Маргарита Чижова

Записки горе-следопыта или Вас ищет плакальщица

Записки горе-следопыта или Вас ищет плакальщица
159

Женщина, затянутая в черное платье

смотрела в распахнутое, залитое солнцем, окно. Вспухшие от слез веки надежно прикрывали ее глаза от солнечного вихря. Все ликует и плавится от томления. А она — другая. Черная, страдаюшая, словом - плакальщица. Какие бывают на похоронах. И вернулась с похорон. Умер муж. Еще недавно он приходил с адвокатской конторы, где служил рядовым адвокатом, садился читать газету, ругал «язвы общества» и зашедшего к нему сторожа - их дом стоял рядом с конторой электросетей и этот обход низкорослого, подслеповатого ревнителя покоя был неотъемлимым атрибутом каждого вечера. Муж кричал ему: «Вот вечно мы делаем все лишь бы как, равнодушные все, ну, ведь равнодушные! Нет в нас радения за общее дело! А потом мучайся!». Сторож сбивчиво оправдывался: «Да я что? Да зачем же так?!» и уходил в недоумении, а муж садился за стол, называл куринный суп супчиком, потирал руки и принимался за ужин, как за очень важное и ответственное дело, при этом радуясь, приговария ее имя с одобрением: «Ну, Киля, вот так Киля!». От прежнего возмущения не оставалось и следа. И эта жизнь, со своими привычками, нелепостями ушла, как не бывало. Все случилось внезапно: муж в ресторане «Центральный», стоявшем на главной площади их южного города, разговаривал с клиентом. Внезапно из-за соседнего столика поднялся внушительных размеров детина, и ударил его со всего маху бутылкой шампанского. Уже позже стало известно, что муж когда-то выиграл против него дело и в том вскипела обида. Смерть мужа была нелепой. В нее не верилось ни в больнице, ни у гроба. Все только что было и исчезло волей случая. Казалось, так не бывает. Но об утрате говорили разбросанные по двору, умирающие под солнцем погребальные цветы, опустевший дом, размеренный, ничем не заглушаемый ход часов — деревянных, добротных, когда-то их подарил мужу довольный клиент. Пахнет ладаном и горем. Надо плакать. Но нет сил. Горло болит от плача, как от простуды. «Что теперь?» - стучат часы. Все безнадежно изменилось. Страшно. Она опустилась на тесный для мужа, но удобный для нее, обтянутый деловитым синим чехлом диван и то ли забылась, то ли уснула. Вздрогнула и очнулась на высокой кровати с кружевной накидкой, пестрой горой вышитых пухлых подушек. «Наверное, у меня помутнение!» - вспыхнула, как молния, в голове мысль. Кинулась к окну. Вот оно действительно существует! Потрескавшаяся белая краска, наполовину оторванные закрашенные щеколды, стекло в золотых от солнца пылинках. Но хватило одного взгляда, чтобы понять — за окном каким-то чудом возник

старый, никому не нужный, город

Все знали о том, что он когда-то был. И имя у него было высокопарное, с историей — Екатеринодар. Об этом иногда писали в местной краевой газете «Советская Кубань». Но писали нехотя, чтобы не будить воспоминание о царском прошлом. Да и ей были не интересны дела минувших дней. Ведь сейчас здесь такая красотища! И дом, выделенный как «служебное помещение для приглашенного специалиста», и бесконечные поездки на проржавевшем, но еще надежном архивном «уазике», и люди вокруг, и то, что все вместе они строят какое-то большое светлое будущее. Предсталяя это светлое будущее, Килина, ее все так звали, забыв напрочь про полное Акулина, всегда жмурилась. Как от светлого утра в стройотрядовском палаточном городке. Когда знаешь — ты там, где надо, и предстоит что-то важное, почти героическое, и оно будут вот сейчас, после общего сбора, после тяжелой, до ломоты в теле, работы, после песни, которую хочется петь в кузове машины. Именно там песня становится чем-то явственным, почти зримым. Ее ветер срывает с губ, как срывает косынку, и уносит, словно свидетельство того, что ты есть, такой веселый и крепкий, просто созданный для светлого будущего. Убить эту уверенность души не смогли даже похороны мужа. Ее стер Старый город. Он возник за окном, как будто ничего больше и не было. Зрим и реален. И даже пахнет конским навозом и раскаленным камнем. Какая то разухабистая девка бежит мимо с полной корзиной яиц. Рядом шумит рынок какого-то непривыного вида, что называется с «не упорядочненой торговлей». Именно так называли милиционеры торговые пятачки, которые устраивали дачники. Она много раз участвовала в милицейских рейдах как дружинница. В краевой архив Килина пришла работать недавно, после университета. Закончила исторический факультет и еще со студенческой скамьи слыла активисткой и веселым целеустремленным человеком.

