Илона Левина

Лихорадка

Лихорадка
162

Капитан Синвэг третью неделю лежал в больничном отсеке, снедаемый странным недугом, который врачи окрестили космической лихорадкой. Неожиданную атаку эпидемии связывали с началом третьего года путешествия к системе Альфа Центавра. Болезнь поразила около тридцати человек, уже унесла жизнь лучшего нейрохирурга “Ойкумены” и надсмотрщицы за роботами-уборщиками. Остальные заражённые со дня на день ожидали смерти. Паника застилала беднягам разум. Иногда Синвэга будил душераздирающий крик соседа по отсеку, Мэна Галлайэра. Этот большой, под два метра ростом парень, исхудавший за месяц болезни, плакал, как испуганное дитя, тонким голосом звал врача. Врачей, впрочем, в больничном крыле не осталось. Брат Галлайэра, занявший место покойного нейрохирурга Гирвина, вывел всех специалистов из отсека. Синвэг помнил рвущийся тенорок тщедушного доктора: “Вы с ума сошли! Врачи должны ведать гибернацией, вакцинами, следить за состоянием усыплённых, обучать молодое поколение. Вы здесь всех перезаражаете, и “Ойкумене” придёт конец! Уймитесь и умирайте с миром, а нас оставьте в покое! В покое!” С тех пор Мэн Галлайэр и помешался, стал выть, как волчонок-сирота.

За больными ухаживали две молоденькие медсестры: нейрохирург Галлайэр, подозревая, что они заражены, велел им присматривать за отсеком. Одна медсестра целыми днями лежала на койке и обречённо смотрела в потолок. Вторая распоряжалась роботами, разносившими по палатам медикаменты и еду. Изредка заходя к Синвэгу, девушка смотрела на капитана большими голубыми глазами и изрекала: “Кончаемся!” Так шли дни.

Синвэг не хотел умирать. Он удивлялся себе: в минуты, когда спадал жар или отступала неистовая головная боль, он стремился наладить связь с “внешними” отсеками “Ойкумены”. Экипажем ковчега вместо Синвэга командовал теперь неопытный Дунбар. Он ежедневно выходил на связь. Взволнованное лицо напарника появлялось на большом мониторе, и Синвэг, морщась от боли, пытался на пальцах объяснить мальчишке хитрости контроля за системами корабля. Прощаясь с Дунбаром, Синвэг иронично думал, что, как ни странно, “Ойкумена” ещё летит, не сбавляя скорости в 0,2 световой, хотя с таким трусливым командиром давно бы должна развалиться. Господин Муррей, единственный из богатых пассажиров, отказавшийся платить за гибернацию, звонил редко, обычно – из торгового центра “Ойкумены”, разговаривал на ходу, выбирая себе костюмы – продукцию маленькой бортовой механизированной фабрики. В глазах Муррея ясно читалось: беседа с трупом – дело не из приятных. Изображение на экране гасло, и Синвэг тяжело поднимал руку, вызывал Дунбара. Тот нёс заячий вздор, завершая его неизменным: “Возвращайся уже, Хэн!” Синвэг силился усмехнуться. Иногда он сам верил, что вернётся.

На двадцать четвёртый день болезни Хэна Синвэга в палату вошла Фэ Даньайэр, встала в дверях, нахмурилась.

– Хэн! Чёрт возьми, если бы не табличка с твоим именем на дверях, я бы тебя не узнала. Как тебя угораздило так исхудать?

Синвэг смотрел на неё, глупо и часто моргая. Её тело, выглядевшее сильным и упругим, казалось лишним в душном сумраке палаты. Длинные светлые волосы, спадающие до пояса, в мертвенном свете монитора отливали синевой. Чёрные глаза зияли бездонными провалами на узком лице.

– Что ты здесь делаешь? Ты заразилась? – спросил Синвэг, не поднимая головы.

– Нет, господин труп, я совершенно здорова, пришла по доброй воле. Я уже два года от нечего делать изучаю медицину на борту нашего прекрасного ковчега. Решила, что вам не помешает врачебная помощь, пусть и непрофессиональная.

– Уволь! – произнёс Синвэг. – Я у тебя лечиться не буду. Иди-ка лучше назад.

– Кто бы меня пустил, Хэнни! С этого кладбища дороги назад нет.

– Странно, на самоубийцу ты вроде не похожа, на сумасшедшую тоже. Зачем ты сюда явилась?

Фэ уютно расположилась на кровати в ногах Синвэга.

– По тебе соскучилась. Не веришь? – она горько рассмеялась. – Ты думаешь, там, за пределами изолятора, все здоровы? Твой бедный заместитель Дунбар на ушах стоит от страха, ночей не спит и похож на скелет. Галлайэр отказывается от еды, ему всё мнится, что он заразился от брата. Муррей пока держится, одаривает многочисленных отпрысков новой и новой трухой. Привычки потребителя берут своё даже в космосе. Старшие детки Муррея, кстати, температурят. Галлайэр отказался их принимать. Муррей пригрозил, что убьёт Галлайэра. Я их больше видеть не могу, Хэн. “Ойкумена” большая, но от всеобщего помешательства не скрыться.

– Стало быть, нас всех ждёт гибель?

– Не знаю, – пожала плечами Фэ. – Возможно. Космос жесток, таким, как мы, не заслужить его благосклонности. Нам было отведено место на Земле, по собственной вине мы почти разрушили свой дом. Эрик Дун и его последователи разработали проекты орбитальных колоний, мы и колонии превратили в свалку. Теперь летим к звёздам, надеясь найти новую Землю и новое счастье. Синтез топлива, воды, высокие технологии, кажущаяся роскошь – этого оказалось недостаточно для выживания. Космос сильнее нас. Ему ничего не стоит уничтожить жалкое судёнышко, на борт которого мы взошли два года назад…

– Не по своей воле! – отчеканил Синвэг.

