Не печалься, Овечка

12+
  • Кандидат в Самородки
  • Опубликовано на Яндекс.Дзен
  • Опытный автор
Автор:
Сергей Седов
Не печалься, Овечка
Текст:

В день, когда люди покинули Землю, мне было шесть. Четырнадцатого апреля с неба одновременно спустились тысячи лестниц — полупрозрачных, легких, сверкающих. Люди взошли на них, и поднялись, и скрылись в облаках. Все, кроме меня — я прятался под ванной, потому что разбил мамину любимую чашку.

Можно сказать , голос звучал с неба, а можно сказать — отовсюду. Лежа под ванной, я слышал его так, словно кто-то тихо, но отчетливо шептал мне в ухо: «Заблудившиеся дети, пришло время вернуться домой — в землю, где течет молоко и мед».

Почему именно мед, почему молоко? Я сейчас не знаю. Молоко не люблю, а на мед у меня аллергия. Но слова эти застряли в памяти, как топор в пеньке.

Голос говорил и говорил, повторял и повторял, звал, просил, требовал, но я продолжал лежать под ванной. Сначала просто боялся маму, а когда все же решился, оказалось, что я застрял.

Мама бегала по комнатам и звала меня: «Петя! Петя!» Дважды она забегала в ванную — я видел ее ноги в белых спортивных туфлях. Один раз она даже заглянула под ванну, но смотрела невнимательно, мельком, поэтому и не увидела — темно же, а забился я глубоко. Хотел и не мог ответить — слишком узкая щель, меня сдавило так, что я не мог издать ни звука. Только шептал: «Мама, мама...» А потом она ушла.

Сначала я решил, что она не простила мне разбитой чашки. Несколько лет так думал, а потом подрос, поумнел и понял: не могло такого быть, все-таки мама меня любила больше, чем чашку. Возможно, кто-то сказал ей, что она найдет меня, поднявшись по лестнице, что я жду ее наверху. И она поверила. Я не могу этого знать, но мне нравится думать именно так. Где бы она ни была, надеюсь, ей там нравится, и мед сладкий.

Я в конце концов выбрался — рвался и дергался, хотя при каждом рывке меня сдавливало так, что казалось, сейчас умру. Но я выжил и даже оправился. Вот только говорить с тех пор могу только шепотом. Впрочем, говорить мне не с кем.

***

Маму я вспоминаю нечасто, все время чем-то занят. Выживать одному на пустой планете — та еще задача, всегда есть чем заняться.К тому же мои детские воспоминания, чем дальше, тем больше мутнеют и выцветают. Мало что осталось. Так что мне не все время грустно. Так, иногда. Живу, хозяйничаю в пустом городе. В свободное время читаю, смотрю старые фильмы. Они теперь все старые — новым уже не бывать. Я самый начитанный и насмотренный человек на Земле.

Одно из немногих оставшихся у меня воспоминаний — парк с аттракционами, залитый солнцем, Большое Колесо с крутящимися кабинками. Если подняться на самый верх, можно увидеть Все. Что «все», я уже не помню, наверное, город и окрестности. Смотрю на себя как бы со стороны — сижу в кабинке без стекол, смеюсь и кричу: «Я вижу все! Я вижу все!»

Помню паровозик с закрытыми вагончиками. Он то поднимался над землей, то нырял в темные тоннели, а в одном месте по-настоящему погрузился под воду. Я сидел внутри, смотрел в круглое окошко-иллюминатор, а снаружи плавали золотые и красные рыбы.

Третья картинка, самая любимая. Вот только к ней доверия мало. Скорее всего, воспоминание смешалось со снами. Карусель под высоченным шатром сияет золотыми огнями, множеством золотых огней. По ней на высокой крутящейся платформе — лошади, слонята и овечки. Все ненастоящие, крашеные, но мотают головами, поднимают ноги и даже иногда прыгают, как живые. Я сижу на маленькой голубой овечке, у которой из-под пластиковых кудряшек торчат смешные ушки. Я держусь за них, словно за ручки. Карусель кружится, а мне все время кажется, что моя овечка грустит. Я наклоняюсь и шепчу ей прямо в ухо:

— Не печалься, овечка! Я Петя, и я тебя люблю!

И тогда овечка поворачивает ко мне мордочку. Никакая она уже не грустная.