Килина, выбежавшая на улицу, кинулась к торговке, остановившейся, чтобы поправить ситцевый платок, сползший и прикрывший ее раскрасневшееся лицо: «Ой-йой, подождите, скажите, где мы, что это такое?». Она была уверена: все это просто личный бред и выйти из него можно только как из дурного сна — пытаться понять где ты и где выход. «Тю, та шо это с вами?!» - открыто удивилось видение и, вполне зримое, направилось по брусчатке к людному месту. У Килины появилась уверенность, похожая на отчаянную смелость оказавшегося в западне человека: «Ну, нет, вы меня не доканаете! Я все равно выберусь отсюда. Да так не бывает!». И она снова поймала себя на чустве, уже возникавшем у нее при взгляде на мертвого мужа. Чувстве странном, опасном, — действительность отходит, отслаивается, как старая штукатурка от стены, становится зыбкой и за ней проступает уже что-то другое. Килина с облегчением отметила — старомодное видение в длинной цветастой юбке не шарахалось от нее, как от гостьи из будущего. А значит, это сон. Хотя она ведь в длинном траурном платье. Если бы в брюках или короткой юбке, то вот этим «Тю» не обошлось бы, будь все настоящее. Сон не сон, но на всякий случай надо быть как все. Чувство коллективизма спасало ее не раз. Килина уверенно сняла шифоновый широкий пояс, присобранный на талии, он вполне сошел за шаль, покрыла им голову. И стала обычной на все времена женщиной в трауре. Только вот платье кроя 70-ых ее родного двадцатого века. Так это вполне может быть или от бедности, или от новомодности. Килина продолжила путь к рынку. Дорогу преградила медленно движущаяся телега с взрослыми и детьми. Одни из них держали свертки, другие – корзины со снедью, третьи связку метелок. По одну сторону лежали мешки с картофелем, на них со связанными ногами гуси и куры, по другую — гора овощей, с нее торчали верхушки голов сахара, а на самом верху стояла картонка со шляпой. Сзади плелась корова, за ней бежал теленок. При каждом толчке куры начинали кудахтать, гуси гоготать. Подождав ухода этой процессии, Килина пересекла улицу и, увидев старого стиля табличку «Красная», обрадовалась. Красной эта улица называлась и в ее мире. Теперь можно ориентироваться в пространстве. Она прошла мимо одноэтажного дома, лавки, хаты с камышовой крышей, попала в тень раскидистого дуба. Базар шумел уже рядом. Но к нему так и не дошла. Споткнувшись о камень, уже готова была упасть. Крепкая рука подхватила ее. Казачий офицер, мягко и тихо произнес: «У вас горе. Если желаете, я провожу вас к дому». Высокий, осанистый, с мужественным лицом, в папахе из белого барашка, в бежевом чекмене с газырями (Килина отлично разбиралась в историческом костюме), при кинжале в серебряных ножнах на мягком наборном поясе, он,

чужой и непонятный, напугал ее еще больше.

«Я все таки в бреду и бред этот не прекращается». Помертвев от осознания нового и страшного, Килина пошатнулась, из глаз покатились слезы. «Нет, нет. Я так больше не могу. Сначала похороны, теперь это. У меня нет сил», - вспыхнув возмущенная мысль стала слабеть, угасать вместе с сознанием.
Последнее, что почувствовала перед глубоким обмороком, - удерживающие руки. Удерживающие крепко. Отгораживающие от всего мира И можно было быть за этим кольцом слабой, живой, беззащитной. Впервые она на призыв «Будь готов» не ответила бы привыченым «Всегда готов!». Впервые она всему сказала: «Я не могу». Очнулась и услышала гул мотора. Как хорошо, все закончилось! Но нет. Лежит она на уже знакомом башлыке. Рядом на пустошь, вздымая пыль, садится «Ньюпор-4». Она, конечно, не знала ни названия самолета, ни год выпуска, но понимала, что это допотопная машина.

- Красиво это у него получилось, - искренне восхитился стоящий рядом незнакомец в авиаторской тужурке старого образца. - С той чистой отшлифованностью, которая свойственна настоящему мастеру. Ни одной лишней секунды при опробовании мотора. Энергичный взлет. Четкость эволюции в воздухе. Устойчивая, уверенная посадка. Здорово

- Долго же вы не приходили в сознание. Пришлось взять на себя смелость и привезти вас сюда. Знаете ли, уже второй день демонстрирую публике здесь, под Екатеринодаром, воздушные полеты на своем «Ньюпор-4». Но вы в безопасности, я возле вас сторожа оставил.

- Смотрите, что пишут, - «сторож» протянул газету, уходя к старой «этажерке», где толпились военнослужащие, молодежь в студенческих тужурках, горожане. Килина как во сне, взяла пахнущий типографской краской явно свежий выпуск газеты «Кубанский край». Быстро взглянула на календарную строку - 12 октября 1913 года.

- На видном месте на первой полосе прочла: «В Екатеринодар прилетел военный летчик киевской авиационной роты В.М. Ткачев, подъесаул 5-й Кубанской казачьей батареи. Он совершил перелет большой дальности - из Киева в Одессу, через Керченский пролив на Тамань и в Екатеринодар. За этот перелет Киевским Обществом воздухоплавания В.М. Ткачев был удостоен золотого жетона с надписью: «За выдающийся перелет Киев - Екатеринодар. 1913». Очевидно, что кто то из них Ткачев. Но кто же?

- Вячеслав Матвеевич! - окликнул казачьего офицера отошедший авиатор. - Встретимся сегодня вечером - на праздничном ужине у атамана. Все его семейство и сам Ляхов будут.

- Генерал, - ответил на вопросительный вгляд внимательно смотревший на нее Ткачев. - А это, прошу любить и жаловать — мой моторист унтер-офицер Малько. Мы с ним действительно совершили полет на высоте 1500 метров, протяженностью полторы тысячи верст. Наше желание испытать себя в длительном полете и получить практику ориентировки на незнакомой местности послужило главной целью всего мероприятия, - заговорил увлеченно еще минуту назад сдержанный и суровый ее провожатый в прошлое.

- Но вернемся к нашим делам, - спохватился он. - Кто вы и как я могу вам помочь?