– Не скажи. Чего это ты вдруг решил вспомнить прошлое? Тебя, конечно, поместили сюда как пушечное мясо. Преступник – угонщик шаттлов, пилот нелегальных туркомпаний – послан в неизвестность ради общего блага. Все тут грешны. Галлайэры спекулировали органами, Муррей и прочие господа финансисты – главы колониальной группировки мафии. Сестрица Муррея, между прочим, даже нашла деньги на погружение в гибернацию. Решила, что через девяносто лет её откачают и тут же поместят на добрую землю какой-нибудь новой незагаженной планеты. Дурёха! Судя по всему, “Ойкумена” превратится в космического летучего голландца, населённого исключительно роботами... С чего я начинала? Ах да, словом, все вы – люди подневольные, каторжане нового времени. А я открою тебе маленькую тайну: я пришла на корабль без всякого принуждения, как и теперь – в ваш изолятор.

Синвэг слабо пошевелился.

– Я ошибался, когда сомневался в твоём сумасшествии, так? Зачем тебя сюда понесло?

– Может, ты прав, я чокнутая, – пожала плечами. – Но ни в колониях, ни на Земле меня ничего не держало. Родители умерли, брат женился, в доме его жены я чувствовала себя лишней. Технического образования нет, денег нет, любви нет. С карьерой психолога не складывается. Будучи презренным гуманитарием, работаешь спичрайтером. Словом, в двадцать пять лет бесполезно болтаешься под чужими ногами. Остаётся бездумный и романтический шаг навстречу космосу. Я почему-то не ощущаю себя маленькой песчинкой при встрече с его просторами.

– Ну, наверное, Фэ Даньайэр – гений, – иронично заметил Синвэг. – А мы, простые грешники, даже не подозревали, что с нами разделил судьбу великий романтик!

Он попытался сесть, застонал от боли, сделал беспомощный жест рукой.

– Что это с тобой? – спросила Фэ, вглядываясь в лицо Синвэга.

– Я вчера потратил чёртову кучу сил. Ходил в баню, зачем-то потащил с собой этого слюнтяя Мэна Галлайэра. Хотелось помочь дурню: он потерял счёт дням, не мылся три недели, запах пота разносился по всему отсеку. Зря я это затеял, тащить на себе двухметрового борова – не плёвое дело. Все пальцы изрезал, пока брил ему бороду. Эти мотыльки-медсёстры хоть бы простыни ему поменяли, что ли! Высокие технологии у нас! – Синвэг крепко выругался. Гнев придал ему сил, и он наконец сел, с вызовом посмотрел на Фэ. Фэ, сжав губы, следила, как воодушевление быстро сходит с лица Синвэга, глаза снова становятся безжизненными и бесцветно-серыми. Синвэг закашлялся, хрипя, попросил:

– Принеси мне… это… попить, воды...

Фэ вздохнула, поднялась, вышла из палаты, вернулась с кружкой воды. Синвэг взялся за ручку дрожащими пальцами, расплескал воду, Фэ подхватила кружку, поднесла к губам Синвэга.

– Пей же, чёрт возьми, бравый капитан. Погляди только, в кого ты превратился!

Она сидела вплотную к Синвегу, почти касаясь плечом его плеча.

– Что нам делать теперь? – слабо шевеля губами, спросил Синвэг, когда Фэ опустила кружку.

– Жить дальше. Продолжать род человеческий здесь, в великом космосе. Я заметила, что самый здоровый из ребятни Муррея – двухлетний мальчонка, родившийся на “Ойкумене”. Дети открытого космоса не станут испытывать к Вселенной вражды и страха. Конечно, земные биологические циклы никуда не денутся. Новые люди будут жить так, как принято на “Ойкумене”: считать дни, месяцы, годы. Но Земля, неведомая Земля не поманит чужих детей.

Синвэг рассмеялся.

– Продолжать род! Ты что, пришла в изолятор продолжать род? Ищи себе тут кандидатов для продолжения!

Фэ показала ему язык.

– Расшутился тут, капитан Синвэг! Неужели я похожа на мать будущих поколений? Ну и ну! Кстати, вас тут нормально кормят? Страшно хочется есть.

– Кухня в конце коридора. Роботы сварганят тебе что-нибудь. Не побрезгуй.

Когда Фэ Даньайэр выскользнула из палаты, Синвэг чуть не задохнулся от неистового желания жить, наслаждаться здоровьем и силой своего тела, вести “Ойкумену” в неведомую, мерцающую тьму. По земным меркам путешествие “Ойкумены” длится два года, значит, Синвэгу ещё нет тридцати. Умирать в таком возрасте – не самая завидная судьба. Синвэг, сжав зубы, подполз к краю кровати, спустил ноги на пол. Порывисто встал и застыл, пошатываясь, борясь с необходимостью вцепиться руками в любую опору, чтобы не упасть. Обливаясь потом, сделал несколько шагов по направлению к двери, остановился, отдышался, снова заставил себя переставлять ноги. Он был в паре метров от кухни, когда в другом конце коридора показалась медсестра, вскрикнула:

– Капитан Синвэг! Капитан Синвэг!

Синвэг обернулся, неловко перенёс вес с одной ноги на другую и, не удержавшись, упал на колени. Хотел прикрикнуть на медсестру, но задохнулся от пронзившей его… нет, то была не боль, а какая-то чёрная пустота, которая словно поглотила внутренности, сделала тело полым. Из кухни выбежала Фэ Даньайэр, и Синвэг успел заметить её искажённое волнением лицо. Потом он почувствовал, что валится на бок, и потерял сознание.

