Наваждение Валерия Сидоркина. II. Историческая ретроспектива. Дом и насельники

Автор:
jSullen
Наваждение Валерия Сидоркина. II. Историческая ретроспектива. Дом и насельники
Аннотация:
маленькая повесть-фантазия
Текст:

До 1917 года дом был собственностью третьегильдийного купца Самохвалова, торговавшего китайским чаем, персидскими сладостями, турецкой парфюмерией и тульскими самоварами. По традиции, первый этаж был полностью отведён под лавку, склад и подсобные помещения, на втором проживала семья Самохвалова: сам Степан Казимирович, жена — дородная купчиха Прасковья Еремеевна, дочери — субтильная Наталья Степановна, инфантильная толстушка Вера Степановна и братья-близняшки Ванечка и Андрюшенька. Наталья Степановна была девушка нервическая и впечатлительная, порывистая и решительная на поступки, к тому же не лишённая начатков правильного научного разсуждения, безгранично верящая в промышленный и социальный прогресс, народное образование и социальную революцию как средство радикального переустройства прогнившего миропорядка.

О революции — этом безудержном потоке свободы, равенства и братства, должном смыть и разметать проклятое наследие средневековья — русский царизм, подпираемый штыками армии и казачьими нагайками, охраняемый жандармами и полицией, благословляемый православными попами, вкупе с магометанскими муллами, поддерживаемый аристократами и прочей эксплуататорской сволочью, продажными думскими политиками и ручными политическими партиями, выразителями помещичье-буржуазной идеологии, превративший Россию в «тюрьму народов» — Наталье Степановне рассказал студент Технического училища Лёша Арефьев, сын разночинца Дмитрия Ефимовича Арефьева, служившего по почтовому ведомству.

Лёша отличался быстротой ума и поразительной способностью памяти к запоминанию. Гимназию он закончил с Похвальной грамотой, хотя претендовал на получении большой Золотой медали, которую, несомненно, заслужил своею учёбою: примерным поведением и достохвальным прилежанием к наукам — точным и общественным. Кандидатов на награждение отбирал гимназический Попечительский совет. 

В него входили состоятельные и именитые граждане города: прокурор Васильев Аристофан Витальевич, городской голова Селуянов Полуэкт Андреевич, купец первой гильдии Правоторов Никодим Варфоломеевич, супруга начальника городского присутствия Кижмолова — Антонина Денисовна, промышленник Лебедянский (фарфоровый завод и свечная фабрика, соляной промысел и поставка свежей рыбы в столицу), ресторатор Ле Фонте — с супругами, преподаватель закона божьего отец Варсонофий, баронесса фон Штирнер и врач земской больницы Егошинский Станислав Георгиевич.

Председательствующий — директор гимназии Коромыслов объявлял претендентов: фамилия Арефьева была на первом месте. Характеризовался сей ученик директором отменно. За время учёбы в старших классах на него от учителей никаких нареканий не поступало: дисциплину Алёша не нарушал, уроки не пропускал, обязанностями не манкировал, домашние задания выполнял изрядно, в латыни и греческом преуспевал, контрольные и проверочные работы сдавал без недочётов. Коромыслов предполагал Арефьева к награждению, однако у попечителей было на этот счет мнение, отличное от мнения директора — в результате Алексею Дмитриевичу не досталось и скромненькой серебряной медальки — его заслуги в обучении отметили грамотой — пусть и на отличной гербовой бумаге, с государственным гербом и вензелем царствующего императора Николая Александровича Второго и золотым тиснением, но бумаге.

Тем обиднее было Алексею, что золотом был отмечен следующий за ним в списке выпускник. Михаил Петровский, отпрыск и потомок князей Петровских, выводящих свой род от легендарного Трувора, княжившего в Изборске, брата летописного Рюрика, призванного словенами и финно-уграми во времена оны на русское княжение. И хотя имя Трувора, равно как и Синеуса, после воцарения Рюрикова в анналах исторических более нигде не упоминается, потомки его //что официально всегда отрицалось, потому как летописные родственники основателя Руси, Рюрика, как известно, были бездетными// — Петровские, вплоть до Иоанна Васильевича Грозного, занимали бывало при дворе великих князей и царей подобающее их происхождению место, а некоторые даже становились удельными князьями, получая, правда, в уделы земли самые отдалённые, дремучие и захолустные.

Иоанн Васильевич, при образовании опричнины, определил вотчины Петровских в земство, имея в виду их удельное прошлое, но затем не чаяно-не гадано переменился к ним во мнении и приписал князей к опричнине. Аникита Гордеевич был пожалован кубком, золотым рублём на шапку и вступлением в опричное войско, Степана Гордеевича, как царского виночерпия, поставили заведовать доставкой вина к опричному столу. Кроме того, в пирах и гулянках, Степан Гордеевич занимал место по правую руку от Иоанна Васильевича и должен был прежде царя пробовать всё, чего желал отведать государь. По началу войны Аникита Гордеевич отбыл с опричным войском в Ливонию и немало там отличился, за что награждён был саблей дамасской стали с рукоятью, отделанной слоновой костью, серебром и драгоценными каменьями; крепостными, числом в триста душ и землицей за Камнем, среди народца лесного, языческого, поклоняющегося колодам трухлявым, да идолу золотому бесовскому, видом своим прельстительную бабу с дитём изображающему.