- «Вот он, В.М.!», - подумала Килина. Я из другого … города - задумчиво и горестно произнесла она. - Понимаете, мне, наверное, надо что-то здесь сделать, чтобы вернуться домой. Кажется, все именно так. С вами происходило что-нибудь странное в эти дни?

- Встреча с вами, - кратко «отрапортовал» авиатор.

- Что не так?

- Вы не боитесь аэроплана, не называете его «монстрой» или «еропланом», не охаете. Жадно читаете газеты, тогда как здешние дамы к ним просто равнодушны. Ведете себя уверенно, даже мужественно, если учесть, что вам все время приходиться бороться с желанием заплакать.

- Килина внимательно слушала этот «разбор полетов» и стало ясно, что в ее бредовом тягучем состоянии она может надеяться только на него. Военный, четкий, многое может выдержать.

- Вы знаете, я только что схоронило мужа, - стала тихо подбираться к самому важному Килина. - Мне постоянно хочется плакать. Я обессилила. И видно от этого бессилия стала видить странное, вот вас, Старый город, ваш «Ньюпор-4» …

- Что же здесь странного? Вы знаете, я с детства впитал в себя дух дисциплины и порядка, прошу вас скажите просто и ясно: чем вам помочь, куда вас отвезти? - он говорил серьезно и всем видом показывал, что не потерпит промедления.

- Знаю, все, что скажу — нелепо. Отвезти меня некуда. Он посмотрел на нее, словно

- прочел приговор «Умалишенная».

Затем коротко скомандывал: «Пойдемте!». Пригласил в уже стоявший на парах новенький, но ее взгляд допотопный автомобиль.

- Городская управа направила «Комник», предназначенный здесь только для почетных гостей, - заговорил авиатор, быстро присев на сиденье. Он был серьезн. Чувствовалась его спокойная уверенность в себе, свойственная людям, хорошо знающим свое дело. - Может прогулка на таком авто отвлечет вас и вы сможете рассказать наконец-то что-то связное о себе. Видите ли, пока я не пойму, куда вас отпраить, я не смогу с вами расстаться. Если бы не Ваше положение, это бы я сделал легко. Но погребение мужа... У тех, кто плачет, в сердце много сострадания. Перед этим отступит любой.Что ж, будем надеяться, все образуется.

- Хорошо, я постараюсь объясниться, - заговорила успакаивающе, чувствуя скрытое раздражение в его голосе. - Ни машин, ни аэропланов я не боюсь, вижу их часто, и даже упраляла мото... Такой самодвижущиейся двухколёсной машиной. И вот что случилось этим летом. Камень пробил бак с горючим. Я побоялась, что не успею снизить скорость, прежде чем прекратится горючее. И зажала дыру голой пяткой. Доехала! Только пятка еще долго пахла бен... Словом, горючим.

- Удивительно, - восхищенно воскликнул Ткачев. - Вы можете упраляться с техникой. Да еще так остроумно! А в Екатеринодаре еще не привыкли к авто. Его называют чудовищем. Здесь говорят: «Всякий благоразумный гражданин, прежде чем выйти на Красную улицу, прощается с женой и детьми и пишет духовное завещание, опасаясь попасть под резиновые колеса». Мне рассказали, что недавно один автомобиль наскочил на фруктовый киоск и буквально стер его с лица земли.

- Здравствуйте! Рады вас принять... Для нас честь... - явно волнуясь, вторили друг другу два крепких человека, хорошо, но практично одетых, на городской форсовый манер. Как позже в разговоре выснилось, братья Карп и Христофор Богарсуковы - хозяева этой гостинницы и известные в городе купцы. Ткачев прервал их, сослался на занятость, извинился и на предложение помощи, не взглянув на Килину, лишь слегка повернув голову в ее сторону, ответил: - Мой моторист будет прозже. А сейчас я хочу обратиться с просьбой. Вы меня очень обяжите, если одените сопровождающую нас вдову русского сокола, который недавно погиб во время тренировочных полетов. Волей случая она оказалась в делегации. Вечером ей вместе с нами отправляться на званный ужин к атаману. Прошу, оденьте вдову в траур, но по сезону. Ее одежда пропала в дороге. Осталось только это узкое дорожное платье, в котором она постоянно мерзнет. Все таки осень, пусть и теплая. Буду благодарен, есле вы отведете ей номер в своей гостиннице, где вам будует угодно.

- И ушел за коридорным, который с восторгом бросился провожать героя до его номера. Купцы сдержано выказали ей любезность, призвали администратора и удалились. Килину отправили в помпезно убранную комнату и вскоре принесли сюда же черное пышное платье, строгую шляпу с вуалеткой, перчатки, картонки с дамскими штучками, с которыми ей еще предстоит разобраться, и больше всего ее обрадовавшее теплое полупальто изящного кроя. Пришла горничная, чтобы справиться: все ли в пору? Килина попросила ее помочь одеться. Она так устала, что не чувствовла ни любопытства, ни удивлания от происходящего. Молча, механически подчинялась горничной, которой-то, собственно, уже и в помине нет, если иметь ввиду ее настоящий возраст с высоты 74-го. Ордна лишь мысль - как спастись — пульсировала у Килины в мозгу.

- Прошу минуту. Вы считаете себя приглашенной в атаманский дворец? Да! Мои слова о вашем вечернем визите... Так вот, я лишь заботился о том, чтобы вас наконец-то одели и дали возможность отдохнуть, пока вы не прийдете в себя.

