Маргарита Чижова

Insomnia

Insomnia
184

Это был бы прекрасный декабрь, не будь он началом ноября. Но это неважно. Все равно было очень хорошо, просто время немного запуталось в собственных показаниях.

Я шла по Проспекту Мира и мечтала, как уеду в Новосибирск. Можно подумать, что у меня там родственники, знакомые, интересные предложения по работе To be honest, я ни разу не бывала в этом городе и вообще плохо представляю, какой он из себя. Мне просто очень нравится его название. Точнее, сочетание в нем звуков «с» и «н». Прямо как сны, снег, песня, синий, сомнение… а еще Сидней, но сейчас не об этом.

В общем, я мечтала, как в заснеженном Новосибирске, держа за руку Вселенную, буду превращать ее в слова - как часы превращают вращение планеты вокруг Солнца в секунды. Небо было красное. Ветер изредка сдувал с карнизов клубы снега. По проводу закостеневших наушников снизу вверх текла Let it be. Я пребывала в изумительном хорошо. А потом чуть было не попала под колеса машины, absolutely неслышной за ватным снегопадом и битлами.

Чуть, почти, almost - действительно функциональные слова. Они однозначно показывают, что событие не совершилось. Как только в тексте появляется чуть, почти, almost, можно смело заявить: не это главное. Главное - то, что случилось, то, что сбылось, воплотилось, проступило, прозвучало - а не сорвалось со струны с резким призвуком чуть.

Короче. Я потеряла сережку. Обычная бижутерия: рыжеватый кусок стекла на серебристой цепочке - и все это на гвоздике, который вылетает из крепления при каждом удобном случае. Двести рублей. Может, даже сто пятьдесят.

А еще Вселенная отняла у меня свою ладонь.

Thats the point.

Ну что ж… Не я у нее первая, не я последняя, кому хочется подержаться за ручки, сидя на подоконнике на границе между теплом и снегом. Проблема в том, что это случилось внезапно, я не подготовила к такому случилось свое восприятие. Я сошла с путей. На полной скорости слетела в реальность под визг тормозов зеленой обмороженной Hyundai (не путать с Honda). И вместо ирреального Новосибирска за набитыми хлопком бурыми тучами, облепившими шею Останкинской башни, замаячила общага. Соседка. Тусовка за картонной стеной. Сплины под гитару. Трамваи под окном. Звон в левом ухе. All of it.

Мне не спится в этой реальности. С того момента, как мои пальцы перестали чувствовать призрачную ладонь, началось то самое наяву, про которое я так стремлюсь забыть, и в которое всякий раз скатываюсь. Из него не сбежать. Оно куда более цепкое, чем хорошо… Оно умело обходит мой музыкально-настроенческий камертон. Песня про то, как Над Ирландией шел снег подсаживает на крыло исключительно в минуты ускользнувшего хорошо. Wither не работает без внутреннего камина и внешней тишины.

Даже ветер переменился. Он теперь был.

И он был freezing.

Damn freezing.

Чертовски.

Это я все к чему…

Я спряталась от ветра.

По стенам были развешены пластинки. По винным, как во сне Лоры Палмер, стенам - виниловые, как у него, пластинки. Блуждая в их спиральных лабиринтах, мое дыхание согревалось и растворялось в воздухе. Скулы сжигало теплом.

- Мне грог или глинтвейн, whatever… лишь бы согрело.

-Можно ваш паспорт? - слушай внимательно, так говорит реальность. Ее голос is unignorable. Ее голос специально сформирован по спектру таким способом, чтобы пробиваться сквозь любое твое окружение, любой белый, розовый, радиоактивный шум. Inevitable.

- Мне есть восемнадцать…

The point is, что в этой реальности у меня лицо школьницы. Рост школьницы. Вес школьницы. Кисти рук, близорукость, размер обуви, улыбка, если не замазать красной помадой. Без паспорта на улице мне делать нечего, разве что дремать.