Со смертью Грозного дорожки Петровских разбежались: Аникита отправился обустраивать новые земли, а Степан остался в Москве. В последующие годы Аникита преуспел: отправлял в метрополию обозы с меховой рухлядью, грибами солёными, ягодами лесными и болотными — морошкой, клюквой, черникой, моченую бруснику — в бочонки закатанными, кедровым орехом, мёдом, воском, гнал по рекам плоты древесные — ель, сосну, кедровник, поставлял под особым государевым приглядом металл драгоценный — слитками и металл обыкновенный — кругляшами-чушками, собирал ватаги из людишек различного звания, бесприютных перекати-поле; привечал и казаков, и беглых — тягловых, от непосильной барщины утёкших, и лиходеев, от правилова судейского скрывающихся — с перстами рублеными, с драными ноздрями и жжёными воровскими клеймами на лбах — одевал, прикармливал, сбивал в крепкие отряды, припасами и оружием снаряжал с тем, чтобы шли они путями водными и пешими, по дорожке, Ермаком Тимофеевичем протоптанной, вглубь Сибири — инородцев некрещёных под руку московскую подводили, ясак собирали и иное что встретиться разведывали — государству в прибыток и хозяину, само собой, не в ущерб, малую толику.

Сам же на Москве не показывался, слал послами дьяков-управляющих. Дьяки приезжали с богатыми подарками, останавливались у Степана Гордеевича, узнавали все последние новости — кто, куда, чего. Доверенные лица стелились неприметной дымкой по городу, наведённые младшим Петровским — несли подношения. Тайно одаривали придворных, за дела ответственных, били челом, целовали пальцы, перстнями унизанные, после чего, готовые, отправлялись в палаты царские. Низко кланялись, раскрывали сундуки, возлагали к сапожкам государевым красным, сафьяновым, меха соболиные, бобровые, чёрнобурые лисьи, шкуры медвежьи, сказки казачьи и карты, со слов их черченные, опустив глаза долу, ожидали, пока думный развернет свиток и не примется читать жалованную грамоту, переводя дух, облегчённо выдыхали — нет, не подвели те приближённые — вот она, благодарность и подтверждение привилегий, царём покойным Феодором Иоанновичем Аниките, Гордееву сыну, Петровскому даденых. Изойдя из дворца, растекались по кабакам — обмыть счастливое завершение дела. Гуляли широко — деньгу не жалели — ни на мёды хмельные, крепкие, ни на девок разбитных, бесстыдных. Поистратив денежки, тащились на подворье к Степану Гордеевичу, мятые, не выспавшиеся, похмельные, злые. Ели наскоро и ладились в обратную дорогу, забирая нужные в быту товары.

Степан Гордеевич, при покойном государе Иоанне Васильевиче бывший кравчим, в царствование сына его Феодора Иоанновича пожалован был сперва чином мечника, но в чине этом пробыл недолго — будучи выделен, отмечен и приближен доверенным советчиком Феодора — боярином Годуновым, Петровский вскоре становится постельничим. Честолюбивый шурин царя, женатый на дочери Малюты Скуратова, Годунов мечтал занять царский трон и шаг за шагом приближался к своей мечте. Со дня вступления в 1584 году на престол русский Феодора Иоанновича Годунов присваивал себе высшие титулы, становясь конюшим, «слугой», ближним великим боярином, наместником царств Казанского и Астраханского. В 1594 году он добился положения исключительного, став по жалованной грамоте правителем-регентом.

Умирающий царь тщился передать скипетр достойному наследнику. Шептались, что будто бы выбрав претендента, он передал сей знак власти двоюродному брату, Феодору Никитичу Романову, который, прияв скипетр, тотчас от него отказался в пользу брата Александра. Александр, в свою очередь, уступил право властвовать Ивану, а тот, не долго думая, передал власть Михаилу, не пожелавшему (вслед за братьями) ея принять. Тогда Феодор Иоаннович, разгневавшись, выкрикнул: «Пусть возьмёт его, кто хочет! — и Годунов, выхватив скипетр из слабеющей царской руки, без колебаний занял неразумно отвергнутый Романовыми престол».

На деле, однакож, выходило по другому — Феодор никакого внятного распоряжения относительно наследника не сделал — поэтому формально и по факту правителем России считалась царица Ирина, вплоть до того определённого момента, когда вопрос о престолонаследии будет разрешён. Ирине присягнули, но сама царица поступила вперекор воле покойного супруга — через девять дней после смерти Феодора Иоанновича она отъехала в Новодевичью обитель, где и постриглась в монахини, приняв в иночестве имя Александры.

Таким образом, государство российское осталось без главы и боярская Дума, по примеру Речи Посполитой, захотела было назначить исполнителем властным патриарха, однако Иов заявил категорически, что волен править не иначе как именем принявшей постриг Ирины. Не добившись от патриарха согласия, бояре вознамерились передать власть «Совету из бояр и князей», о чём и сообщил собравшимся перед дворцом людям дьяк Щелкалов. Народ в ответ выкрикнул имя Ирины, а на замечание Щелкалова о том, что Ирина де ушла в монастырь, единодушно воззвал на царство Бориса Годунова, который, к удивлению в сём казусе свидетелей присутствующих, отказался. Годунов заявил, что взойдет на престол единственно по решению Земского собора.

Собор был созван в феврале 1598 года и Борис, избранный на нём царем, венчался на царство 1 сентября 1598 года. При нём Степана Гордеевича жалуют чином думного дворянина. По вступлении в Москву Самозванца, Петровский находился среди тех, кто безоговорочно признал истинное происхождение царевича и целовал крест, клянясь тому в верности. За это Дмитрий даровал Петровскому звание окольничего.