- Я поеду с Вами. В качестве спутницы. У вас ее, похоже, здесь нет. Конечно, я не имею права, но если вы меня оставите, сама доберусь до атаманского дворца, а там уж будь как будет.

- Я встречал меркантильных особ. И вам следует знать, что я их презираю. Более не имею возможности говорить с Вами. На нас обращают внимание. Действуйте, как считаете нужным. Но теперь - в одиночку. Не расчитывайте на меня.

- Килина была возмущена не меньше.

- Вы подозреваете, что я действую, учиьтывая свой какой-то интерес?! Да у меня одно желание — как можно быстрее расстаться с вами и выбраться отсюда, - зашептала она, преграждая визитеру путь.- Пройдемте со мной! Ткачев вынужден был пойти с ней по длинному коридору и остановиться на пустынной боковой лестнице.

- Я не терплю сцен. Благородный гнев и прочее... Это противно моим убеждениям.

- Да оставьте ваши убеждения! Через четыре года они будут никому не нужны. Мир изменится полностью, - выпалила она. - Эта ваша надменость, ваши манеры улетучаться как и вы сами. Я знаю наверняка: все здесь обреченно. И войну, и революцию вы проиграете. Будет другая страна — сильная и непобедимая. И знаете почему станет такой, потому что мы все ее любим!

- Вы из террористок, анархисток? Что вам надо, погубить Бабича? Но ведь вы знаете, что я вам этого не позволю.

- Я с детства впитала в себя, как вы говорите, дух товарищества и чести, и все вот эти ваши догадки далеки от истины.

- Слушайте, мне непонятно и ваше поведение, и ваши загадки, и ваши попытки навязать мне свое общество. Что вам нужно, наконец?

- «Скажу, что из будущего, - напряженно и лихорадочно раздумывала Килина. - Подумает, что умалишенная, или что обманном хочу забираться во дворец. Я справлюсь с ним. Они дети против нас. Со своими убеждениями и манерами так носиться!»

- Хочу быть авиатором. И встреча наша не случайна, - после краткого раздумия выпалила она.- А к атаману мне вовсе не нужно, боюсь оторваться от вас. Я следила за вашим полетом. Меня поразила его смелость, точность управления, спуска.

- Голубушка, вы так меня за этот день измотали! Я меньше устал в перелете. До конца не понял вас, надеюсь, все разъясниться позже. А пока через 20 минут выезд. Во время приема - минимум разговоров. Вы - удрученная горем вдаова. Надеюсь, что в этом вы мне не солгали.

- Нет, - выпалила Килина. - Это правда, я сегодня схоронила мужа.

- Откуда что толко береться?! И когда вы все успеваете?! Итак выезжаем!

- В тесном кругу состоялось сердечное чествование доблестного кубанца. Михаил Павлович Бабич и его супруга Софья Иосифовна приняли его и спутницу радушно. Атаман был осанистым, степенным, его виски тронула седина. Супруга намного моложе, но гордится своим мужем, искренне любит его. Это видно сразу.

- Из-за недостатка средств многие культурные потребности городского населения остаются неудовлетворёнными, - поделилась она с Килиной своей заботой. - Конечно, придёт время, и в городе будет много оркестров, несколько музыкальных театров, но до этого масса жителей остаётся без облагораживающего влияния музыки... Недавно учредили библиотеку для городской бедноты.

- Чудесно, что есть библиотеки плохо только, что и беднота есть, - не стала восхищапться случившимся Килина. - Город, в котором я живу. дает всем возможность заработать, а кому живется нелегко, им помогают пионеры. Ну, словом, скауты, отряды школьников.

- Я слышала о скаутах. И это действительно так действенно?

- Неожиданно вмешался в разговор атаман и вывел мастерски его на новый уровень.

- В городе были и будут перемены, а у нас - заботы. Но что же интересного, кроме, разумеется, перелета, который, я уверен, станет мировым достоянием, случилось в жизни Вячеслава Матвеевича в 13-ом году? Послушаем его.

- В марте судьба вновь меня свела с моим другом поручиком Нестеровым. Мы вместе получили назначение в 7-ю воздухоплавательную роту, вошедшую, как вы, любезный Михаил Павлович, знаете в только что сформированный в Киеве XI корпусной авиаотряд и весь год летаем вместе. И столько сморбытий! В киевском небе Петром Николаевичем была «завязана» знаменитая «мертвая петля». Я, Нестеров и поручик Передков впервые в России выполнили полет звеном в плотном строю в три аэроплана – шли рядом: в центре Нестеров, слева — я, справа Михаил Передков. Едва не касаясь крыльями самолетов. Нам позже сказали, что этот полет - действительно мировое достижение. Какое интересное нынче время, как много по-настоящему важного можно сделать!

- Восхитетельно! Вы настоящие русские соколы, слава героям! Счастлив, что сыны Кубани покрывают себя боевой славой не только на земле, но и в воздухе! - поднял заздравный тост восхищенный рассказом атаман.

- И позже поделился своими сомнениями:

- Да, время интересное! Мы многое с «матерью-атаманшей», как велечают Софью Иосифовну, сделали — открыли музыкальное училище, учредили войсковой этнографический и естественно-исторический музей. Завершено строительство Свято-Екатерининского кафедрального храма. Моим приказом установлены твердые цены на хлеб и мясные продукты, так пресечена всякая спекуляция. А в этом году матушка Софья Иосифовна возглавила Екатеринодарское женское благотворительное общество. Немало сил оно отдает кубанскому обществу вспомоществования учащимся. А атмосфера в городе не улучшается. Я стал получать записки с угрозами. Меня называют черносотенным генералом и обещают явится внезапно, чтобы отомстить за кровь товарищей. «Жить в России под виселицей Николая последнего преступно, - пишут от Екатеринодарской группы анархистов.