Поэтому спасибо замечательному бармену for trust и горячую жидкость на белом вине, извивавшуюся передо мной в бокале толстого стекла.

- Не любите холод? - он следил за тем, как тепло разливалось по моим заиндевевшим щекам.

- Обожаю. - Мне показалось, что я сказала это too sharp. - За то, что могу прогнать его грогом.

Он мягко рассмеялся. Вернее, он выдохнул улыбку. Весь металл его смеха наверняка уже впитали пластинки. А с остатками справились пятнадцать сантиметров седой бороды. Я беззастенчиво разглядывала человека, не посмотревшего на наскоро photoshoped фотографию в красной книжечке прежде чем приготовить мне внутривенное тепло.

Я не смогла бы сказать, сколько он уже прожил. Я никогда не умела с первого взгляда определять возраст людей… Пятьдесят лет, may be, шестьдесят… Possibly, семьдесят… On the cards, его возраст просто менялся синхронно с потоком моих мыслей. Такой вариант больше других меня устраивал, но какой в нем смысл, если у руля явь? Так что… неужели такое вообще могло прийти мне в голову? В любом случае, если бы - конечно, такое совершенно невозможно, - если бы все, что видели его глаза, записывалось на кинопленку, то за двойным дном светло-серых зрачков бармена должен был бы быть целый склад бобин…

- Не возражаете, если я поставлю пластинку?

…пластинок. Конечно же, пластинок. Его воспоминания не боятся света и времени. Не пропускают насквозь эфемерное излучение, проецирующее не внушающее доверия anything, а существуют вне зависимости от реальностей, с которыми соприкасаются, звучат, идеально, как гонщики Формулы 1, вливаясь в бесконечные изгибы пути…

- Вы здесь хозяин?

- Я здесь меломан, - он протянул мне руку, - а вы?

- Book reader, - наше рукопожатие состоялось где-то на полпути от этого края барной стойки до того.

- Что читаете?

То ли Послемрак, то ли Никогде… Насколько я помню, в магазине мне понравилось и то, и другое. Так что, наверное, обе найдутся среди трех купленных книг, которые лежат в моем рюкзаке…

- Геймана. Или Мураками.

Он снова засмеялся. И я вместе с ним. Но мой остро заточенный смех затухал в виниловых стенах гораздо дольше, чем его. I felt like не закрашенный лоскут на цельной продуманной картине, и теперь мучалась вопросом: закончен ли холст? Я, серый шмоток подложки, - часть замысла? Или меня по какой-то причине оставили напоследок и скоро закрасят?..

Музыка вращалась под иглой и определенно была хорошей, то есть не отвлекала от основного действия. Конечно, я бы ни за что не назвала композитора. Или век. Или направление. Разве что через пару дней могла бы вспомнить фильм, в котором мимолетом прозвучала эта пьеса… Все же в океане музыки я скорее водолей, чем рыбы. И не скажу, что лью с клавиш моего электронного фо-но артезиански чистую воду.

Кроме нас в баре, похоже, никого не было. Меломан плеснул себе виски и сел напротив меня, не говоря ни слова. В нем не было сомнений вроде to start or not to start разговор со мной. Он будто и так со мной общался… От этого понимания стало не по себе. Это я читаю окружающих, а не они меня.

- Вы, наверное, закрываетесь?

- Я не закрываюсь, пока у меня посетители, - я смущенно усмехнулась и потянулась допивать бокал, - бессонница, например. Наша общая гостья, как я погляжу. Иначе с чего бы вам согреваться здесь, а не дома под одеялом.

- Thats true

- Есть причины?..

- Сережку потеряла.

- Дорогую?

- Ничуть… Но спать какое-то время не смогу. - Он глухо хмыкнул в бороду. - Не верите?

- Отчего же… поверю, если объясните.

- Объясню, если нальете еще.