***

Синвэг пришёл в себя в незнакомой большой палате. Он открыл глаза и заморгал от непривычно яркого света. По всему телу разливалась отрадная слабость: так бывает, когда проснёшься утром и понимаешь, что можешь нежиться в постели сколько душе угодно. Он повернул голову, оглядел располагавшийся справа от кровати большой стол с медикаментами и бинтами, неожиданно понял, что движение не отдаётся тяжестью в висках, не сводит челюсти. Упоённый надеждой, Синвэг хотел было поднять голову, но заметил на столе, с краю, спящего спелёнутого младенца. Откуда-то вынырнула худая черноволосая медсестра, та самая, что обычно лежала на койке и смотрела в одну точку. Теперь же она была подвижна и быстра. Она наклонилась, разглядывая младенца, затем откинулась назад, улыбнулась.

– То, что осталось от Мэна Галлайэра? – её голос словно упивался мрачностью слов и страшно противоречил улыбке на лице. – Спроси что попроще. Будет использовано… да ну, не разбираюсь я в системе переработки отходов на “Ойкумене”! Где уже эта голубоглазая бестия Джули?

– Почём знаю? – отозвались с другого конца палаты. Голос принадлежал Фэ Даньайэр. – Наверняка ходит по больным и говорит: “Кончаемся, кончаемся!” Нет бы за ребёнком присмотреть.

– С этим я и сама справлюсь! Опекать девочку буду я, единственная родственница Гирвинов на этой посудине.

– Кстати, Сана, ты слышала? Новоприбывшие рассказывали, после смерти нейрохирурга Гирвина его жена пыталась покончить с собой.

– Неблагодарная дурёха, – резко заметила Сана. – Впрочем, она и так умерла при родах… Что ты там делаешь с Кэйном?

– Ка... кажется, он… – Фэ замялась.

Сана подняла голову, сжала руки в кулаки.

– Только не говори, что Кэйн Дунбар умер. Он ещё вчера был в сознании. Ещё пять дней назад замещал Синвэга. Кстати, проклятый Синвэг валяется тут чёрт знает сколько времени, а старуха-смерть всё никак не явится за ним.

– Старуха-смерть тут ни при чём! – почти крикнула Фэ. – Хэн Синвэг определённо умрёт, а Кэйн Дунбар уже мёртв, но его, бедного трусливого мальчика, забрала не дама с косой, а космос. Космос не любит вольностей. Мы нарушаем его чёрное величие, и он…

– Перестань одухотворять космос! – отрезала Сана, подхватывая ребёнка на руки. – Даже если бы он мог знать о наших, как ты выражаешься, вольностях, ему было бы глубоко плевать, что мы там затеяли.

– Сана, я чувствую…

– Фэ! – Сана не выдержала и выругалась матом. – Катись ты со своей романтикой. Я пойду навстречу Джули, она не должна знать, что Кэйн умер: наложит на себя руки. Если она не протянет эти пять месяцев, я лично оторву тебе голову.

– Мне? – Фэ Даньайэр задохнулась от возмущения. – Идеалистка великая, неужели ты веришь, что она выдержит пять месяцев без Кэйна?

– Мне всё равно, что ты думаешь, – Сана обернулась, стоя в дверях. – Но она должна родить. У Кэйна Дунбара будет продолжение.

– Тоже мне повивальная бабка нашлась! – проворчала Фэ, когда Сана скрылась за дверью.

Синвэг, увлекшись наблюдением за Саной и Фэ, не заметил, как сел на кровати. Не было ни боли, ни жара, только тёплая, мирная пустота внутри и совершенно здоровый голод. Фэ до сих пор не знала, что Синвэг очнулся: она стояла спиной к нему, наклонившись над телом Кэйна.

– Хэн, – глухо сказала Фэ, не оборачиваясь. – Хэн, что мне делать?

Синвэг изумлённо покачал головой: что бы это значило?

– Прежде всего скажи, – начал он, – кто теперь командует “Ойкуменой”.

Фэ вздрогнула всем телом, обернулась. Лицо её было жалким и счастливым, казалось, она вот-вот расплачется. Влекомая секундным порывом, она сделала шаг по направлению к Синвэгу, но тут же овладела собой.

– Я рада, что ты очнулся, Хэн. “Ойкуменой” командует Мэй Градди. Пока не сдаёмся, летим. Ты голоден? Сейчас принесу поесть, только не смей вставать, слышишь?

Синвэг в глубокой задумчивости почёсывал бровь, пытался сложить услышанное в цельную картину. Мэн Галлайэр умер, жена нейрохирурга Гирвина скончалась при родах, её дочь оказалась на попечении медсестры Саны, медсестра Джули беременна от Дунбара. Дунбар только что испустил дух. Джули может свести счёты с жизнью. Фэ Даньайэр… Фэ Даньайэр…

Фэ Даньайэр вернулась в сопровождении двух роботов, которые принесли четыре подноса с различными блюдами.

– Не ешь слишком много, – предостерегла она Синвэга, который набросился на еду с неистовством голодного подростка.

– Как долго я пролежал без сознания? – спросил Синвэг, даже не думая внимать предостережениям.

– Десять дней.

– Десять дней! – он поглядел на свои худые, ослабевшие руки. – Чертовщина. За это время умерло трое?

– Пятеро, включая госпожу Гирвин. Все как один теряли сознание и не возвращались к жизни. Ты первый выживший. Как ты чувствуешь себя?

– Почти хорошо. Немного затекли ноги, какая-то странная пустота внутри, а в остальном лучше не бывает.

– Пустота? – переспросила Фэ. – Что ты имеешь в виду?

– Сам не пойму. Как бы объяснить? Бывает, пытаешься заснуть и прогоняешь из головы все мысли. Если удаётся, приходит тёплое спокойствие и увлекает в сон. Я словно застыл в этой предсонной фазе.