- В «храмине», вокруг которой летал дух казаков и их лучшие пожелания, уже появилось что-то чужое, разьеденяющее атамана и казаков. Атаман с досадой говорил о том, что всю жизнь посвятил братьям казакам, а они допустили такое, а казаки, стящие в карауле, отдающее атаману и приходившим к нему честь саблей, завтра назовут ли его батькой?

- Килина любила читать книги, и всякий раз, когда сострадала их героям, мысленно считала, сколько они не дожили до революции 1917 года. Она так чувствовала свою советскую страну - как утешение всем обездоленным, жаждущим правды. Но сейчас, услышав о деяствиях подпольных групп, она впервые не обрадовалось. На ее сердце легла печаль. Анархисты - один из самых непоследовательных отрядов революции. И если они здесь угроза, что же должно произойти, когда прийдет авангард революционного отряда? Одно дело, когда сметают с пути кровопийцев народа, другое, когда эти «кровопийцы» - чесные в своих обстоятельствах люди, много делающие для своего народа и страны. Что же будет с Ткачевым? Он не отступит. На это и надеяться не надо. Он до последнего будет защищать если не Бабича, так кого нибудь другого. Пока от его страны не останется никого.

- Килина воспользовалась тем, что встали из-за стола, и вышла на лестничную площадку. Она помнила это здание. И знала, что за ним -

- дворцовый сад.

- В нем была собрана богатая коллекция флоры различных континентов. Дерево гинкго, привезенное из Китая и посаженное здесь в 1905 году, сохранилось и в ее время. На него приходили смотреть, как на диковинку, ее архивные коллеги да и она сама. Она без труда нашла нужную дверь и ушла тихо, незаметно. Тенистые аллеи, лужайки залиты причудливым лунным светом, терпким запахом готовых к увяданию деревьев и трав. Ночь была еще по летнему тепла.

- Я откланялся и взял Ваше пальто, оденьтесь! - возник из темноты Ткачев. - Теперь я могу вас слушать, если у вас остались еще силы.

- У нее они были. Собственная беда, и предстоящее горе людей, которых она недавно узнала, человека, на которого вот уже несколько часов смотрит с восхищением, лишили ее всякой усталости. Она готова была действать.

- Я не хочу вас болше вводить в заблуждение. Поверьте, если это раньше и было, то только из-за необходимости успевать за событиями, - стала искренне и просто говорить Килина. Ее темный силуэт почти сливался с пространством. Она со своим незначительным ростом едва доходила ему до плеча, но было в ней сейчас столько силы, что хватило бы на них двоих.

- Не знаю, как получилось, но это правда: я действительно живу в другом городе и имя ему Краснодар. После учебы сюда приехала с мужем и нас расквартировали здесь недалеко. Я вам покажу свой дом. Но было это в 1974-ом. Килина затихла, и смотрела на Ткачева. Свет от фонерей падал на его застывшую фигуру, на удивленное лицо.

- Я вам не верю. Это по меньшей мере странно. Впрочем, разрешение вашего вопроса простым способом, мне это совершенно ясно, не могло совершенно иметь места... - Подъесаул говорил быстро, затем остановился и задумчиво произнес: - Если вы из будущего, что совершенно невозможно, то знаете что стало с Нестеровым.

- Он погиб в Первую Мировую

- Которая начнется... - он вопросительно посмотрел на нее.

- В 1914-ом, -твердо ответила Килина, как на экзамене.

- Боже мой! И чтоже будет с Россией?, - воскликнул Ткачев.

- Она пройдет в 17-ом революцию, затем гражданскую войну и затем станет советской империей.

- Что будет со мной?

- Я ничего о Вас не знаю. - И постаралась утешить, - Плохо учила историю отечественной авиации. Точнее, совсем не учила. Но Ваша судьба и так нам известна. Если вы будете живы, то пойдете дорогой чести. Я знаю это и чувствую. Мне нельзя так говорить. Вы меня плохо знаете и я только схоронила мужа. Но есть что-то, что превыше всего. Я уже сегодня, когда вы благополучны, и здоровы, я уже сегодня готова плакать навзрыд из-за того тяжелого и мрачного, что может приключится с вами. Знайте об этом. И вспомните меня, когда Вам будит тяжело. Я так жалею вас, что, зная это, вы преодолеете все.

- Радость моя, почему же ты так грустна?

- Не бойся ничего, - ответила Килина. - Я теперь уже не боюсь. Она поднялась на цыпочки, неумело ткнулась в его склоненное лицо и поцеловала его сухими, шершавыми губами.

- "Ньюпор", "Ньюпор же 4»! - радостно воскликнула она. Но о Ткачеве в энциклопедии не было ни единного слова...

- Килина опустошанная опуститалась на диван и с горечью вздохнула, - Да это же сон!

