Ольга Силаева №1

Последний день в долине уродов

Последний день в долине уродов
Работа №202

— Снова тот самый сон? — Спрашиваешь ты, а я молчу. Еще в полудреме. Сдерживаю произнесенные слова около сознания, не позволяя проникнуть за грань. Не сейчас. Еще несколько минут. Несколько мгновений; а после, мой мозг проглотит твой вопрос, переварит и даст ответ. Все так сложно.

— Да.

— Снова песок?

— Да.

— Или песчаная буря?

— Второе.

— Это страшно?

— Неприятно. — Я шумно зеваю, впуская в себя еще чуть больше реальности. Чуть больше запахов бензина и плесени; чуть больше звуков бурлящей воды и треск тока, что сыпется с линий электропередач. — Помнишь, когда Медведь пытался включить телевизор? Белые и серые точки, шум?..

— Ага. Хочешь сказать, что есть сходства? — Нетерпеливо перебиваешь.

— Окрась в воображении эти точки красным и оранжевым. Сделай так, чтобы они были повсюду. Заглуши тем самым шумом все вокруг.

Ты вырываешь клок травы и подбрасываешь над нами. Охряные стебли превращаются в пыль на фоне неба, где облака, как наросты ржавчины. Я даже не заметил, как открыл глаза. Еще больше реальности, и становится больно. Не так, как во сне. Сон всегда заканчивается быстро и исчезает бесследно, а реальность же – ее следы и грязь не пропадают, не забываются; кажется, что ими пропитывается душа, постепенно сморщиваясь, подобно изюмине.

— Неинтересно получается, — ты поправляешь свою шляпу с павлиньим пером; пальцы скользят по оперению. — Смотри, снова приплыл! — Указываешь в ту часть неба, где огромный механический кит стенает гулом гнущегося металла. — Как настоящий!

— А ты видел настоящего?

Молчание. Ответ мы знаем оба. Наверное, я слишком многое позволяю окружающему миру, позволяю слишком глубоко проникнуть в себя, а после – извергаться обратно подобным цинизмом.

Глупо улыбаясь, ты самозабвенно всматриваешься в механического кита, в постылое небо; и в такой улыбке я почти вижу синий океан, слышу шум растущих волн; реальность вокруг дрожит и плавится, а в расплывающихся пятнах видно голубое небо. Наверное, так должны материализоваться мысли. Я почти ощущаю тот морской ветер, что называется бризом, но шум колокола заставляет проснуться еще раз. И такое пробуждение еще болезненнее.

— Павлин, нам пора, — показываю пальцем на пирамиду из автомобилей, а на вершине – кабриолет, где волосатая туша Медведя яростно стучит молотком по колоколу.

— Как же достало.

Мы встаем и быстрым шагом добираемся до остова автобуса.

— Надеюсь оцинковку не прожжёт, как фанеру. — Произносишь ты, стуча по ней пальцем.

Мы зажигаем свечу и в янтарном свете листаем книгу для детей, где яркие картинки сейчас приятнее слов, и твои губы снова расплываются в глупой улыбке. Ты закрываешь лицо ладонью, чтобы дыхание не касалось огня, всматриваешься в рисунки хвойных лесов, смеющихся людей. Все настолько притягательное, уютное, кажется, что фантазия страниц нас поглощает. Или же наоборот – остатки нашей человечности жаждут быть съеденными с подобной иллюзией. Быть пережеванными огромными челюстями рая. Кровоточить счастьем, вопить от радости. Невольно вспоминается тот день, когда Медведь нашел Еву. Испуганного, грязного ребенка. Почти такого, как с картинки книг, как с фотографий журналов. Лишь сморщенный третий глаз в сени волос отдалял ее образ от сказочного. Немая, она всегда таскает с собой кучу листов и кусочек угля в потрепанном рюкзаке в виде кролика. У общего костра, она написала Медведю вопрос: «За что? Ведь мы такие же люди».

— Мы люди. Но не такие же. — Коротко ответил он тогда.