Царствование Самозванца, яркое и короткое, запомнилось бракосочетанием Димитрия и Марины Мнишек, прениями относительно вторичного крещения, строительством нового дворца, установлением посреди города котла, извергающего из недра своего огня, вонючих дымов и ужасающих чудовищ, образованием придворной гвардии, состоящей из трёх рот иноземных наёмников под командованием Якова Марджорета, Альберта Лентона и Матвея Кнутсена, нежеланием спать после обеда, пристрастием к устраиванию различных воинских забав и учений, наказанием политических противников и возвращением из ссылок жертв прежнего режима, реорганизацией Боярской Думы в Сенат и облегчением крепостного бремени.

Он правил одиннадцать месяцев и был убит в ночь на 17 мая 1606 года. В ту роковую для него ночь вооруженные заговорщики, численностью около двухсот человек, возглавляемые Василием Шуйским, ворвались в царские покои с намерением умертвить Самозванца. Димитрий тщится оказать сопротивление, но не найдя сабли, пытается бежать. Его настигают и ловко подсекают клинком по ноге. Димитрий прыгает в окно, расшибается и остается лежать на земле. Там его обнаруживают заговорщики и жестоко убивают. Боярский сын Григорий Валуев стреляет в Самозванца из мушкета, прочие рассекают тело Димитрия саблями. Обезображенный труп волокут поначалу на площадь, потом к Вознесенскому монастырю, а затем помещают на Лобном месте, где три дня непотребно над ним издеваются. Останки Самозванца свозят за город и хоронят в общей могиле. Но и здесь он не находит упокоения. Вскоре по Москве распространился слух, будто дух убиенного царя исходит из могилы и пугает проходящих. Закапывают останки глубже, однако это мало помогает. Призрак возникает вновь и вновь. Тогда прах Димитрия сжигают, пепел заряжают в пушку и выстреливают им в направлении Речи Посполитой.

Степан Гордеевич следовал за Василием Шуйским, когда вождь заговорщиков на коне проскакал через Фроловские ворота в Кремль. Шуйский держал в руках крест и обнажённую саблю, Петровский освещал ему путь факелом и прикрывал заряженным пистолем. Он был среди преследователей Димитрия, он стоял в толпе убийц, окруживших Самозванца, вместе с другими он тащил по мостовой исполосованное саблями тело убиенного царя до Вознесенского монастыря. Шуйский не забыл того факела и той заряженной пистоли, отблагодарил соратника купно и щедро. Стал Степан Гордеевич думным боярином, получил в награду смолёный бочонок риксталеров, шубу королевского соболя, военный доспех чернёный, шлем чеканный с личиной, шестопёр, изумрудами убранный и палаш булатный, по клинку с обеих сторон затейливой вязью из змеек переплетённых разукрашенный.

Воцарение Шуйского отозвалось в стране возмущением, перешедшим в открытое противостояние «боярскому царю». Восстали области, первыми присягнувшими Самозванцу — Северщина и земли от Путивля до Кром — они опасались мести за сделанный ранее выбор; к ним присоединились обширные территории на востоке, примыкающие к рекам Цна, Мокша и Свияга; города окские; Нижний Новгород, Пермь, Астрахань, Тверь, Псков, Новгород; область Рязанская и земля на юго-востоке и юго-западе, называемая украиной. Центром восстания Шуйскому суждено было определиться в Путивле, недовольство «шубником» возглавил князь Григорий Петрович Шаховской, сосланный в сей край воеводой. Войско противников Шуйского возглавил сын крепостного, холоп князя Телятевского Иван Исаевич Болотников. Полагали, что он был в плену у татар, гребцом на турецких галерах, бежал и объявился в Венеции, из которой через Польшу вернулся на родину.

Война началась с поражения «шубника» у Кром. Армия под командованием князя Трубецкого была разбита отрядами Болотникова. Эта победа открыла восставшим путь на Москву. Пойдя на столицу, Болотников присоединял по пути всех недовольных царём, от боярских детей до крепостных, слуг, казаков, стрельцов и мещан. Армия его росла, сторонники множились. Достигнув реки Оки, Болотников захватил Коломну и разбил правительственные войска, предводительствуемые Мстиславским, у села Троицкого, возместив себе поражение, нанесённое ему войсками бывшего мечника Димитрия, князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского. Победа над Мстиславским обеспечила Болотникову выход к столице. Бунтовщики осаждают Москву с октября по декабрь 1606 года, здесь проявляются внутренние разногласия, часть сподвижников отпадает от Болотникова и переходит на сторону московского правительства. Столкновение со Скопиным-Шуйским довершает распад. Болотников разгромлен и отступает в Серпухов, откуда его вынуждают бежать дальше, в Калугу. Восстание придушено, но окончательно не подавлено. Шаховской и Болотников не собираются сдаваться. Возместив потери в людях, и объединившись под Тулой с отрядами «царевича Петра», они готовятся к новому наступлению. Навстречу им выходит московское войско, которым командует лично Василий Иванович Шуйский. 5 июня 1607 года армии сходятся близ Каширы, на берегу реки Восмы и бунтовщики терпят окончательное поражение, не в последнюю очередь благодаря измене князя Андрея Телятевского, отложившегося в ходе сражения от Болотникова. Разбитый вождь бунтовщиков оседает в Туле. Закрывшись в городе, он взывает к назначению «иного Димитрия», способного заместить убитого. Чаяние его было услышано — наследник без промедления явился.