- На следующее утро Килина вышла на работу. Она не хотела быть одной, боялась, что действительность снова уйдет от нее. Ее пожалели, дали три дня, которые положены законом при погребении близких родственников. Но она все равно вышла на работу. Дела отвлекли ее. Шла инвентаризация документов десятилетней давности. Килина действовала быстро и аккуратно. Дошла до реестра Краснодарского крайисполкома. Документы на имя председателя тов. И. Е. Рязанова. Папку за 1964 год завершала обычная докладная директора краевого исторического музея: «Нам, музейным работникам, хотелось бы поставить вопрос об увековечивании памяти...» Килина собиралась уже «открыжить» документ в перечне хранящихся материалов. Но вдруг застыла и побледнела. Читала дальше, как в полусне: «... выдающегося русского летчика Вячеслава Матвеевича Ткачева. В. М. Ткачев — один из основателей отечественной военной авиации, автор первого пособия по тактике воздушного боя (1917), первый Георгиевский кавалер в авиации. Родился в станице Келермесской Кубанской области в семье казачьего офицера, потомственного дворянина. Окончил Нижегородский кадетский корпус, Петербургское Константиновское артиллерийское училище, служил в 5–й Кубанской казачьей батарее. Назначенный преподавателем Одесского кадетского корпуса, окончил в этом городе (1911) частную школу пилотов, а в следующем году — военно — авиационную школу в Севастополе. Дальнейшую службу проходил в Киеве, в воздухоплавательной роте. В период первой мировой войны командовал летными отрядами и крупными соединениями, в конце войны — всей русской военной авиацией».

- Какой же умница, - воскликнула Килина. И дальше стала читать жадно, нервно: «Во время гражданской войны был начальником кубанской авиации, членом краевого правительства, командующим воздушными силами армии генерала Врангеля. Затем в 1920 году эмигрировал в Югославию, преподавал в гражданской авиационной школе, в гимназии, работал в частном пароходстве. После освобождения Югославии во время Великой Отечественной войны неожиданно заявил о своем желании вернуться на Родину. Был арестован, отсидел десять лет в гулаговских местах. После освобождения с 1955 года жил в Краснодаре, работал над историей русской военной авиации. Опубликовал книгу о П. Н. Нестерове «Русский сокол», свои воспоминания в журналах и газетах». На докладной записке стояла резолюция председателя: «Время еще не пришло. История всех рассудит».

- Килина узнала все о нем в считанные минуты. Он действительно жил. И как трагично! Но, впрочем, она все это предположила еще в атаманском саду. Прикоснулась ладонью к губам: так значит она поцеловала реального человека! И он не придуман ее восполенным от горя мозгом. Он есть, он был! Какое же это счастье! Теперь можно жить вечно и знать что он действительно был. И называл ее «Радость моя». Теперь другого не надо. Килина продолжила рассматривать найденный пакет документов дальше, увидела прикрепленный к докладу лист, написанный от руки. Это была Выписка из списка чинов, признанных достойными награждения Георгия 4-й степени: «20-го корпусного авиационного отряда военному летчику подъесаулу Вячеславу Ткачеву за то, что 12 августа 1914 года произвел смелую и решительную воздушную разведку в районе: Люблин – Белжице – Ополе – Юзефов– Боров – Госцерадово – Уржендов – Красник, проник в тыл и фланги неприятельского расположения и, несмотря на действительный огонь противника, повредивший жизненные части аппарата, с исключительной находчивостью, доблестным присутствием духа и беззаветным мужеством выполнил возложенную на него задачу по раскрытию сил и определению направления движения колонны противника, вовремя доставил добытые разведкой сведения первостепенной важности и тем способствовал принятию стратегических решений, приведших к одержанию решительного успеха над противником».

- За этой выпиской нашла выписку из характеристики: «Подъесаул Ткачев в декабре 1914 года первым из русских пилотов сбил немецкого «Альбатроса» выстрелами из пистолета. Второй сбил неприятельский самолет в августе 1916-го: опять же огнем из личного оружия. Австрийский аэроплан «Авиатик» сел недалеко от русских окопов и вместе с экипажем был захвачен пехотой. Как разведчик. подъесаул Ткачев 4 июля 1915 года вскрыл сосредоточение ударной германской группировки в междуречье Лины и Стыри, а в конце июня 1916-го в результате операции, проведенной на основе разведданных, добытых Ткачевым, русские войска захватили почти 30 тысяч германских военнопленных».

- Она держала в руках папку «1964 год» и не знала, что это последний год его жизни. Тогда на улицах Краснодара можно было встретить стройного пожилого человека, летом одетого в простой костюм, а зимой - канадскую меховую куртку, изящно сидящую на стариковских плечах. Его карие задумчивые глаза по доброму глядели на всех, вызывая ответное чувство благожелательности. Он шёл по тротуару, заходил в хлебную лавку, затем в аптеку на улице Красной, где брал лекарства и возвращался к себе на Рашпилевскую, в полуподвальную комнату. И никто из артели, никто из соседей по квартире не знал, что перед ними легендарный лётчик Вячеслав Матвеевич Ткачёв. Однажды этот старик пришел в старого образца каменный дом, находящийся рядом с городскими электросетями. Поднялся в угловую квартиру на втором этаже и по скромной цене предложил ремонтные работы. Его предложение сочли обычным и приняли...

С «Ньюпора» спрыгнул уже знакомый ей казачий офицер. Сделал это четко, без единого лишнего жеста, подошел к ней. В нем сочетались военная щеголеватость и сдержанная сила.

«Да уж тебе скажи, что ты пережиток прошлого. Ведь не поверишь, да еще и шею свернешь для убедительности», - она еще раз задумчиво посмотрела на своего собеседника. И вдруг выпалила все сразу, как пионерскую клятву:

Затем коротко скомандывал: «Пойдемте!». Пригласил в уже стоявший на парах новенький, но ее взгляд допотопный автомобиль.