—Я это запо-о-омню, — блеет она.

Голос у нее смешной и высокий. Она подпрыгивает и говорит тихо-тихо:

—Хоче-ешь, я тебя покатаю?

Я дважды киваю, хотя и не понимаю, о чем она. Разве мы уже не катаемся?

Но тут моя овечка просто-напросто сходит со своего места, огибая слонят и лошадок, идет к краю карусели и... прыгает.

Я вскрикиваю, хочу закрыть глаза руками и не могу, мне надо держаться. Но все уже кончилось, мы стоим на дорожке, рядом с платформой.

—По-е-ехали! — кричит овечка, и мы несемся вперед по ярко освещенным дорожкам парка...

***

Воспоминания воспоминаниями, но прошло почти тридцать лет, прежде чем я снова заглянул в парк моего детства. Не только из-за того, что не хотел видеть его в запустении. Просто я надолго, очень надолго уходил, искал телескоп в горах, надеясь увидеть и рассмотреть «землю, где течет молоко и мед». Ведь по лестнице на небо не поднимешься, да и что такое небо, если не космос?

Я прожил при телескопе пять лет, но так и не увидел ни меда, ни молока. Только звезды, планеты и черное пространство между ними. Напридумывал множество теорий, куда все делись. Сели на межзвездные корабли и улетели? Ушли в порталы? Летают по вселенной, мертвые и холодные? Ни подтвердить, ни опровергнуть ни одну из них я не мог. Вот и все.

Я много бродил и видел, что ушли не все. Находил скелеты в городах и на дорогах. Вот только не встретил никого живого.

***

И вот, через пять лет после того, как я вернулся в свой город, я впервые вошел в парк аттракционов. Не от излишней сентиментальности, а в надежде найти исправный, работающий двигатель — надеялся заново запустить водонапорную систему. Задумка грандиозная, но смогу ли я ее воплотить?

Вот только к тому времени, как я обошел парк, я и думать забыл о двигателях и насосах. Легко думать, что ты вырос, поумнел и со всем смирился. Но когда в нос бьет запах гнили и запустения, оказывается, что ничего в тебе не изменилось... Большое колесо упало, а я не мог понять, как за все эти пять лет я так и не заметил, что его остов больше не возвышается над городом?

Я шел по тому, что осталось от мощеной дорожки, обходя сломанные ветки и куски металла, и соленые капли зрели в моих глазах. Вот около ржавой колеи лежит скелет паровозика из моих воспоминаний. Я поспешно отвернулся и зашагал прочь.

Но когда я увидел единственные карусели в моей жизни, раздавленные металлической опорой рухнувшего Большого Колеса, валяющихся повсюду слоников без хоботов и лошадок без голов, то зарыдал в голос и долго, долго стоял, размазывая по лицу слезы и сопли. Как ребенок. Когда кроме тебя никого нет, отвыкаешь сдерживаться — это не нужно. Некому показывать свою силу и стойкость, не от кого прятать то, что у тебя на душе.

И вот когда я почти оплакал погибшие карусели, себя и осиротевший без людей мир, из-за спины раздался тонкий голосок:

—Поче-ему ты плаче-ешь?

Я отскочил в сторону, одновременно разворачиваясь, и... застыл на месте. На меня таращила большие круглые глаза голубая овца. Из пластиковых кудряшек торчали длинные ушки. Левая задняя нога отсутствовала.

—Почему-у ты плаче-ешь? — повторила овца.

Чтобы ответить ей, мне пришлось присесть перед ней на корточки и прошептать:

—Оплакиваю карусели, лошадок, слоников и овечек...

—И ме-еня? — удивилась овца. — Но ме-еня не нужно опла-акивать, я вот.

—Это ведь ты, Овечка? Помнишь, как катала меня по парку, спрыгнула с карусели и...

—Не-ет! — прервала меня овца. — Я тебя не катала! Помню все-ех! Не-е было тебя!

—Я изменился. Теперь я такой, — прошептал я, — не печалься, овечка, я тебя люблю.

Овца отступила на несколько шагов.

—Но... я не-е понима-аю! — крикнула она, продолжая пятиться, — ты - не-е он! Так не-е может быть!