Он забрал мое пустое стекло с деревянной звездочкой бадьяна на дне и куда-то выпал из поля зрения. Okey, Google, как объяснить Меломану мир Книгочтеца?

- Вы ездите на поездах? - поинтересовалась я, когда он ставил передо мной полный бокал.

- A little.

- Hey, это же мои козыри! - Он примирительно поднял руки. Его усмешка осторожно выглядывала из-за седой шторы. - Знаете чувство, когда не спится в вагоне? Не потому что сосед храпит, или полка скрипит, или стакан дребезжит в этом stupid подстаканнике, а просто сон не идет.

Меломан зачем-то потянулся рукой к проигрывателю, коснулся чего-то, но глаз от меня не оторвал. Это звучало как уверенное да.

- Сон не идет, потому что его забрал поезд.

Поверит, если я объясню. Люди выглядят по-разному, когда слушают, заранее отрицая каждое следующее слово, и когда прилежно складывают мозаику из паззлов, которые ты им протягиваешь. Между Говорящим и Слушающим всегда стоит стена. Первый пытается прорвать эту плотину потоком своего взгляда на вещи, второй - не дать своему восприятию мира захлебнуться в чужом. Но можно проделать в стене совсем небольшое окошко и осторожно подавать воду горстями с этой стороны, чтобы ее смешали с водой на той стороне… Меломан подавал мне руки жестом опытного игрока.

- Обычно поезда питаются снами машиниста и проводников. Но если ваш не приснившийся сон ярче, чем их, то вы рискуете. Поезда умеют преодолевать пространство, а мы умеем… сновидеть… Это взаимовыгодный обмен…

Игла шелестит по винилу громче, чем играет музыка, зашифрованная в мелкой дрожи этой иглы. Я давно перестала различать ноты. Они растворились друг в друге и в шепотке пластинки. Они спят.

- Я никогда не сплю в поездах.

Never.

- Полагаю, это значит, что у вас очень яркие сны?

Exactly.

- Настолько, что они снятся мне даже когда я не сплю. Настолько, что many things хотело бы их посмотреть. Сегодня вот их украла действительность.

- И когда вернет?

- I wish I knew.

Он поглядел на часы. Я глотнула грога. Обычные кварцевые настенные часы: деревянный обод, белый циферблат. Стройная стрелка модельной внешности уверенно тянулась к шестерке. Та, что покороче, и, наверное, никогда не достает до книжек, стоящих на верхней полке, оставила всякие попытки коснуться единицы и шагала к двойке, не осознавая все despair своего существования.

Меломан перевернул пластинку и налил себе еще виски.

- А хотите, помогу вам найти сережку?

- Это как же? Теперь до весны, I suppose - я неловко посмеялась.

- Отчего же… Вот скажите, вы уже когда-либо теряли сережку?

Это как разговор с попутчиком. С таким же неспящим при свете плацкартно-тусклого ночного освещения. Шепотом. О чем угодно - искренне. Раз уж пути пересеклись, то можно погрузиться в миры друг друга. Единственное условие - знать, что больше вы не увидитесь.

- Twice.

Первый раз был в Пицунде 2004 - или около того - года. Соль, вода и, I guess, серебро. Между нами всегда было и остается семь лет и шесть месяцев. Казалось бы, это расстояние должно сужаться по мере увеличения количества прожитого времени. Оно и сужается. Но, как оказалось, это всегда была пропасть, затянутая тонким льдом. А сдвигающиеся берега просто сломали его.

Сережки у меня были самые первые в жизни, золотые. Момент, когда гвоздик выпал из застежки, я не уловила: наверное, я была слишком мала, чтобы засечь его. Но вполне могу описать события чуть более широкого отрезка времени.