– Что за оказия? – пробормотала Фэ. – Опять шутки космоса?

Синвэг разделался со вторым подносом и, блаженствуя, откинулся на подушки. Фэ растерянно и озадаченно смотрела в одну точку.

– Фэ, – спросил Синвэг, – ты правда думала, что я умру?

– Я боялась этого, – ответила Фэ. – Но надеялась на лучшее. Убеждала себя, что ты не из чувствительных, потому что... Знаешь ли, нейрохирург Гирвин особенно сильно тосковал о Земле, даже стихи писал. Умер первым.

– О Земле? – тупая боль вдруг охватила голову Синвэга. – То есть ты считаешь, умирают те, кто не готов покинуть колыбель?

– Человек ещё не научился жить вне… по крайней мере, Солнечной системы. Я в детстве, например, боялась даже на Марс летать. А когда легализовали частные полёты к Европе… Да что с тобой, Хэн? – спросила Фэ, заметив, как помрачнело лицо Синвэга.

Синвэг думал, как бы уйти ответа, но положение спасла медсестра Сана, ворвавшаяся в палату взволнованным вихрем.

– Джули спит, скорей, везём Дунбара в отдельный покой, бальзамируем и начинаем выдавать за живого. Вдруг получится! Ого, капитан Синвэг никак очнулся! Фэ, быстрее, быстрее!

Синвэг не успел и глазом моргнуть, как Сана и Фэ исчезли за дверью, увозя тело Дунбара. Испытывая явную необходимость привыкнуть к новому положению выжившего, Синвэг был рад внезапному одиночеству. Он спустил ноги с кровати, сделал глубокий вдох и встал. Несколько неуверенных, шатких шагов – и Синвэг наткнулся на своего домашнего робота по прозвищу Кочерга.

– Ну, здравствуй! – радостно проговорил Синвэг. – А я было думал, что ты остался на старом месте. Вот что, – он провёл рукой по заросшему подбородку, – капитану Синвэгу не мешало бы привести себя в порядок.

Кочерга покатил к выходу из палаты. Вскоре он вернулся, захватив с собой всё необходимое для скупого (ввиду экономии воды) принятия ванны. Синвэг, опираясь на приземистого робота, как мог уверенно зашагал по направлению к банной комнате.

Когда Синвэг вернулся в желтоватый покой палаты, его приветствовал возглас Саны:

– Капитан Синвэг, а Фэ уже думала, что ты снова опрокинулся в обморок где-нибудь на кухне. Все уши мне уже прожужжала: “Где Хэн, где Хэн?”

Фэ хмуро посмотрела на Сану: та как ни в чём не бывало баюкала ребёнка.

Синвэг лишь приподнял брови в ответ на едкое замечание.

– Кочерга предлагает всем по коктейлю, – сказал он, садясь на кровать. – Выпить за ушедшего Дунбара.

– Этот робот сведёт меня с ума! – заявила Фэ. – Я два года с ним знакома. С ним и его патологической навязчивостью в деле выпивки. В космосе вообще противопоказано глотать спирт.

– Кому как! – пожала плечами Сана. – Лично я с радостью подняла бы бокал за счастливое выздоровление нашего капитана.

– Постой, – остановил её Синвэг. – Сначала поговорим о насущном. Неужели ты веришь, что смерть Дунбара удастся скрыть?

Сана подошла к нему и еле слышно произнесла:

– Не говори об этом громко, капитан. Он будет лежать, набальзамированный, в девятом покое, но Джули я постараюсь оградить от посещений этого места. Придумаю предлог. А теперь… – она, одной рукой обнимая ребёнка, вторую положила на плечо Синвэга и, нагнувшись к самому его уху, прошептала:

– А теперь взгляни на Фэ Даньайэр! Девочка по уши…

– Сана! – с весёлым негодованием воскликнул Синвэг. Она широко улыбнулась, что-то пробормотала про объяснение и отсутствие свидетелей и лёгким шагом прогарцевала к выходу.

Синвэг, несмотря на слабость, головокружение и тяжёлый осадок в душе, вызванный кончиной Дунбара, чувствовал себя почти счастливым.

– Не обижайся на эту насмешницу, – сказал он Фэ, которая, бледная и серьёзная, сидела на соседней кровати.

– Что она тебе наплела?

– Она? Сказала, что готова устроить вечеринку с выпивкой тайком от тебя.

Фэ улыбнулась.

– Ты, я вижу, совсем вылечился, неугомонный капитан! Это какое-то чудо, в которое сложно поверить, и…

– Какие же доказательства тебе нужны?

Синвэг поднялся, пересел к Фэ. Тёмное тепло внутри него вдруг подёрнулось туманом, мягким, как вьющиеся пряди волос девушки. Та с недоверием, таящимся в уголках прищуренных глаз, смотрела на Синвэга. Он вдруг испугался кромешной тьмы этого взгляда. Вселенная, глубокая, расширяющаяся, словно замкнулась в чёрных радужках, дрожащими звёздами легли на них блики. Синвэг нервно сглотнул.

– Фэ, – попросил он. – Не спрашивай, зачем мне это. Закрой глаза.

Фэ усмехнулась, и веки её, чуть дрогнув, скрыли пугающую бездну взгляда.

Тогда Хэн Синвэг, упоённый невероятным приливом сил, наклонился, откинул пряди волос с лица Фэ и поцеловал её долгим, полным жизни и жажды поцелуем.