Внешности он был — неприятный, нравом — грубый, манерами — неотёсанный, происхождением — неизвестный. Его считали то поповским сыном Матвеем Верёвкиным, то сыном князя Курбского, то школьным учителем из города Сокола, то неким евреем, посланным в Россию королём Польши Сигизмундом. Впервые второй претендент — Лжедмитрий проявился в Белоруссии. Задержанный в городе Пропойске по подозрению в шпионаже, он назвался родственником Димитрия Андреем Андреевичем Нагим, бегущим от преследования Шуйского и намекнул, что царевич Димитрий де жив и скоро поможет ему. Слова эти вызвали переполох. Его перевезли в Стародуб, где, угрожая пытками, заставляли открыть местоположение царя. Не отвечая на требование допросчиков, он, грозно сверкнув глазами, вдруг громогласно вопросил: «Что, блядины дети, не узнаёте разве своего государя?!»

Болотников мог бы быть доволен результатом, только подмоги от следующего за Димитрием-Расстригой самозванца он так и не дождался. Осаждающие Тулу войска, по совету дворянина Ивана Сумина-Кравкова, затопили город речною водой. Загородив плотиной русло реки Упы, они принудили осаждённых к сдаче. Болотников и «царевич Пётр» выговорили для себя условием сохранение жизни, но, как водится, победители данного обещания не сдержали. 10 октября 1607 года Иван Болотников, приехавши в царский стан, пал на колени перед Василием Шуйским и приставив к шее своей саблю, заявил царю: «Я исполнил свое обещание — служил верно тому, кто называл себя Димитрием в Польше — справедливо или нет, не знаю, потому что сам прежде никогда не видывал царя. Я не изменил своей клятве, но он выдал меня, теперь я в твоей власти, если хочешь головы моей, то вот отсеки её этой саблей; но если оставишь мне жизнь, то буду служить тебе так же верно, как тому, кто не поддержал меня». Шуйский смолчал и обещания, пред тем данного вождю бунтовщиков не сдержал — Болотникова сослали в Каргополь и там утопили в проруби; «царевича Петра» повесили. С князьями обошлись милостиво: Григорий Петрович Шаховской был сослан на Кубенское озеро, Телятевский подвергся опале.

В баталии у Каширы Петровский в качестве ближнего боярина командовал отрядом дворянской конницы, при осаде Тулы ходил на приступ во главе наёмной роты мушкетёров, был легко ранен в руку, подвернул ступню, прыгая с осадной лестницы, руководил пушечным нарядом и стрельцами, наводившими одну из плотин, посредством коих так ловко удалось выковырнуть бунтовщиков из-за тульских стен.

Армия Лжедмитрия подошла к Москве 1 июня 1608 года, и, отраженная в нескольких направлениях царскими войсками, расположилась в местечке под названием Тушино, находившемся между реками Москвой и Сходней. Занятая мятежниками позиция была выгодна тем, что отсюда они могли без проблем контролировать дороги на Тверь и Смоленск. Предпринятый ночью штурм столицы был неудачным. Мятежники откатились обратно в Тушино. Местечко укрепили, превратив в хорошо защищённый лагерь.

Началась долгая осада Москвы. Силы Лжедмитрия увеличивались: поляки приводили к нему пехоту и кавалерию — Александр Зборовский, Андрей Млоцкий, Мартин Виламовский — по эскадрону гусар, двоюродный племянник литовского канцлера Сапеги усвятский староста Ян-Пётр Сапега — целый корпус: конницу и пехоту с артиллерией. Помимо поляков в лагерь прибывали московиты и запорожские казаки — войско собралось внушительное — не считая русских и казаков к Лжедмитрию пристало двадцать тысяч польских воинских людей, в числе которых насчитывалось две тысячи отличных пехотинцев.

«Тушинское сиденье» породило то отвратительное явление многократного перебежничества, когда человек с утра изменял царю, уходя из Москвы к мятежникам в Тушино, а к вечеру — Лжедмитрию (прозванному уже «Тушинским вором»), возвращаясь из Тушино в Москву — ко двору.

Степан Гордеевич не избежал общего поветрия: воевода у Шуйского, он дважды побывал воеводой у «вора», участвовал в стычках и с той, и с другой стороны; выпив после боя ключевой воды, простудился и слёг; выздоровев, сказался нездоровым, но от службы не удалился, получая жалованье и от тех, и от этих. Из Тушино деньги возил ему стрелецкий голова; в Кремле он получал денежное вознаграждение самолично, придирчиво и мелочно пересчитывая за казначеем выдаваемые в счёт оплаты золотые дукаты.

Двойные выплаты для «перелётов» не прекращались вплоть до 6 января 1610 года, когда Тушинский стан распался и Лжедмитрий, брошенный поляками, вынужден был спасаться бегством. Поляки, смущаемые комиссаром польского короля паном Стадницким, присланным в Тушинский лагерь вербовать соотечественников обратно на службу польской короне, вообще отвернулись от Лжедмитрия и относились к нему с нескрываемым презрением. Тышкевич обзывал самозванца обманщиком и мошенником, за «вором» был установлен круглосуточный догляд, чтобы он не сбежал. Однако тому удалось было скрыться с четырьмя сотнями казаков, если бы не Рожинский, пославший за ним погоню. Лжедмитрия вернули в Тушино, но не сумели-таки за ним углядеть. 6 января 1610 года, обрядившись крестьянином, он тайно покинул лагерь, зарывшись с головой в сани, гружёные конским навозом. С ним убегал из Тушино единственный попутчик — верный шут Кошелев. Их целью была Калуга — хорошо укреплённый город, надёжное пристанище в непосредственной близости от южных поселений казаков.