Новый и такой стародревний знакомый засмеялся. Его орлинный нос, крепкий высокий лоб, взъенрошенные после полета волосы, заискрившиеся весельем темные глаза просто заворожили ее. Она не могла оторвать взгляда от этого крепко скроенного и такого надежного человека. И тихо радовалась, что рассмешила его.

В мареве пыли показалась окраина города. Вот и Красная улица. Ряды лавок тянутся одной непрерывной линией под двумя крышами. В них продаються веревки, посуда, гвозди. Машина остановлась у еще одного диковинного здания. Трехэтажный дом с высоким узорным каменным парапетом, шпилями и угловой башенкой был нарядным, изящным и лёгким, как бы парящим в воздухе. Над его входом красовалась вывеска «Гостиница «Централь». Авиатора встречали восторженно, возле него сразу сгрудилось горожане и казаки караула. Похоже, выставили его у входа в гостинницу специально. Ткачев шел решительно. Килина приложила не мало усилий, чтобы не отстать от него. Но вот им снова преградили дорогу.

Героя принимал наказной атаман Бабыч,

в его честь дают праздничный ужин. Килина вознамерилась следовать за Ткачевым всюду. В ее странном похождении есть какая-то внутренняя логика. Но какая? Происходящее — не сон. Она уже щипала себя несколько раз и чувствовала острую боль. И не сумасшедствие. У помутненного разума бывают просветы. И она бы уже оказалась в семидесятых. К тому же, все, что она видит, несет массу новых подробностей, которые она не знала. Итак, все происходящее — ее сегодняшняя действительность. Действительность, вызванная несомненно новым состоянием души, при прежнем ведь ничего подобного не случалось. Как там сказал Ткачев, у плакальщиц много в душе состраданья? А что, если в мире, охватывающем и вселенную, и текщее в ней время все для чего-то существует? Это как закон сохранения энергии. А вдруг появившиеся в ней и печаль, и отчаянная готовность страдать и жалеть кому -то нужны. И не важно, где живет этот кто-то, точнее — когда. Но нет, Ткачев уверен в себе, силен, можно сказать, несокрушим. За что его жалеть?

Килина послала коридорного к авиатору спросить, когда быть готовой? Вскоре в дверь постучали. Это был Ткачев. Не стал входить в номер, решительно начал объясняться на пороге:

Он побледнел, и негодуя, еле сдерживая себя, отрезал:

Снова — авто. И вот они уже у атаманскго двореца - новой резиденции наказного атамана Кубанского казачьего войска. Небольшое по размерам здание подчеркнуто монументально: богато декорированный главный фасад украшен балконами с ажурной кованью. Возле входа стоят две пушки и «полосатая» будка часового, перед дворцом сооружен фонтан с круглым бассейном и кованой оградой.

Ткачев взглянл на нее еще раз — быстро и с тревогой: в себе ли? Но Килина говорила твердо и уверенно. И он решился:

Она ответила прямо:

Они долго бродили по саду, затем - по городу. Она показала ему свой дом, и окна квартиры. Они много говорили. Казалось, встретились два мира. Ночь отзвенела третьими петухами и затихла. Он остановил ее крепкой рукой, обнял, и тихо сказал:

Килина очнулась на диване. В комнате было тесмно. Она наощупь подошла к столу и включила лампу. Обхватив руками свое разгоряченное лицо, она напряженно думала: «Что это было?». Кинулась к этажерке, там лежала новенькая, выпущенная в 74-ом Большая Советская энциклопедия. Быстро нашла слово «авиация» и прочла: «Популяризации и развитию отечеств. А. способствовали полёты рус. лётчиков М. Н. Ефимова, Н. Е. Попова, Г. В. Алехновича, А. В. Шиукова, Б. И. Российского, С. И. Уточкина и др.».

Килина пришла с работы потрясенной. Все стало известным, это еще надо было пережить. Она скопировила все записи о Ткачеве, что бы жалеть его и радоваться о нем. Потом, когда у нее снова появятся силы. Но что-то беспокоило ее, что-то было недосказанным. Она подняла брошенную на диван энциклопедию и подошла к этажерке, чтобы водрузить ее на место. На глаза попалась гнутая железная коробка из под «Монпасье». Она вспомнила, что муж во время ремонта спальни нашел письмо, припрятанное кем-то в этой железке за кривым кирпичем, который и попытались строители выровнять. Она открыла коробку. Письмо было написанно на двойном листе школьной тетради уверенным почерком.

Не зная зачем, она стали читать то, на что раньше даже не взглянула — была занята уборкой после ремонта. С первых строк стало ясно, что кто-то тайный пишет своей женщине. Килина не любила читать чужие письма, уже было отложила и это, но что-то знакомое проскользнуло в первых строчках письма.

Он написал ей:

Здравствуйте! Не называю вашего имени, потому что оно не обычно и может бросить тень на вас при случайном нахождении письма. Да этого и не нужно, ваше имя написано, как говорили в моей стране, в самом сердце. Вы так отчаянно во всем были правы. Я и мои товарищи долго сражались потому что думали - все закончится благополучно. И даже сейчас иногда меня посещают эти наивные мысли. В полусыром подвале я, дряхлый старик, бывший белогвардеец, пишу прошенияма в крайком относительно новой квартиры, чтобы быть сосотоятельным для семейной жизни и вызвать жену из Франции Я все таки женился и выбрал самую не меркантильную и отважную женщину. За многое ей благодарен, но и она не переступила порога. Я звал: - Приезжай ко мне! Она выбрала старческий приют в благополучной Франции. Вы бы выбрали меня. Тогда убедился еще больше, такой другой нет. Так отверг это решение и принял другое. То, которое вы принимали всякий раз, когда были в отчаянном положении. Да, надо иметь мужество, чтобы понять, что все не так, как требует душа».