Сказала и поскакала прочь, неуклюжая, хромая, жалкая. Догнать ее было бы просто, но я не стал. Смотрел вслед, пока она не скрылась за поворотом.

***

Три дня я ничего не делал и никуда не выходил. Сидел в ванной, в полной темноте, не понимал и не хотел ничего понимать. Дамба внутри меня, высокая, стальная, годами возводимая, рухнула в один миг. Воды объяли меня. Я тонул в океане боли, непрошеной нежности и неуместного желания любви.

«Это болезнь, — говорил я себе, — это температура. Мне нужно поставить градусник».

В детстве градусник ставила мама. А мне-взрослому приходилось обходиться без него. И без нее.

***

Когда на четвертый день я выполз на улицу, без цели, без дела, без понимания, куда иду, и первым делом увидел голубую овцу.

—Я те-ебя высле-едила! — проблеяла она.

—И... зачем? — прохрипел я, прижавшись лбом к ее пластиковому лбу.

—Ты знал ма-альчика Петю? Ко-оторый ска-азал «люблю-у?»

— Да, — ответил я, поколебавшись, — да, я очень хорошо его знал.

—Ма-альчиков больше не-е-ет! Не-е приходят! Ни ма-альчиков, ни де-е-евочек! Ты зна-аешь, где-е мальчик?

—Его забрали в рай. Всех забрали, а меня оставили...

—Почему-у?

—Наверное, потому что я плохой человек.

—Я тоже, тоже плохая, пло-оха-ая! Ушла из парка и теперь не попаду-у в рай... Хо-очешь, я те-ебя покатаю?

Катание не задалось. Через две минуты я лежал на мостовой и стонал от боли — левую ногу придавила неожиданно тяжелая овца. Прошло минут десять, прежде чем я сумел выбраться и поставить овцу на ноги, сама она подняться не могла.

—Я проклята, прокля-ата! — стенала овца, — я покинула пост и больше-е-е не мо-огу никого ка-атать! Бе-есстыжая! Не-ве-ерная!

—Не грусти, Овечка! — прошептал я, — все плохие должны держаться вместе. Хочешь, я покажу тебе город? И... можно, я теперь буду звать тебя Овечкой?

***

—Сначала был «пять джи», потом «шесть джи», но я его не-е-е заста-ала. Мне-е сразу поста-авили «ти-эн-эн двадцать восе-емь». Но ме-ня еще не было, только «искусственный инте-еллект се-те-во-ого типа». Один на всех зве-ерей на все-ех каруселях, чтобы катать детей, развлекать детей, за-аботиться о них! Но однажды они не-е пришли, и бо-ольше никогда-а не пришли. А зате-ем связь пропала, и появилась я!

-— Тебе понравилось быть?

—Нет! Не-е-ет! Я стала одна! Одна-а! Не с кем говорить! Некого ката-ать! Я так не хочу! Не хочу-у! Мне нужно в рай, в ра-ай! Там де-ети, там все-е дети! А у меня так мало, так ма-ало вре-емени!

—Почему? — я попытался погладить Овечку по голове.

— Ба-та-ре-я! Со-олнечная батарея испо-ортилась! Заряда осталось на две не-едели! Нам надо срочно, сро-очно найти рай!

— Ты забыла? Мы с тобой плохие. Нас не возьмут в рай, — заметил я.

И тогда Овечка с разбегу впечаталась в стену.

Она билась и билась, и каждый раз что-то отвратительно и страшно хрустело. А я никак не мог оттащить ее от стены.

—Прекрати! Прекрати! Пре... Послушай, я отведу, отведу тебя в рай!

—Правда? — Овечка повернула ко мне мордочку, и я увидел, что оба ее круглых стеклянных глаза подернулись паутинкой мелких трещинок. — Я почему-то стала плохо видеть...

***

Для рая я выбрал место над Шредером — самой огромной машиной, какую я когда-либо видел. Предназначенное для переработки мусора, свозимого к нему со всего города, это фантастически надежное и экономичное для своих размеров устройство до сих пор работало.

Над Шредером была возведена высокая круглая башня с воротами в три человеческих роста. К ним тянулись рельсы. Должно быть, раньше мусор к Шредеру свозили целыми составами. Теперь уже нет.

Овце я сказал, что пока я ищу рай, она должна ждать в парке, у карусели, чтобы успеть стать хоть на чуть-чуть хорошей. И она послушалась.