Мы плескались в море. Я и он. Мама сидела на берегу и что есть сил делала вид, что не волнуется. У него на шее был кожаный шнурок с кажется серебряным крестиком. Была волна. Я умела плавать и как могла демонстрировала это ему. Нас накрыла гора соленой воды чуть выше, чем предыдущие. Я вцепилась в него, испугавшись залившего меня зеленого стекла, но поток захватил меня, потянул прочь. Ища способ удержаться, я ухватилась за кожаный шнурок на его шее.

Серебряный крестик лег на дно моря.

Я потеряла правую сережку.

Мама потом очень ругалась на нас двоих. Хотя больше на него - его крестили с этим крестом, обидно было такой потерять.

Так берега начали сходиться.

Сейчас между ними глубокая пустота. Подозреваю, она уже достаточно узка, чтобы ее можно было перепрыгнуть с хорошего толчка, но я не вижу противоположного края. И очень боюсь, что его просто нет, хотя прекрасно понимаю рациональным полушарием грецкого ореха, что это не обосновано. Просто я homo motus, а не homo sapiens.

Между прочим, он стоит на том берегу. И тоже не видит меня. И тоже… motus

Второй раз был на концерте «Операции пластилин». Он когда-то смеялся над этим названием, и однажды даже выдал: Я нашел, чем крыть твою пластилиновую операцию!.. (…epic пауза…) Восстание! Кактусов! (…еще одна epic пауза…) Восстание, мать его, кактусов! (…моя восторженная реакция, бурные аплодисменты…) Лед на тот момент уже трескался, но еще не ломался, как шоколадка из холодильника.

А сережки были чешского хрусталя. Самые изящные, которые я ever носила… маленькие кубики, миллиметра четыре на четыре, на гвоздиках. Издалека они казались черной точкой на мочке уха, пока неожиданно не вспыхивали зелеными или фиолетовыми искрами.

На концерт я ходила не с ним. Расстояние между нами увеличилось на пятнадцать железнодорожных часов. Честно говоря, на других людях это никак не отражалось - в наших руках теперь универсальная многоразовая нитка для сшивания разных точек пространства и иглоукалывания действительности: телефон/вотсап/скайп/and so on. А на концерт я ходила с Художником.

Нас связывали песни, незнакомый город, родство душ и Макс Фрай. Внушительный набор. Хотя важно, пожалуй, другое. С ним я была не Книгочтецом, а Кейт. И эта Кейт была счастливой. Такой счастливой, что вальсировала на гудящих проводах вдоль шоссе, и не оступалась. А может, вовсе не она выделывала все эти трюки пятками по лезвию ножа, а просто сама ночь танцевала вокруг и внутри нее, а Кейт была покойна, как снег на плечах памятника.

А потом рука Художника выскользнула из ее ладони… Она оступилась. Она приняла свое счастливая за то самое слово на букву Л, значения которого никто не понимает и каждый ищет как одержимый. А Л возникает на стыке двух дополняющих друг друга версий того, к чему сводится его суть. Попытка Кейт разбилась о чужое представление, как волна о причал, и она свалилась с линии электропередач прямо в огромный живой город…

…который видел мир совсем не так. Каждая его разумная частичка стояла перед зеркалом, и видела в нем лишь отражение здесь. А какой вообще смысл в зеркале, если здесь и там никак не отличаются? Хотя… если бы город все-таки мог увидеть там… Смог бы он увидеть в отражении там здесь?.. Или утонул бы в новом измерении по ту сторону реальности и навечно остался бы там вместе с остальными человеческими мифами?..

Действительно, что можно увидеть в зеркале кроме своего умудреного бытом лица… Это нормально. Только это и нормально. Он один смотрит глубже. И видит то же, что и я. И слышит. И в двух маленьких бриллиантиках на золотых стержнях до сих пор шелестит запертое в них море.

И в хрустальных кубиках до сих пор бьется о грани Чистый полет. А в рыжеватых стеклышках мечется «Let it be»… Видите? Посмотрите на свет… Не хочу вот так метаться по общажной комнате, пока Mrs. Явь не соизволит вернуть мне мои сновидения…

- …я не согреваюсь дома под теплым одеялом, потому что у меня нет дома. У нас нет дома.