Килина с замиранием сердца стала читать старое письмо: «Считая своим нравственным долгом перед Родиной в её тяжелые дни испытаний бороться с врагом, я не нашел того, что ожидал. Немало разочарований пришлось мне пережить в стане белых. Но жребий был брошен. В результате я 24 года, тоскуя по Родине, прожил эмигрантом в Югославии».

Еще предчувствие чего-то важного томило ее, но мысль уже рождалась, и меняла все безповоротно: «Это его письмо! Она облегченно вздохнула: «Он смог ей сказать, что хотел!».

«Я дошел до вашей, моя дорогая, страны. Правда, вошел в другие двери, через арест и лагерь. И многие не понимали, как я решился на это. Все просто: отчаянно хотел жить под советские марши, как жили вы. Жить в вашей стране, которой вы так гордились. Окинув мысленным взором всю мою горести, скажу: и в этом вы были правы. Страна, которая - ты сам, стоит всей твоей жизни. Потому что иного для тебя во всем мире нет. Я все таки полюбил бодрые светлые утра, это всепоглощающее стремление - выше и лучше. Даже стал передовым в переплетной мастерской артели инвалидов. Это мой вам привет.Я тоже хочу быть лучше. Пишу книги о воздухоплавании, их то издают, то не издают. Хочу улететь в Киев на современном самолете. Купил билет, езжу в аэропорт, сижу, мерзну. Рейс все откладывают. Простудился вконец и, наверное, скоро умру Я ждал ваш 74-ый, когда вы после уневерситета расквартируетесь с мужем по известному мне адресу. Но не дождусь, сейчас только 65-ый. Силы покидают меня. И все же я знаю, что впереди наша встреча. Она и в самом деле впереди. И состоится там, где я люблю все. Вы спасали меня, того не ведая. Но я старше, и опытнее, и больше видел, много перенес и многое понял. Поверте мне. Мы встретимся с вами выше. Потому что я знаю - Он не отнимет у меня небо и вас. И это небо больше нашей жизни, оно все объемлит - и вашу страну советов, беспокойную и солнечную, и мою империю, отчаянно неуспокоенную и все таки благую. Мы встретимся и мне не страшно умирать. Теперь я обрету свободу. Где бы ни был, буду с Вами. Может, поэтому и случится наша встреча в благословенный для меня день, когда вы выпали из 74-го, как я выпадал с «Ньюпорта». Живите отважно, как жил и я. Люблю вас, с тем жил, с тем и умираю.

PS. Вы как-то рассказали про свою пятку, пахнущую горючим, я вспомнил о ней в отчаянную минуту. В Первую мировую, возвращался с дальнего рейда вглубь неприятельской территории, обследуя тактическую обстановку боя, стал крутиться над районом Красника и делать на карте наброски расположения неприятельской артиллерии. В это время под крыльями почувствовался «горох», последовал сильнейший удар пуль по металлическим частям аэроплана. Из бака хлынула толстая струя касторового масла. Возникла угроза принудительной посадки и плена. Решил с риском, но дотянуть до своих и доставить собранные мною сведения! Я вспомнил ваш случай, бросил управление ногами, поднял их кверху и носком правого ботинка прикрыл снизу дыру в баке. В таком положении я дотянул до своих позиций. Аэроплан до соприкосновения с землей оставался без поперечного управления. В подобной ситуации шансы на благополучное завершение полета практически нулевые. Но я посадил его! Вы, видно, хорошо обо мне плакали, раз мне так везло. До встречи, радостиь моя!

… Огромный мир, в котором время течет, как привольная река, затих. Теперь, когда честнейшая и преданная дочь советского государства, вырванная им из времени, смогла понять и пожалеть императорского офицера, теперь, когда плакальщица нашла Героя, все перестало быть беспощадным и безисходным. У мира, готовящегося к страшной войне двух империй Российской и Советской, появилось то, что превыше всего — милосердие и сострадание, всепрощение и любовь. А значит это возможно и после дней беспощадной битвы прийдет плакалььщица, чтобы всех пожалеть и примирить. Потому что любви все возможно.

0
11:15
523
00:18
-1
Не понравилось. Вместо череды картин и переживаний героини — перечень событий, причем не сразу становится понятно, как они между собой связаны. Кроме того, грамотность хромает до неприличия.
Администраторам: исправьте, пожалуйста, шрифт.
19:37
Мне, в целом, понравилось. Я люблю казаков, люблю авиацию, люблю мужество, романтику, с которой связываем мы и белогвардейцев, и советских граждан. Люблю истории смелой любви. Всё это здесь есть. Будь этот рассказ ещё и написан хорошо, я бы, несомненно, оценила его высоко.

Но он похож на черновик. Непростительные опечатки, ошибки. Ощущение, что редактор где-то постарался, а где-то плюнул на правку текста, потому что некоторые абзацы написаны грамотно, а некоторые — просто неприлично. Где-то пропущены целые фрагменты текста. Нет логики в самом повествовании. Конечно, эту логику можно воссоздать, но хороший автор должен избавлять читателя от такой работы. Нет последовательности в поведении героев. Если бы можно было немного распространить одни моменты и опустить другие, вышло бы приятнее.

Так что я всё чтение разрывалась между восторгом по отношению к идее и досадой по отношению к исполнению.
Илона Левина