Ты уже спишь, и слюна стекает на страницу книги. Я даже не заметил, слишком глубоко погрузился в мысли. Как всегда. Устраиваюсь рядом на кресле, задуваю свечу, а мерный стук дождя о сталь рисует сон, где снова песчаная буря, где рядом смерть. Первое пугает, второе – успокаивает.

Удар по металлу, и я сквозь сон узнаю огромную лапу Медведя. Только его кулак способен вызвать такой объемный шум.

— Павлин, ты спишь? — В этот же момент дверь автобуса открывается, впуская тусклый свет, который обычно исходит от огня.

— Не рано ли? — Стонешь ты, мне или Медведю. Наверное, обоим.

— Павлин, хватит слюни пускать. Твой друг уже давно не спит, а ты, как всегда. Сегодня ваша очередь, не забыл?

— Не забыл, — шепчу тебе на ухо.

— Нет, не забыл, — громче повторяешь ты; ждешь, когда Медведь покинет автобус и во весь голос стенаешь от лени.

— Легче?

— Нет!

По глотку воды из ржавого чайника, и сейчас развешанные фотографии и вырезанные рисунки из книг кажутся окнами, за стеклами которых пейзажи морей и океанов, гор и равнин. Цветы, животные; но только одно окно открыто, то, что ведет под ржавое небо, в кабриолет, на вершине сваленных автомобилей; следить за приближением кислотного дождя.

По пути мы собираем улыбки Медведя и Евы, которые разводят костер под огромным котлом. Ты машешь рукой в ответ, а я стесняюсь даже сказать ей что-либо, и лишь потираю пальцами правое запястье.

— Ты что, стесняешься? — Шепчешь ты.

— Она красивая…

Молчишь потому, что знаешь – этой лучший ответ для меня.

Ангел машет нам крылом, а Философ кивает, не переставая писать карандашом, зажатым между пальцами ног.

— Колибри, следи за Павлином! — Рычит в спину Медведь.

Я улыбаюсь всем, считая, что это заменяет нам то счастье, которого нет; которое спрятано у каждого глубоко в сени извилин мозга.

Мы забираемся на мягкие сиденья кабриолета, и ты издаешь импровизированный звук мотора, вращая рулем в разные стороны. Небо сейчас напоминает затухающий костер, что едва тлеет. Несколькими минутами позже игра в водителя надоедает нам обоим; а весь оставшийся день проходит в периодическом молчании и нарушении его фантазиями, что начинаются с «а если бы…».

— Ну что, птенцы? — Мы подпрыгиваем от внезапного рычания Медведя. — Устали? Отмучились, слезайте оба и пошли к костру. — Он замечает наш страх и усмехается сквозь густую бороду, а ты недовольно бурчишь, поднимая слетевшую шляпу с пола.

— Ему, наверное, очень доставляет пугать нас.

— Ты же знаешь, что это не так. Просто не попал под твое настроение. — Говорю я, помогая стряхивать пыль со шляпы.

— Знаю. Но моему недовольству внутри от этого нелегче.

Небо остывает, и становится прохладнее. За колоннами сгнивших автомобилей, среди наваленных пакетов с мусором костер разгорается все ярче. Вспышка – похоже, кто-то плеснул бензина.

— Как-то быстро пролетела неделя. — Шепчу, и ты киваешь в ответ.

Сегодня у костра собрались почти все. Наверное, чтобы почувствовать себя частью общего. В темноте перед костром – самобытный способ объединиться, используя тягу к свету и теплу. Ритуал, который никогда не устареет.

Треск дерева в пламени, шепот, а на фоне ярко переливается мелодия из шкатулки Музыканта.

— Павлин! Колибри! — Вскрикивает ангел, протягивая к нам крыло. — Дай пять!

Мы по очереди касаемся перьев, и, кажется, что его улыбка касается нас. Странное чувство, но оно заставляет улыбнуться в ответ. Возле огня запекается картошка, чувствуется спиртовой аромат самогона, который разливает Медведь. Рядом с ним сидит Ева, и я прикусываю губу. Прикусываю свою ревность. Хотя, знаю, что он ее только опекает, как новенькую. Как нас когда-то, как многих других.