Меломан отодвинул стул и вышел из бара. Звякнул колокольчик над стеклянной дверью. Я видела, как жар сигареты стал облаком, а облако развалилось на дым и пар. By the way, мне бы пошло курить. Мне как персонажу собственного романа. Loneliness с сигаретой в тонких пальцах. Жаль, они у меня совсем не тонкие, а, наоборот, короткие и толстые, и ногти всегда срезаны под корень, чтобы не клацали по клавишам… Да и говорят, Байрон уже проверял, добром такие романтические штуки не заканчиваются. Разделяйте, люди, книги и реальность.

Очень громко падал снег.

Было бы здорово теперь расспросить и послушать Меломана, но он так умело вплел в партитуру эту симфоническую тишину, что даже такой водолей, как я, понял, что он не собирался выводить свою тему вслед за столь ювелирной паузой. Очень уж громко падал снег… Громче алкоголя, бессонной ночи и звона в ушах.

- Вы как обратно пойдете, поищите… - он впустил в наш винный мирок ледяной вздох предрассвета, - …помните где потеряли?

- I do - я устала. Я чертовски устала. Я смертельно устала.

Под землей прогрохотал первый поезд. Я оделась. Я слишком много всего помнила.

- Прощайте, - колокольчик прозвенел или Меломан выдохнул в бороду?

Я обернулась.

- Что это за музыка? - не беспокойтесь, я забуду.

- Это… - он снял пластинку и перевернул, чтобы посмотреть название. - Не могу прочесть, что тут написано.

Он снял пластинку и перевернул, чтобы посмотреть название.

- Да что ж такое…

Он снял пластинку и перевернул, чтобы посмотреть название.

«Сон 17, op. 8. Insomnia H-moll».

Не знаю, как я добралась до общаги. Входная дверь пела. Она всегда начинает петь, как только приходит зима - это как квинта, сыгранная на флейте, и одновременно как звон в левом ухе - I mean, в худшие дни.

Охранник попросил пропуск, как будто никогда не видел моего лица.

Единственный работающий лифт полз с шестнадцатого этажа.

В ванной лежала гора немытой посуды.

Я как зомби стянула ботинки с окоченевших ступней тридцать шестого размера. Рюкзак с Кафкой, Гессе и еще раз Гессе бухнулся на драное кресло. Я стряхнула с шапки снег и стала разматывать шарф.

Соседка спала.

В наушниках я выстукивала по клавишам музыку, слышную в целом мире мне одной, и, несмотря на грязную посуду, Вселенная крепко обнимала меня за плечи и хлопково посмеивалась над маленькой девочкой, заблудившейся по дороге в Новосибирск.

А я сижу на траве,

В моей голове

Ветер поёт,

В небо зовёт...

Алло.

Алло, Катюха. Я тут сережку нашел. Фотку VK отправил. Мать сказала, не ее, посмотри ты.

Посмотрю.

-1
16:50
747
00:44
+1
Хорошо написанный поток сознания. Некоторыми образами искренне восхитилась. Иностранные слова при чтении раздражали неимоверно. И да, я таки не поняла, ради чего все это написано и какие эмоции предполагаются по прочтении.
01:21
+1
Предполагается улететь в астрал.
Фантастика ж. ))
16:10
А может, призывают искать сережки, многократно потерянные главной героиней? или выучить английский наконец?😉
16:21
+1
Судя по названию, я думала, автор призывает учить латынь :D
Ну вообще все бы хорошо, но такой текст легче бы пошел, если бы был короче раз в 10.
Не увидела здесь фантастики. Английских вставок чересчур много, их избыток удешевляет текст, к сожалению.
16:12
+1
В каком месте фантастику искать?
Мясной цех

Достойные внимания