Падению «Тушинского вора» в значительной мере способствовало вступление в междоусобную российскую смуту польского короля Сигизмунда. Сигизмунду казалось, что Московия, ослабленная многолетнею гражданской прёю, станет для Польши легкой добычей. Это его убеждение подкреплялось свидетельствами возвращавшихся из России поляков — они уверяли, что как только король войдёт в пределы русские, то Шуйский мгновенно слетит с трона и бояре провозгласят царём королевича Владислава.

Против войны с Москвой был коронный гетман Жолкевский; «ежели и начинать войну — говорил он королю, — то следует нападать прежде на Северскую Украину, потому что города в ней укреплены слабо, а для Смоленска войск королевских будет маловато». Сигизмунд не послушал гетмана, ему непременно хотелось захватить Смоленск — предмет давнего спора с Россией. Собрав всё, что находилось у него под рукой, Сигизмунд 21 сентября 1609 года подступил к Смоленску, имея в своем командовании пять тысяч пехоты, двенадцать тысяч конницы, десять тысяч запорожских казаков и отряд литовских татар. Весть о том, что король вступил на московскую землю и осадил Смоленск, расколола польских союзников Лжедмитрия.

Большинству показалось, что Сигизмунд хочет отобрать у них желанную победу, дальновидное меньшинство вступило с королём в союз. Показателен здесь поступок усвятского старосты Яна Сапеги, отправившего к Смоленску своего представителя. Московиты не отставали от поляков. Депутация «тушинцев», составленная из «перелётов» и изменников, в числе которых были: князь Василий Рубец-Мосальский, беглый воевода из Орешка Михаил Глебович Салтыков с сыном Иваном, князь Юрий Хворостинин, дьяк Грамотин, дворянин Михаил Молчанов, убийца семьи Годуновых, кожевник Федька Андронов просила у Сигизмунда согласия отпустить на московское царствование сына — королевича Владислава.

Договор предусматривал принятие Владиславом православия. Против этого пункта король не возражал, взамен он выговорил для поляков свободу вероисповедания и костёл в Москве. Московиты не противились, они только оговорили условие — при посещении поляками православных храмов снимать шапки и не входить в церкви с собаками. Кроме того, Сигизмунд обещал, что ставши царём, от Владислава не будет унижений вельможам и препятствование возвышению людей всякого звания не по факту рождения, а по уму. В соглашении оставлялось крепостное право и сохранялся запрет на переход крестьян. Государственное устроение Московии мыслилось следующим образом: Боярская Дума ведала законоустановлением, царская власть его исполнителем и защитником. Сверх того, московитам давались права свободного выезда за границу: на учёбу и по торговым делам.

Оставалось решить, когда Владислав поедет в Москву. Депутаты хотели, чтобы королевич выехал с ними, Сигизмунд медлил с решением, ссылаясь на возраст Владислава. Польский король лукавил — за незамысловатой отговоркой крылось истинное намерение — править Россией совместно с сыном.

А в Москве торжественно встречали укротителя буйных мятежных ватаг — князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского. Народ величал Скопина отцом и спасителем отечества, по столице распространялись рассказы о неких гадателях, предсказавших расцвет любезного отечества при царе Михаиле. Василий Иванович был показательно радушен, приял родственника со слезами на глазах, обнял и облобызал троекратно на виду окружающих, усадил рядом с собой, обращался с ним тепло, без чинов и званий, по-родственному. В противовес царю, брат его, князь Дмитрий Иванович Шуйский был зол, сух и раздражён. С завистью следил он за успехами Михаила Васильевича, предполагая в нём соперника своей амбиции относительно трона и событие, приключившееся в Александровской слободе только укрепляло его в подозрении относительно намерений Скопина.

Дело и впрямь было скользкое и двусмысленное. Прокофий Ляпунов, бывший соратник известного вора и изменника Ивана Болотникова, прощённый и награждённый за раскаяние чином думного боярина, прислал князю грамоту, в которой необдуманно величал Скопина-Шуйского царем и возводил на царя Василия Ивановича всяческую напраслину. Князь Михаил Васильевич грамоту ту в гневе изодрал, гонцов повелел схватить и заключить в темницу, но успокоился и посланцев ляпуновских простил, милостиво отпустив назад, в Рязань. Случай этот, наглядно доказавший искреннюю приверженность князя законному правительству, стал для него, по сути, приговором. Шуйские возомнили в нём конкурента, превосходящего их в воинской славе и благородстве души и поэтому обязательно должного быть устранённым с пути. Так что внезапная смерть Скопина, наступившая два дня спустя после крестин у князя Ивана Михайловича Воротынского, была для Шуйских как нельзя кстати.

Князь Михаил Васильевич умер от кровотечения в носу, и вину за его смерть людская молва возложила на тетку князя, княгиню Екатерину Григорьевну Шуйскую (дочь Малюты Скуратова и сестру задушенной царицы Марии Григорьевны Годуновой), супругу Димитрия Шуйского, а через неё на самого Димитрия Ивановича и Василия Шуйского. Предполагали, что Скопина-Шуйского отравили мышьяком, по сходству симптомов со смертью Бориса Годунова. Гибель героя отворотила от «боярского царя» всякие симпатии и ускорила его низвержение.

Первыми возмутились против Шуйского рязанцы, подстрекаемые тем самым проштрафившемся Прокофием Ляпуновым, требующим скорейшего низложения «шубника». Он пока не определился с преемником, отчего сносился с засевшим в Калуге «Тушинским вором» и одновременно вел переговоры с соперником царя Василия — князем Василием Васильевичем Голициным. Ляпунова поддерживали князья Мстиславский и Куракин, мечтавшие заменить Шуйского государём иноземного рода.