Нескольких глотков самогона, и при попытке встать на ноги начинает кружится голова, поэтому мы остаемся сидеть рядом с костром. Позволяя чужим голосам касаться нашего слуха; растворяться в чужом потоке информации, забывая о себе. Ты греешь руки о картошку, а я смотрю на Музыканта, на его бездвижный силуэт в плаще с капюшоном, что скрывает лицо. На коленях музыкальная шкатулка, и мелодичную трель уже едва слышно. Она гипнотизирует меня, как огонь. Мы так и засыпаем, не вставая с места.

***

— Сегодня день обмена. — Говорит Медведь, — и я хочу, чтобы вы меня сопровождали. Вместе с Ангелом.

— Во сколько?

— Сейчас.

Я всматриваюсь в небо, сквозь вибрации тока над головой, выше, за облака. Ведь там проходят основные линии электропередач; там в черной паутине кабелей заключена вечная прогулка всех механиков. От одной неисправности к другой. Небесная машинерия электрического рая на земле.

— Птенцы! — Протягивает Ангел, приветственно вскидывая крылья. Мы хлопаем ладонями по перьям и направляемся за тяжело вздыхающим Медведем, вперед, к опоре ЛЭП, вершины которой и не видно вовсе; лишь черные излучины провисшей проводки. Шаг за шагом, и шум тока уже ощущается кожей. Наверное, с таким звуком разрывается пространство, оголяя космическую рану, что кровоточит светом звезд.

Останавливаемся у основания; а спустя несколько минут на металлоконструкции у самых облаков мелькают крошечные точки, что, приближаясь, все больше напоминают пауков. Мы приглядываемся и различаем в них человеческие силуэты. Я насчитываю больше десятка, но только трое спрыгивают на землю. С такой высоты, что все кости должны вылезти наружу, а они лишь стряхивают пыль.

Я слышу странную мелодию, исходящую от них.

— Все по-прежнему не можете без Шума? — Произносит Медведь, делая несколько шагов вперед.

— Оправданная жертва человеческому облику, — отвечает один из механиков, снимая сварочные очки. — Так думает правительство. С Евой все в порядке?

— Можешь не волноваться.

Механик поднимает руку, подавая знак тем, кто остался на опоре ЛЭП, и около десятка черных мешков сваливаются на землю. В ответ Медведь отходит в сторону, запускает руку в песок и срывает огромное полотно, что пряталось под ним. А мы завороженно наблюдаем за происходящим, за людьми, которых видели лишь на рисунках книг. Обычные люди. Главный механик упомянул Еву. Почему? Я хочу спросить тебя, но не решаюсь произнести ни слова; не решаюсь нарушить поток звуков, которые Медведь назвал Шумом. Мы забираем скинутые мешки, а механики те, что под песком.

— Почему тот главный упомянул Еву? Он ее знает? — Спрашиваю я.

— Знает.

— Откуда?

— Она тебе нравится? — Медведь улыбается, зная, что такой вопрос меня смутит и заставит замолчать.

— А что за Шум и почему они без него не могут? — Подает голос Ангел. Он жадно глотает воздух, волоча за собой пару мешков. — И что за жертва?

— Слишком много вопросов, малыши. Сначала надо дотащить все это до лагеря, а вечером я вам расскажу, раз уж взял вас с собой.

В мешках оказывается ворох стальных банок с консервами. Разного размера, с разными этикетками. Шоколадки, крупы. Странно, что на этот раз Медведь решил взять нас на встречу с механиками, ведь раньше он всегда ходил в одиночку.

Обмен происходит не впервые, но каждый благодарит за нормальную еду, за то, что не приходится питаться отбросами.

Кажется, сегодняшний день гаснет также быстро, как пламя, задуваемое ветром. Уже ночь, и мы забираемся в кабриолет лишь потому, что отсюда лучше видны звезды. Ведь сегодня та редкая ночь, когда тучи не закрывают небо.