***

Синвэга разбудил злой луч света, лившийся в приоткрытую дверь палаты. Фэ рядом не было: о ней напоминали лишь смятая подушка да туманная серость в голове Синвэга. Он ясно помнил, как в самый сладостный миг эта серость словно пролилась наружу; ему тогда почудилось, что палата превратилась в комнату, сквозь большие окна которой льётся тусклый предрассветный сумрак, вуалью окутывая стены и пол, мягко обрисовывая контуры запрокинутой головы Фэ Даньайэр. Тихий гул сочился в уши Синвэга, ровный звук был далёким и всепоглощающим, казалось, он предвещает беду. Потом видение развеялось, Фэ вздохнула, улыбнулась той несравненной улыбкой, какая украшает лица ослабевших от удовольствия девушек, лениво протянула руку к выключателю и погасила свет. Синвэг, отдавшись блаженной усталости, быстро заснул.

Он не знал, сколько времени прошло с тех пор. Всё вокруг словно застыло: луч, падающий из-за двери на пол, причудливые очертания коробочек с медикаментами на столе. Синвэг сел, надеясь движением разрушить неистовую недвижность картины. Неожиданно он уловил знакомый далёкий гул, странно переплетавшийся с высоким, неземным женским голосом. То Синвэгу чудилось, что песня знакома ему, то он вовсе не слышал мелодии в нагромождении звуков. Почти задыхаясь от тяжести в груди, он слушал, слушал…

– Хэн! Хэн! – Фэ стояла над ним и трясла за плечо. Синвэг понял, что выбрался из пут какого-то жутковатого забытья.

– Ты весь горишь! – рука Фэ пылающим металлом легла на лоб Синвэга. – Что происходит?

В темноте Синвэг не видел лица Фэ. Он перехватил её руку и успокаивающе провёл пальцами по тыльной стороне ладони.

– Фэ Даньайэр, на тебя порой взглянешь со стороны: воплощённая загадочность и сдержанность. Чего это ты вдруг так разнервничалась?

Она села. Синвэгу казалось, что Фэ плачет. Он протянул ладонь, коснулся щеки Фэ, но следов слёз на ней не нашёл. Фэ придвинулась к нему поближе.

– Расскажи, что с тобой случилось.

– Ложись, – Синвэг потянул её руку вниз. – Ну и тьма, хоть глаз выколи!

– Могу включить монитор, – шёпот Фэ прозвучал совсем рядом, у лица Синвэга.

– Не нужно.

– Рассказывай.

– Ничего особенного, галлюцинация. Я ждал, что это начнётся. В космосе случается и не такое. Мне всегда казалось, ваша, психологов, задача – избавить нас от этих пережитков земной жизни. Хотя есть и в них что-то... прекрасное.

Он подробно описал видение и гул. Воспоминание отдалось болью в затылке. Рассказ закончился, и некоторое время молчание царило в темноте палаты.

Первой нарушила его Фэ.

– Хэн, Хэнни Синвэг, неуловимый угонщик, – пропела она. – Какое наказание ждёт тебя в Системе?

– Смертная казнь, не иначе. Хотя взяли меня за сущие пустяки. За то, что я позаимствовал у Энн Сэллоу шаттл “Пегас”. Я честно собирался его вернуть. У этой красотки Энн я бы ничего и не посмел бы красть.

– От всей семейки Сэллоу стоит держаться подальше. Вот что, когда ты жил там, в Системе, ты был доволен собой?

– Ну, началось. В тебе заговорил психолог? Впрочем, если хочешь знать, мне всегда хотелось гонки, но удовольствия я получал мало. Сейчас попроси кто меня вернуться к прежней жизни, категорически отказался бы.

– Остепенился? – спросила Фэ.

– Долгая история, – уклончиво ответил Синвэг.

– Ладно, допытываться не буду. Один вопрос. Как видишь, космос играет с нами злую шутку. Может, нам лучше повернуть назад, возвратиться в Солнечную систему, принять там наказания…

– Ты-то вообще пташка незапятнанная, молчи с наказаниями. Назад я не полечу. Я ещё капитан этого проклятого ковчега.

– Так категорично? Неужели в тебе нет тоски по Земле? Твоё видение полно этим чувством.

– Фэ, я даже не землянин. Землю я не слишком любил.

– И что же?

Синвэг вздохнул и начал рассказывать:

– Я родился на Марсе. Моего отца корпорация Сэллоу на десять лет отправила в научную экспедицию к Каллисто и Европе. Стартовать экспедиция должна была с красной планеты. Мать вместе с отцом покинула орбитальную колонию Сай-2, взошла на борт межпланетного корабля, скрывая, что ждёт ребёнка. Отец, конечно, выведал о беременности. Он тут же заявил, что для матери спутники Юпитера отменяются. Дождался на Марсе моего рождения, а затем отправился выполнять поручение корпорации Сэллоу. Отец надеялся, что мы полетим на Землю, но мать, несколько раз бывавшая на Марсе, решила остаться там. От тяжёлых условий эры первопроходцев на этой планете не осталось и следа, и Сэллоу, сталкиваясь с перенаселённостью в орбитальных колониях и бегством нелегальных мигрантов с терпящей экологические бедствия Земли, решили выделить средства на полное терраформирование Марса, даже объявили конкурс проектов. Моя мать, специалист в этой области, отправилась в Марстаун, который в тот год праздновал девяностолетний юбилей и был завешен лозунгами о собственной продвинутости, безопасности и высокотехнологичности. Я прожил в лучшей колонии Солнечной системы (не уступающей даже Сай-2) восемь лет. Мать работала: она выиграла конкурс проектов по терраформированию, о чём Сэллоу милостиво решили написать во всех газетах Системы. Отец поздравил нас с успехом. Собщения с Каллисто, кстати, шли медленно. По выходным мать ходила на радиостанцию за посылкой. Это были различные файлы: письма, аудиозаписи. Связистки, всю неделю загружавшие прессу и плоды научных изысканий, вечер последнего рабочего дня и первый выходной посвящали частной переписке. Мать часами стояла в очереди, ожидая услышать: “Синвэг!” Чаще всего она возвращалась с пустыми руками, мрачная и расстроенная. Отца своего я знал только по его долгим голосовым письмам да по докладам о благоустройстве Каллисто, которые я прочитал уже в подростковом возрасте.