В таких, крайне неблагоприятных для себя обстоятельствах, Василий Шуйский решил воевать с королём Сигизмундом. Русская армия, численностью в сорок тысяч московитов и восемь тысяч шведских наемников, двинулась походом к Смоленску. Четыре тысячи из шведского корпуса были пополнением, дополнительно набранным Горном, из французов, голландцев, немцев, шотландцев и англичан. Командование армией делили Димитрий Шуйский и генерал Делагарди; главным между ними был шведский генерал. Князь Степан Гордеевич Петровский был в этом войске начальником стрелецкого полка; он шёл на войну по обязанности данной Шуйскому присяги; он устал от зрелища людского взаимоистребления, устал от круговерти царей, цариков, претендентов и самозванцев; устал от нескончаемого ожидания беды; устал от неразберихи государственного раздора и неустроенности; устал ощущать себя щепкой, затянутой в водоворот, сломанной веткой, предназначенной немилосердным роком сгореть в жарком пламени раздуваемого ненасытными властолюбцами костра. Ему были уже безразличны Шуйский, Сигизмунд, «Тушинский вор»; судьба родины его уже не волновала; он уже жадно алкал покоя, порядка и определённости.

Польский король мог выставить против союзников не больше полутора тысяч солдат. Поставленный над ними командиром Яков Потоцкий просил короля дать ему больше бойцов; не получив требуемого, он отказался от начальствования и посоветовал Сигизмунду назначить командующим гетмана Жолкевского. Полководец был стар — шестьдесят четыре года и хром — последствия давнего ранения, но крепок верой и отважен духом. Объявив набор, он сформировал два пехотных полка, прибавил к ним две роты солдат и две тысячи казаков, с которыми и выступил в поход, увеличивая по дороге численность армии за счёт мародёров. На подходе к Цареву-Займищу он имел в своем распоряжении около десяти тысяч пехоты и конницы. Союзная армия отстояла от Жолкевского на расстоянии тридцати вёрст, в деревне Клушино.

Положение гетмана выглядит отчаянным, враг многократно превосходит поляков в живой силе. К тому же, за спиной Жолкевского Царево-Займище — царские воеводы Елецкий и Валуев сидят в крепости и открывать неприятелю ворота не собираются. Тогда гетман решается на рискованный шаг — оставив перед крепостью всю пехоту, казаков и меньшую часть кавалерии, он, взяв шесть с лишним тысяч гусар и две пушки-фальконета, ночью бросается к русским позициям, намереваясь атаковать противника. В лесу пушки застревают, конница прибывает к месту на рассвете, в зыбкой мгле начинающего дня поляки различают высокие изгороди, которыми русские оборонили себя от кавалерийской угрозы. Жолкевский подает сигнал — гусары наступают.

Внезапность нападения вызвала в русском стане переполох. Поляки стеснили русскую армию; шведские наемники Делагарди выстроились шпалерами за изгородями и наносили оттуда гусарам значительный урон, успешно сдерживая их натиск. Жолкевский шлёт кавалерию штурмовать изгороди. Гусары атакуют раз за разом, но безуспешно. Напор их ослабевает и силы тают.

Стойкость наёмников даёт русским время на перегруппировку. Собравшись вокруг Димитрия Ивановича, они встают под защиту гуляй-города, выискивая подходящего момента для контрнаступления. В разгар боя к полякам наконец-то доставляют злосчастные пушки — под их обстрелом наёмники очищают изгороди.

Отступив с поля, они предают союзника. Шуйский задолжал им денег ввиду отсутствия в казне средств. Он расплачивался со шведами сукном и мехами. Накануне битвы деньги для оплаты нашлись (Шуйскому пришлось обобрать ризницу Троице-Сергиевой лавры), но командующий наёмниками генерал Делагарди распорядился выдать солдатам задержанную плату после битвы, чтобы доля убитых комбатантов была разделена между их начальниками. Не получив обещанного им жалованья, наёмники начали переходить на сторону поляков. Сражение было проиграно московитами вчистую.

Димитрий Иванович бежал от Клушина с неимоверной поспешностью, оставив полякам коляску, палатку, саблю, булаву главнокомандующего, вышитое золотом знамя, казну, багаж и весь армейский провиант. Когда конь его и сапоги увязли в болоте, он обменял застрявшего коня на тощую крестьянскую клячу. Добравшись на ней босым до монастыря под Можайском, он пересел на добрую лошадь и прискакал в Москву.

Генерал Делагарди отступил в Новгородскую область, дав слово Жолкевскому не помогать более ничем россиянам. Царево-Займище сдалось по возвращении победоносного гетманского войска к крепости. Елецкий и Валуев присягнули Владиславу на условии заключённого договора о неприкосновенности православия и границ Московского царства. «Как даст Бог добьет челом государю наияснейшему королевичу Владиславу Жигмонтовичу город Смоленск, то Жигмонту королю идти от Смоленска прочь… А городам всем порубежным быть к Московскому государству по-прежнему».