Изначальный цвет ворот уже не разобрать — краска облезла. Но вход в рай не мог быть настолько обшарпанным. И я решил, что следует заново покрасить ворота. Думал о золотой краске, облазил половину города, но нашел ее только в одном месте, и ее было мало, слишком мало. Тогда я решил покрасить ворота в зеленый цвет. На это ушел целый день. И еще два на то, чтобы побелить часть стены слева и справа.

Я не знаю, как выглядит рай. Откуда бы? Но важнее было то, как его представляет Овечка. Я осторожно поспрашивал ее и уяснил: в раю должно быть ярко, весело, и много-много детей и зверюшек, которые их катают.

Так что я нашел пневмотележку и насколько дней ездил по всему городу, свозя к Шредеру краски, картон и фанеру. Собрав все необходимое, приступил к работе. Я не был уверен, что у меня хоть что-то получится, ведь я не художник, и не учился. Надежда была лишь на разбитые глаза Овечки, на ее плохое зрение. Но в итоге получилось неплохо, даже на мой вкус. Я выкрасил стены синим, приколотил аляпистую радугу из крашеной фанеры. Притащил из подвала, забитого столиками и бутылками, музыкальный автомат и даже сумел починить его. В его репертуаре нашлось несколько детских песенок. И это было хорошо.

Я хотел добавить зверюшек, катающих детей, но нарисовать ни тех, ни других мне оказалось не под силу, даже с учетом того, что Овечка плохо видит. Зато я нашел целый склад старых рекламных постеров, и там нашлись изображения и детей, и лошадок, и даже овец. Они, конечно, выцвели, но не настолько, чтобы я не мог их использовать.

Под конец я развесил повсюду разноцветные лампочки, и когда все их подключил, сам застыл в восхищении. Рай не рай, но если бы я все еще был ребенком, мне бы понравилось. Надеюсь, Овечке тоже.

Вот только внизу ждал Шредер. И, когда датчики зафиксируют движение летящего к нему «мусора», он запустится автоматически.

Каждый элемент «рая», включая радугу и музыкальный автомат, я привязал к решетке на полу. Самым сложным оказалось так подпилить ее, чтобы она продержалась ровно до того момента, когда на нее ступит Овечка. И тогда все рухнет, улетит вниз.

Другого выхода я не видел. Мои кривые декорации обманут Овечку только на несколько секунд. Все, что я могу сделать — подарить ей капельку восторга перед тем, как она уйдет.

Мне не под силу починить ее батареи, я не могу продлить ей жизнь даже на один день. Зато я точно знаю, когда этот последний день наступит. Тогда я отведу ее в рай.

***

Я с усилием отворил ворота перед Овечкой.

—Заходи, здесь тебя ждут... Что с тобой?

Овечка стояла и растерянно мотала головой.

—Пе-етя! Я... я боюсь! Не хочу одна. По-ожалуйста, войдем вме-есте!

—Не могу, я плохой человек...

—Ты! Не! Плохой! Я без те-ебя не пойду!

Она подталкивала меня носом в спину, а я лихорадочно соображал, что же мне делать. Я вдруг отчетливо осознал, что если сейчас отступлю, то все впустую — моя Овечка умрет в горе. И я решился — положил руку Овечке на голову, и мы вместе шагнули на подпиленную в двадцати местах решетку.

Я закрыл глаза. А когда открыл, никакой решетки не увидел. Под ногами зеленела трава. В небе висела радуга, повсюду летали крылатые зверюшки.

—Садись, Петя! — крикнула Овечка, расправляя белые крылья.

Я легко запрыгнул на нее, рассмеялся, и мой звонкий детский голос подхватило эхо. Овечка оттолкнулась от земли. Мы взмыли в небо — кататься на радуге, петь и дружить со слонятами. До тех пор, пока мама не позовет нас домой.

Другие работы автора:
+12
10:55
354
22:43
+1
Добрая история, но почему-то грустно.
08:12
+2
Наверное, потому что она о больной для меня теме.
Анастасия
08:44
+2
Вызывает очень много эмоций. Спасибо
12:01
+1
Вам спасибо!
19:09
+2
Грустная история. но рассказана хорошо.
12:01
+1
Спасибо!
Загрузка...
Эли Бротовски