспедиции вернуть меня в скважину. Рассказывать о своём реальном замысле было рискованно, поэтому я придумал такой повод: на выступе, послужившем опорой для моих ночных бдений, осталась фляжка с водой. Я предложил спуститься за ней. Эта вода – бесценный материал для исследований. Почему за водой должен спускаться я? О! Я продумал массу аргументов: во-первых, только я знаю, где фляжка; во-вторых, кто согласится опускаться в скважину, старящую в считанные часы на десятки лет; в-третьих, зачем расширять число участников проекта и предавать огласке то, что происходит в этом странном месте? Наконец, в четвёртых, мне 83 года – терять-то нечего… И мне удалось их уговорить! Через десять часов новое погружение… Скважина, я очень надеюсь на тебя…

Другие работы:
+3
09:55
737
Гость
11:40
Неплохо. Рассказ прост по композиции, но изложение выразительно. А ещё в нём загадка и вдохновение открытия. Есть небольшая неточность: нирвана — это состояние блаженства, а вовсе не «ничто», которое «врагу не пожелаешь».
09:16
Согласен с предыдущим оратором. Рассказ небольшой, но автору удалось заинтересовать, создать напряжение и рассказать историю от начала до конца.
Гость
09:07
Интересный сюжет. Написано увлеченно.
08:28
Симпатичный рассказ с открытой концовкой. Непонятно, что произошло в скважине, ведь 400 метров — не такая уж и большая глубина.
Ещё непонятно было: героя спускали на тросу или он по стене спускался? Сначала создалось ощущение, что спускали на тросу, а потом вдруг раз и герой уже сам стоит…
16:48
Его спускали по тросу, а когда тот оборвался, герой оперся на выступы в стенах.
18:50
а теперь представьте: человека спускают на тросу, трос обрывается, человек зависает в воздухе, подплывает к стене и встаёт на выступ…
Если его спускали на тросу, то когда трос оборвался, герой вместе с тросом полетел вниз.
В рассказе явно указано, что уперся конечностями герой «за секунду до».
19:15
+1
Там никуда подплывать не надо было, скважина около полутора метра в диаметре (всё в нормальной последовательности описано в тексте). За мгновение до падения троса герой расставил руки и ноги, упершись в те самые выступы.
Гость
11:58
Открытый финал… или начало чего-то большего — путешествия героя рассказа по параллельными мирвам??? Очень хороший текст, без диалогов, но читается легко.
22:17
По содержанию: толково. Отлично передана мистическая атмосфера, окутывающая скважину, и очень здорово прописано нарастание напряжения с последующим описанием стрессового состояния героя. Вот только с глубинной, философской частью рассказа как-то у меня не заладилось. Как я для себя растолковал, описание картинки с изображением человеческого силуэта и бусин говорит о том, что еще в древние времена люди уже имели некое представление о строении Солнечной системы. Ну и такая вот метафора: планеты — это бусины, а гравитация — та самая божественная нить. Затем описывается факт того, что мозг начинает галлюцинировать в условиях сенсорной депривации. С этим вроде понятно, известная закономерность. А потом герой стареет и строит теорию о собственном возможном перерождении. И вот в моем сознании все вместе это ну никак не клеится в какой-либо осмысленный целостный концепт. Из-за того, что у меня не сложилась картинка, продолжение рассказа после подъема из скважины как-то не пошло.
По тексту: рассказ хорошо написан, живо. Ничего не мешало читать. Единственное, что хотелось бы посоветовать автору, — разбивать текст на большее количество абзацев (так и визуально симпатичнее, и внимание удерживать проще, ну и еще таким образом можно подчеркнуть какие-нибудь отдельные мысли или события).
Империум