Московская рать рассеялась по окрестностям. Многие из воинов разошлись по домам и как не старался Василий Шуйский зазывать их обратно в столицу, они не вернулись к нему. Степан Гордеевич, распустив полк, уехал к себе в вотчину и просидел в ней до изгнания поляков из Кремля и конца смуты. Брата Аникиту он повстречал в 1613 году на Земском соборе, созванном для избрания нового государя. Аникита был вполне благополучен, ужасы и стеснения восьми лет гражданской войны его не коснулись. Братья молча обнялись: Аникита едва признал в этом худом жилистом мужчине того вальяжного князя Степана Гордеевича; Степан пытался разглядеть в этом дородном, медлительном, осанистом боярине черты прежнего Аникиты — забияки, кутилы, лихого рубаки, скорого на подъём красавца — искал, и не находил. Вроде одного отца и матери, кровные полнородные братья, и поди ж ты, внешне словно чужие были они друг другу…

Со Степана и Аникиты Гордеевичей началось возвышение фамилии. Московская ветвь Петровских быстро поднималась по карьерной лестнице, зауральская богатела и прирастала землями и мануфактурами. Боярин Сергей Матвеевич в споре царевны Софьи и Петра Алексеевича взял сторону царя и не прогадал; сына не пожалел, записал в потешные и не ошибся — стал Андрей Сергеевич офицером Семёновского гвардейского полка; семнадцати лет унтер-офицером воевал под Нарвой и за храбрость произведён в прапорщики, к пятидесяти дослужился до генерала.

Его двоюродные братья — Константин и Филипп Владимировичи унаследовали от отца Владимира Юрьевича целую промышленную империю: рудники и шахты, песчаные карьеры и золотодобывающие прииски, медеплавильные и железоделательные заводы, пушечные и оружейные фабрики, камнерезные и ювелирные мастерские. Они получали равную часть имущества, чем был недоволен Константин, возбудивший в суде процесс о признании завещания недействительным. Судебная тяжба тянулась полтора года и существенно повлияла на благосостояние семьи. Дела расстроились и производство упало. Предприятия несли заметные убытки. Филипп Владимирович склонял Константина пойти на мировую — безрезультатно! Константин от встречи с братом высокомерно отказался, как отказался разговаривать с матерью, возжелавшею кротким родительским увещеванием помирить сыновей. На материнские упрёки он лишь болезненно скривил губы и капризно произнёс: «Ах, мама-а-а-н… Ради бо-о-о-га… Не учите меня жить!» Варваре Игоревне ничего не оставалось, как заплакать.

Филипп Владимирович, узнавший о неудачной попытке горячо любимой им матушки достучаться до очерствевшего сердца Константина за обедом, в бешенстве выскочил из-за стола и с криком: «Нет у меня больше никакого брата!», шваркнул об пол суповой ложкой. Жена Филиппа Владимировича кинулась его успокаивать. Филипп Владимирович резко отстранил её от себя. «Хватит, Люба, не сейчас, — сказал он непререкаемым тоном. — Мне надобно побыть одному». Обед был бесповоротно испорчен.

Филипп Владимирович заперся в кабинете и просидел в одиночестве до глубокой ночи, никого не принимая. Напуганная супруга не однажды прокрадывалась на цыпочках к закрытой двери и застывала надолго, приложив ухо к дереву, вслушиваясь в напряжённо звенящую тишину по ту сторону коридора. Её обострившийся до предела слух выхватывал отголоски звуков: поскрипывание, редкие вздохи, звяканье стекла, тиканье настенных часов, шаги, усталые вздохи диванных пружин.

Успокоившись, она спускалась в залу, где под присмотром чопорной немецкой бонны играли их с Филиппом Владимировичем дети. Бонна пристально лорнетировала Любовь Ивановну и строго предупреждала не в меру расшалившихся детей: «Пош-шалюйста ти-ш-ше, дет-ти, фа-ш-ш папенька стратают!» Любовь Ивановна извинительно улыбалась бонне и шла на кухню, проверить ужин. Трапезовали в молчании, Любовь Ивановна посылала наверх камердинера звать мужа к ужину, камердинер воротился назад со словами: «Филипп Владимирович просили передать, чтобы от него отстали».

Любовь Ивановна страдальчески скомкала в руке шёлковую столовую салфетку, бонна укоризненно качнула напудренным париком, не упустив напомнить детям: «Тиш-ше, дет-ти…»

Филипп Владимирович спустился вниз заполночь и навеселе — он прошествовал в опочивальню и там, упав на колени перед супругой, плакал и извинялся, прижимаясь небритой щекой к тёплым коленям Любови Ивановны. Любовь Ивановна нежно гладила Филиппа Владимировича по голове, ласкательно утишая клокотавшую в душе мужа обиду на недостойный родственника выпад Константина.

Не найдя согласия у брата, Филипп Владимирович отбросил мысль о компромиссе и воспылал неудержимым желанием довести спор до победы. Он написал Андрею Сергеевичу пространную эпистолу и собирался ехать в Петербург на аудиенцию к императрице. Константин, встревоженный бурной деятельностью Филиппа, захотел опередить брата. Он быстро собрался и отправился в Петербург, не сказав никому о своей поездке. Филипп уехал следом, не зная ещё, что Константин его обошёл.

Филипп благополучно добрался до столицы и возвратился домой. Только здесь ему стало известно, что Константин не доехал до Петербурга. Его разбитая карета была найдена в овраге, в десять верстах от города, рядом лежали убитые кучер и слуги. Константин Владимирович пропал. Вместе с ним исчез весь багаж: дорожные чемоданы, сумки и саквояж, в котором, как свидетельствовал в полиции управляющий, барин вёз большую сумму денег и драгоценности. Управляющего сразу заподозрили в соучастии, полицейские следователи полагали, что он мог быть у разбойников наводчиком. Арестованный, он отсидел в тюрьме шесть месяцев, ни в чём не сознаваясь. Константина искали долго, но безуспешно — когда стало понятно, что ни среди живых, ни среди мёртвых его не найти — Филипп Владимирович на законных основаниях сделался безраздельным хозяином всего наследуемого от Владимира Юрьевича Петровского богатства.