Я вёл роскошную жизнь. Рано научился читать, в школу пошёл в четыре года (по земным меркам, конечно). Упивался трагическими историями первопроходцев: их гибель вдали от Земли-колыбели, их незащищённость от радиации, психологическая уязвимость, скудность жизни и бесконечный героизм восхищали меня. Мне нравились летательные аппараты, я постоянно торчал в ангаре, которым владел отец моего друга, важная шишка, один из совладельцев космического флота корпорации Сэллоу. Когда мне было семь лет, я научился водить марсолёт и разбирался в его конструкции. Я даже устраивал экскурсии для старшеклассников на Олимп. С нами, конечно, всегда летал инструктор, но я ни разу не бросал штурвал. Я был не самым старательным учеником, но в школе меня любили, говорили, что я гений летательных аппаратов, в общем, давали мне всякие лестные прозвища, которые распаляли мою гордость. Я был страшно огорчён, когда мать заявила, что нам нужно вернуться на Землю. В ту пору на Марс прилетела госпожа Сэллоу с дочкой Энн. Меня как местное чудо показали высоким гостям, разрешили даже провести традиционную экскурсию на Олимп, правда, вёл марсолёт я лишь пять процентов времени. Немногим дольше за штурвалом пробыл инструктор, а в остальные тягучие часы мы ожидали, когда Энн налюбуется голубым закатом и нагуляется в своём новейшем антирадиационном скафандре по поверхности Марса.

После этого визита мать неожиданно собралась на Землю, не разъясняя мне причин. Мы прилетели на Байкальскую базу охраны природы, где работал мой дядя, женатый на Рёмонее Синвэг, сестре отца, потомок известных русских первопроходцев Масловых. Тех самых, построивших Масловку, базу на Церере. Три месяца я болел, пытаясь привыкнуть к новой обстановке. Губительная акклиматизация, смена биоритмов и прочие процессы чуть меня не прикончили, но в конце концов я как-то быстро оправился. Мать лежала полгода, страшно мучилась, а когда ей стало легче, застремилась на Каллисто. Она ссорилась с дядей, наконец тайно сбежала с Земли на контрабандистском шаттле. Я был, мягко говоря, озадачен. Дядя объяснил мне странный поступок матери много позже: протянул мне три газетных статьи. Заголовки помню отлично: “Синвэг, покоривший Каллисто, покорён ревнивым Юпитером”, “Печальные новости из уст госпожи Сэллоу”, “Жена следует примеру мужа”. Мне было тринадцать лет, я знал, что я сирота, таил в душе обиду на мать. Три нелепо ироничные статьи поведали мне, что отец, “первопроходец новой эры”, не выдержав психологических нагрузок, связанных с жизнью на Каллисто, покончил с собой. Изысканным способом: угнал шаттл и полетел прямиком в Юпитер, великолепная гравитация которого известна любому гуманитарию. Матери о самоубийстве сказала госпожа Сэллоу. Я не знаю, что сталось с матерью, возможно, она не сумела добраться до Каллисто, а возможно, повторила жребий отца, но я так и не смог простить ей этот лихорадочный побег.

До пятнадцати лет я торчал на природоохранной базе, очень дурно учился в тамошней школе юных экологов, наконец не выдержал и сбежал на старом самолёте чёрт знает каких времён, который обнаружил в заброшенном ангаре и попытался отремонтировать. В самом деле, я терпеть не мог дядиных ораторских опытов, сводящихся к одному: человек – червяк, природа сильнее него, а космос – и вовсе загубит нашу хилую цивилизацию. Пессимизм я в ту пору на дух не переносил. Мне казалось – да и до сих пор кажется, – что не мрачные прогнозы должны стать нашей идеологией, а стремление к познанию. Не страх, не деньги, а разум – наше оружие.

Я надеялся с парой остановок долететь до Москвы, но двигатель моего аппарата начал барахлить над Уралом. Я сел в захолустье, которое называлось Уфой. Там жили потомки русских и башкиров. Интересное место эта бывшая Россия: многих её областей глобализация не коснулась, там не услышишь сайских имён и фамилий, всеобщего языка. Общаясь с местными жителями на своём ломаном русском, я автостопом доехал до Москвы, где меня приняли в филиале Системной космической корпорации “Сэллоу”. Там я предъявил фальшивую дядину рекомендацию, сказав, что собираюсь учиться на пилота. Дядя в тех кругах пользовался авторитетом, но считался сумасшедшим. Проверять подлинность моей рекомендации не стали, а сразу отправили куда-то на север. Туда несколько десятков лет назад переехала лучшая в Азии лётная академия, прежде, до начала большого опустынивания, располагавшаяся в степях, недалеко от старенького космодрома Байконур. Академию я закончил без особого труда. Я мечтал получить ещё и инженерное образование, но мне катастрофически не хватало денег. Посему я полетел в Сай, стал работать на Сэллоу и заниматься нелегальными туристическими перевозками прямо под носом у этих космических магнатов. Когда дурная слава обо мне разлетелась по всей Системе, я уже подустал от прибыльной, но однообразной преступной деятельности. Из всех Сэллоу наиболее доверительные отношения у меня сложились с той самой Энн, младшей наследницей. Она хорошо знала подполье орбитальных колоний, мы часто встречались в бандитских барах. Она предлагала мне “переквалифицироваться” в нормального бизнесмена. Но я-то знал, что вся эта корпократия не для меня. Энн Сэллоу, так и не добившись моего перевоплощения, подала на меня в суд, и меня тут же засадили в колониальную тюрьму, потом отправили на стройку – чего бы ты думала? “Ойкумены”! Там я проторчал два года. Весть о том, что меня пошлют в космос вместе с коррупционерами, спекулянтами и прочей публикой, поначалу не доставила мне радости, хотя в Системе меня ничего не держало…

– Кроме Энн Сэллоу, – неожиданно подала голос Фэ.