— Слышать какой-то звук, чтобы жить. Это так странно, — ты первым нарушаешь тишину, закидывая ноги на руль, — наверное, и думать начинаешь по-другому, когда, ну, вот так легко можешь умереть.

— Медведь сказал, что некоторые рождаются с иммунитетом. И им не нужен Шум. Либо родиться таким, как мы, либо обычным, но зависимым.

— Либо родиться с иммунитетом. Вот они, действительно, обычные, — шепчешь так тихо, что слова я понимаю, только по движения губ.

— А чтобы ты выбрал: как есть сейчас или быть нормальным и слышать Шум, чтобы жить?

— Второе.

Молчание, и воздух будто затягивает корка льда. Такой тонкой; но она не пропускает тепло от света звезд, тепло от их созерцания. Мы оба знаем, о желании жить порознь, оба знаем – это невозможно. А после последних слов ветер сильнее задувает в то место, где мы соединены.

— Знаешь, я читал, что многие звезды в небе, далеко в космосе, давно погасли. Они не существуют. Их просто нет. А мы смотрим лишь на свет, что остался от них. И мы видим и думаем, что звезда эта еще существует.

— Нет, я не знал такого.

— А, может и от нас исходит свет? М? Просто мы его не видим. И, может, когда погибнем мы, от нас также будет идти свет, далеко в космос. В бесконечность. Может, этот свет и будет нашей душой.

— Почему в бесконечность?

— Конечность рознит, наличие сознания рождает плохие мысли только потому, что существуют благие. В раю не должно быть сознания, не должно быть никаких изменений, а если и должно, то совершаться сразу и везде.

— Это слишком сложно для меня. — Произносишь ты, и мы молча уходим домой. В тепло нашего автобуса, к тусклому свету свечей и пестрым картинкам из книг.

***

Ты о чем-то беседуешь с Ангелом, а я дремлю, смотря одним глазом на горизонт. И ваш разговор слышится, как шуршание целлофана. Или же это буря прорывается сквозь сон? Кажется, нет. Может, мы все – лишь свет, что задерживается на Земле и искажается, принимая ту форму, которую имеем. Свет погибшего рая, и мы несем память о нем. Только память. Все эти размышления, целлофановые голоса твоего диалога с Ангелом, они почти вдавливают меня в сон, где вдали виднеется песчаная буря; а я стою один, без тебя. И мои руки огромны, как и ноги. Делаю свой первый шаг, самостоятельно. Такая простая со стороны манипуляция, но она наполняет меня уверенностью и силой. А буря все ближе. Дуновения ветра за спиной, и я чувствую страх, тот немой страх, что может сквозить только от Евы. От него стягивается кожа, как от брызг ледяной воды. Но сейчас я могу защитить ее. Кажется, что моя уверенность способна рассечь бурю на две половины, как пространство замирает и разрывается с тем электрическим треском, который исходит от линий электропередач. Из образовавшейся раны рычит Медведь. Я просыпаюсь, и он что-то говорит тебе и Ангелу. Боковое зеркало кабриолета так близко. Ведь только что у меня были большие ноги, сильные руки, а с зеркала на меня снова смотрит тот недоразвитый эмбрион, что прирос к твоей голове. Под шляпой с павлиньим пером. Я даже не могу разбить свое отражение, я – огрызок света от погибшего рая.

***

Мне больше не хочется улыбаться, не хочется смотреть на Еву или общаться с кем-либо. Даже с тобой. Я жажду потухнуть, распасться на частицы и разлететься по всей вселенной так, чтобы никогда не соединиться.

Конец недели, и все снова собираются у костра. Разбавляя скуку пустыми разговорами и самогоном Медведя. Ты пьешь, а пьянеем мы оба. Через два стакана, мне кажется, что я парю в воздухе рядом с тобой. Такая сладкая блажь, но она гаснет под внезапным криком всех окружающих. Я не понимаю, что происходит. Шум, и десятки взглядов устремлены на нас, десятки натянутых улыбок стекают по пространству подобно слизи. Мозг не сразу собирает всю информацию воедино, но спустя несколько мгновений я слышу:

— С днем рождения, птенцы! — Хор голосов почти затаптывает наш слух.

И ты улыбаешься. Ева протягивает рисунок, где изображены две птицы: павлин и колибри; а между ними тонкая нить, в середине которой огромное сердце. Я не хочу улыбаться, но мои губы меня не слушаются. Я не хочу плакать, но ресницы уже влажные. И Медведь, и Ева, и Ангел нас обнимают; Философ прижимается головой. Для остальных уже нет места, но они рядом. Кажется, это называется семьей. Наверное, это станет лучшим воспоминанием в последний день. День, когда мой сон сбудется.

Уровень Шума возрастет в 2,5 раза

В связи с окончанием десятилетнего периода использования мест для хранения отходов, будет проведена аннигиляция и обновление содержимого всех территорий.

Статья, что показал мне Медведь на обрывке бумаги. Наверное, он знал, какой эффект она произведет на меня. Ведь проще жить, зная дату своей смерти. Проще улыбаться, легче радоваться мелочам. Аннигиляция и обновление. Взрыв каких-то бомб, и лишь пепел останется на поверхности, а наш свет снова устремится в космос, в поисках нового рая.

0
23:45
481
Комментарий удален
Гость
18:11
Если исходить из названия рассказа, тема не раскрыта.
Гость
00:06
«Хор голосов почти затаптывает наш слух» (заглушает лучше). «Мы забираем скинутые мешки, а механики те, что под песком» (предложение обрывается). «Из образовавшейся раны рычит Медведь» (это как?). Рассказ читается сложно, постоянно теряется мысль. Так и не понятно, что это было — рай на помойке?
Гость
15:46
1. Не лучше. Личное мнение, предпочтение собственному стилю.
2. Стоит внимательнее читать.
Остальное комментировать бесполезно. Нужно научиться читать, а после уже критиковать. Что касается и первого комментария.
Гость
19:11
+1
Критику надо воспринимать достойно, а не как капризный ребенок. Может кому-то нравится ваш рассказ, мне нет. Если Вам так нравится писать — затаптывайте свой слух.
12:36
Если рассказ начинается с прямой речи, это должно быть оправдано и обыграно. Иначе просто мешает строить вводную картинку.
Гость
15:42
Начинать рассказ с описания дня, местности — слишком стереотипно. Да и не каждому оно надо. Да и откуда, собственно, такие домыслы, что прямая речь вначале должна быть оправдана и обыграна. Опять же субъективное мнение, которое не имеет под собой ничего фундаментального, кроме разве что советом из интернета «как стать писателем». Совета от тех, кто ими так и не стал.
Хотя, могу сказать, что первый диалог оправдан, просто связь не уловили. Критиком быть легко, писателем тоже, раз нас столько расплодилось. Но все забывают, что читателем тоже надо уметь быть, и надо учиться.
17:49
Я думал, что комментарии нужны для того чтобы оставлять свой субъективный читательский отзыв. Как правило автору бывают интересны все мнения о его рассказах. Что-то заставит задуматься и сподвигнет к творческому росту, работе над своими ошибками; что-то только укрепит веру в себя; иные помогут лучше понять, как формируется именно его читательская аудитория, каким именно людям его интересно читать.

Вне зависимости от объективной реальности, прав я оказался или нет, автору может быть интересно моё мнение, а может быть и безынтересно. В любом случае, я просто сказал, о чём подумал, когда читал. Человек выставил работу на суд людской, люди разные бывают, но он хотел услышать мнения. Хотел увидеть и как хвалят, и как критикуют, и как спорят в комментариях безусловно.

Не нужно меня учить жизни, или учить читать — помните, что рассказ может оказаться «не моим». Я бы не стал ничего нигде комментировать, если б от меня не ожидалось этого, как от участника конкурса, и если б я знал, что автору безразлично моё мнение. Я никому не навязывал свой взгляд, не нужно пытаться дать мне оценку, как человеку. Можно было гораздо проще выразить своё несогласие, но вам было важно вставить в конце мораль.
Посему вручаю вам медаль за вклад в собственную самооценку.
Илона Левина