– Что? – удивился Синвэг.

– Только не говори мне, что я не права. Она ведь тебе нравилась, пока не засунула тебя в этот ангар?

– Ох уж эти всепонимающие женщины, – проворчал Синвэг. – Не всё ли равно теперь, кто такая Энн Сэллоу и что я испытывал к ней пять лет назад? Я в Систему возвращаться не собираюсь. Знаешь, я не раз думал, когда носился в угнанных шаттлах по Системе, что родился не в ту эпоху, что мне нужно было сделаться первопроходцем, хотя бы разделить судьбу отца. Моё же время настолько пресытилось собой, что я возил на спутники Юпитера и Сатурна нелегальных туристов, желавших познать “все тяготы космической жизни”. За путешествие эти глупцы отгрохивали такие суммы, что я мог откупиться от каких угодно любителей порядка, кроме, разумеется, Сэллоу. Садясь на Каллисто, я думал об отце, которому пути назад с неприветливого спутника не было, и завидовал ему чёрной завистью. И вот “Ойкумена” под моей командой отчаливает, набирает немыслимую скорость, и я понимаю: оно! Я новый первопроходец, пусть и невольный. Что бы ни случилось, назад я не вернусь.

– Ты романтик, Хэн Синвэг, куда больший, чем я.

– Только не говори, что за два года не сумела это понять. Я прост, как уравнение из начального курса математики. Но ты, Фэ Даньайэр, пришла сюда по доброй воле, и, как ни старался, разгадать твои причины я не смог. В тот бред с бесполезностью гуманитариев я не верю.

– Мои причины! – усмехнулась Фэ. – Не так они и важны.

Несносное молчание легло между ними, и Фэ поспешила сказать:

– Я знаю, что выгляжу странной в твоих глазах. Ты не думал, кстати, что я, так и не заболевшая, всего лишь галлюцинация или машина?

Синвэг протянул руку, нашёл в темноте волосы Фэ, коснулся ладонью её щеки.

– Да, думал, последний раз – час назад. Но, чёрт возьми, какое всё это имеет значение? Мы переживём это путешествие, слышишь меня, переживём, даже если просто пригрезились друг другу.

***

– Господин Муррей вызывает капитана Синвэга! – голос Саны прокатился по палате.

– Неужели! Сколько месяцев я пытаюсь до него достучаться? – Синвэг вскочил, торжествующе взглянул на Сану.

– Четыре, Хэн, – слабым голосом ответила Фэ Даньайэр. Синвэг подошёл к кровати, где лежала Фэ, бледная, исхудавшая, с глубокими тенями, лежащими вокруг глаз. Нагнулся, поцеловал её в лоб. Она пожала его руку.

– Удачи.

Синвэг прошёл вслед за Саной в соседнюю палату, сел перед монитором. С экрана смотрели измождённые, неузнаваемые лица господина Муррея и нейрохирурга Галлайэра.

– Как ребёнок Гирвина? – не здороваясь, начал Галлайэр.

– Сносно. Её назвали Мими, и она здесь всеобщая любимица. Иногда у неё поднимается температура, но состояние быстро стабилизируется.

– Ребёнок Дунбара?

– Не родился, у матери случился выкидыш.

– Сколько вас осталось?

– Пятеро, включая дочку Гирвина. У нас двое больных: моя беременная жена Фэ Даньайэр и Дэн Дарр. Сана, будучи единственной здоровой женщиной, жертвует свои яйцеклетки инкубатору, работу которого мы возобновили три месяца назад. Дэн Дарр, пока был в сознании, тоже оказывал содействие. Мы надеемся пополнить наши ряды…

– Новые Адам и Ева! Какая ирония! – сказал Муррей. – Ваши ряды и впрямь скоро пополнятся. Здесь бушует космическая эпидемия. К вам привезут пятнадцать человек, в их числе твой заместитель Мэй Градди. Экипаж “Ойкумены” поредел. Хэн, ты нужен нам.

“Как заговорили!” – подумал Синвэг. Галлайэр вывел на экран изображение, Синвэг узнал свою фотографию четырёхлетней давности, обрамлённую столбцами газетного текста. Заголовок смеялся в лицо: “Герой на борту нашего ковчега”.

– Видишь! – воскликнул Галлайэр. – Про тебя пишут. Ты – первопроходец. Однажды в тебя будут играть дети Солнечной системы. Ты удиветелен потому, что избавился от неизлечимой болезни и, будь я проклят, если твой цветущий вид не стал ещё более цветущим. Возвращайся к своим обязанностям. Герой должен вести народ, а не лежать в изоляторе, который и изолятором быть перестал: мы выяснили, что болезнь не заразна. Кстати, как ты умудрился жениться?

– Исключительно по доброй воле! – отчеканил Синвэг. – И ребёнка она ждёт потому, что очень чуждается этого инкубатора.

– Не похоже на неё. С Фэ Даньайэр явно что-то не то, – сказал Муррей. – Впрочем, сам выведывай у неё все тайны. Итак, через полтора часа у входа в больничное крыло тебя встретит толпа поклонников. Эти бедняги отбились от рук, мы больше не можем ими управлять. Ты единственный вылечившийся, мессия для этого сброда. Мы вполне понимаем их настроения. Они пойдут за тобой куда угодно.

– Хэн, – Галлайэр впервые называл Синвэга по имени, – надеюсь, ты полетишь назад, в Солнечную систему. Мы предпочитаем умереть там.

Синвэг подумал о бледной, больной Фэ, о том, что будет, если он воспротивится приказу великих хозяев “Ойкумены”. Но тут же воспрянул духом, смеясь в душе: великие хозяева смотрели с мольбой, приказ не был приказом, лишь усталость сквозила в словах.

– Я буду капитаном корабля, – проговорил Синвэг. – Но помните, господин нейрохирург: героям не пристало отступать. Иначе из новых первопроходцев они превратятся в обычных трусов.

Синвэг завершил связь, вернулся в женскую палату, где нашёл только Фэ. Сана ушла проверять инкубатор и захватила с собой Мими Гирвин.

– Ну что же, госпожа Синвэг, мы дождались триумфального часа. Мне приказали… меня попросили вернуться к командованию “Ойкуменой”.

Фэ слабо улыбнулась. Синвэг присел на край кровати, коснулся лба жены.

– У тебя снова жар.

– Пройдёт, – уклончиво сказала Фэ, и Синвэг тщетно пытался понять, что за выражение таится в непроглядных глазах.

– Муррей и Галлайэр предложили мне лететь назад. Фэ, не хочешь ли ты…

Фэ устало отвернулась.

– Хочу, Хэн. Ты прекрасно знаешь, что я бы всё отдала, лишь бы оказаться на Земле, в покое, где нет болезни, риска потерять ребёнка и жизнь. Взглянуть в огромное голубое небо – оно ещё бывает таким – взглянуть и излечиться. Но мы не полетим назад, это, по меньшей мере, непрактично: полёт продлится три года. Пусть не мысль о трусливом возвращении придаёт нам сил, а замирание сердца перед неизведанным, осознание: мы, мы первые столкнулись с открытым космосом один на один, и мы не проиграем, мы выйдем на ничью. Не смотри на меня так. Я не умру и не сойду с ума, обещаю.

– Что же, – сказал Синвэг, – во всяком случае, теперь я убедился, что ты не галлюцинация и уж точно не машина. Скоро сюда поступят больные. Выздоравливай сама и помогай им. А я… вот что, я буду приходить гораздо чаще, чем ты хочешь, и страшно тебе надоедать, ибо этот чёртов Муррей делал странные намёки относительно твоего прошлого. А пока пожелай мне удачи, милая. И, кстати, перестань говорить о борьбе с космосом. Он не враг нам, он наш огромный дом, и мы должны без страха проникать в его тайны. Наверное, потому я и излечился, что перестал бояться.

Синвэг поцеловал Фэ, встал, пошёл к двери.

– Синвэг! – позвала Фэ.

Он обернулся. Фэ сидела, чуть откинувшись на подушки, и Синвэг мог поклясться, что никогда прежде не видел её такой красивой.

– Я люблю тебя, – сказала Фэ, делая звонкое ударение на каждом слове.

Синвэг всплеснул руками.

– Первый раз! Первый раз за два с половиной года нашего знакомства ты говоришь мне эти слова. Бери пример с меня, я с тех пор, как встал на ноги после болезни, бесконечно твержу тебе о любви, и…

– Ну хочешь, повторю? – рассмеялась Фэ.

Синвэг в два шага пересёк палату, наградил Фэ последним поцелуем, заметил с глубокой, тайной радостью, что на её щеках дрожит еле видный румянец. С порога оглянулся, приподнял руку в знак прощания. Затем забрал из своей бывшей палаты всё самое необходимое, подозвал робота Кочергу и, не оглядываясь более, быстро пошёл к выходу из изолятора.

***

Синвэга встречало молчание полубезумных, измученных людей. Пройдя сквозь безмолвные ряды, он остановился, не зная, стоит ли нарушать тишину скрипучим словом.

– А вот и наш капитан! – завопил кто-то. Синвэг узнал голос Муррея. – Видишь, сынок?

С Мурреем был младший ребёнок, двухлетний мальчуган. Он посасывал палец и с интересом смотрел на Синвэга.

– Мы полетим домой? – спросила седая женщина, стоявшая ближе всех к Синвэгу. – Полетим?

Странная жалость охватила Синвэга: эти полуживые люди ждали одного. Полёта домой. Неужели на всей “Ойкумене” не осталось энтузиастов? Синвэг подумал о Солнечной системе, вспомнил закаты на Марсе и манящие переливы Юпитера в небе над Европой. Вспомнил снег, укрывавший зимой Байкальскую базу охраны природы. И – колонию Сай, сверкающую, гордую. Последняя картина вызывала тягучее отвращение, и Синвэг почти гневно оглядел нахохлившихся людей.

– Мы первые в открытом космосе, – начал он. – И назад дороги нет.

– Нас поедает болезнь! – чей-то рвущийся голос.

– Болезнь можно победить. Я здоров, я капитан небывалого ковчега, где каждый пассажир – первопроходец. В нашем случае смерть предпочтительнее возвращения. Но мы не умрём, если сумеем победить. Не огромную Вселенную, нет, – самих себя.

Он прикрыл глаза и представил чужую планету, пустую и снежную, огоньки сиротливой базы и одиночество, почти благодатное, святое: кучка людей живёт на планете, а корпорации Системы, зло, разгул далеко, в нескольких световых годах от нового дома. Знакомый стройный гул раздался в ушах Синвэга. Казалось, космос одобряет великое решение.

– Что же теперь? – прошептала седая женщина. – Какова наша цель?

Хэн Синвэг улыбнулся и произнёс голосом звонким, почти мальчишеским одно лишь слово, тяжестью своей придавившее толпу:

– Звёзды.

0
15:55
568
20:58
Мне показалось затянутым и скучноватым. История Хэна в середине была совершенно не к месту, да и по форме совсем не напоминала монолог. Есть сюжет, но нет персонажей: они какие-то одинаковые. Возможно, это просто «не мое».
18:21
Незацепило
Анастасия Шадрина