Отец Михаила Петровского — Всеволод Глебович Петровский, мужчина видный и физически крепкий, в душевном плане страдал одним принципиальным недостатком — он был завзятым игроком. Его страсть к игре имела вид маниакального влечения. Он играл в карты, играл в рулетку, играл на бирже, заключал пари, делал ставки на скачках, играл в тотализатор на бегах. Он много выигрывал, но ещё чаще бывал в проигрыше, с неимоверной лёгкостью просаживая фамильные капиталы. Родственники неоднократно предпринимали усилия отвратить его от пагубной склонности — не помогали ни душеспасительные беседы с духовником, ни женины слёзы и истерики, ни угрозы водворения в сумасшедший дом на лечение — остановить Всеволода Глебовича было невозможно. Он рассорился со всеми, с кем мог, отказал ближним и дальним в гостеприимстве, оставил в друзьях таких же, как он, мотов и кутил, запугивал жену разводом и продолжал играть. Он сорвал баснословный куш в парижском казино; вложился в акции Компании Американских железных дорог и Золотых Приисков Аляски, вовремя от них избавился и удвоил состояние; конвертировал вырученные средства в ценные бумаги Консорциума по строительству Панамериканского канала и обанкротился; для поправки расшатанных нервов переехал в Баден-Баден лечиться минеральными водами и там, за рулеткой и покерным столом, проигравшись в пух и прах, спустил всё состояние, сделавшись в одночасье полным банкротом.

От унизительного разорения зауральских Петровских спас дядя, Борис Львович Петровский — влиятельный при дворе администратор, действительный тайный советник, член Государственного совета, негласно курирующий заграничный политический сыск, обладающий обширными связями и знакомствами внутри империи и за её пределами. Он перекупил долг Всеволода Глебовича, судебным постановлением ограничил родича в дееспособности, взял попечительство над возвращённым движимым и недвижимым имуществом до совершеннолетия племянника Мишеньки и обязался на весь этот период выплачивать семье соразмерное и достойное их положению содержание…

…Алексей Арефьев обиделся. Принимая грамоту, он пристально глядел в лицо директору. Коромыслов смущённо косил глазами. Выйдя за ограду гимназии, Алёша свернул грамоту трубочкой, аккуратно разорвал её на множество кусочков и пустил обрывки злодейски украденного у него триумфа по ветру. С пылкостью юношеского максимализма он поклялся отомстить Петровскому за нанесенное ему оскорбление.

Михаил Петровский поступил в Санкт-Петербургский университет. Арефьева зачислили в Московское Техническое училище на факультет электротехники. В училище он свёл знакомство со студентом Ветровым, членом антиправительственного марксистского кружка. После длительного и осторожного изучения Ветров открылся Алексею и предложил совместно бороться против социального неравенства. Алексей без раздумий согласился. Так Арефьев стал революционером.

Степан Казимирович мечтал выгодно отдать Наташеньку замуж. Чтобы был у дочери состоятельный муж, дом — полная чаша, чтобы не имела дочка нужды ни в чём, жила — как сыр в масле каталась, и чтобы мог купец третьей гильдии Самохвалов объединиться с отцом дочериного супруга капиталами и проворачивать дела крупные и прибыльные. Хотелось Степану Казимировичу размаха коммерческого, широты неохватной, хотелось разухабистой тройки с бубенцами, хотелось цыган и рвущих душу песен, хотелось в Париж на международную выставку, посмотреть железную дуру-башню, творение хитромудрого инженера Эйфеля, хотелось швырять ассигнациями на Нижегородской ярмарке, хотелось гулять в ресторане, отмечая заключённые сделки, хотелось видеть, как официанты втаскивают в залу вместительное блюдо с возлежащей на нём голой девкой, густо обмазанной чёрной икрой и обложенной по бокам фаршированными осётрами, вперемежку с ребристыми бомбами ананасов, хотелось в пьяном угаре лизать с её бёдер икру и запивать слизанное шипучим «Абрау-Дюрсо», хотелось числиться не третьеразрядным, а первостатейным купчиной.

Для исполнения заветного замысла был у Степана Казимировича припасён беспроигрышный вариант — женить Наталью Степановну на сыночке миллионщика Картузова Гордея Феофановича, даром что женишок малость того, хворый на голову. Такого окрутить, да охмурить — не велика задача. Потом верти им — как хочешь, по своему разумению, клади торную дорожку к папе — Гордею Феофановичу — и к папиным миллионам. А уж что предложить Картузову, — Степан Казимирович продумал в деталях — вынянчил, выпестовывал идею в уме и записал тщательно в пухлый засаленный кондуит. Мнилось: зацепит Феофаныча намертво, не сорвётся.

Но — человек предполагает, а Бог — располагает. Наталья Степановна, растревоженная Алёшиными речами, гордо объявила родителям, что желает учиться, чтобы стать современной, эмансипированной женщиной, не ограниченной рамками патриархального быта и скучным прозябанием в глухой провинции. Самохвалов от такого нахальства буквально дар речи потерял. Он беззвучно открывал и закрывал рот, пытаясь что-то сказать, оборачивался к Прасковье Еремеевне, обвиняющим жестом наставлял указательный палец на Наталью и угрожающе топал ногой. Прасковья Еремеевна, едва сдерживая рыдания, бросилась к Степану Казимировичу, надрывно крикнув дочери: «Уйди, Наташка! Уйди с глаз долой, дура!» Наталья Степановна, презрительно усмехнувшись, вышла из гостиной.

В тот же день она была заперта в своей комнате на верхнем этаже. Степан Казимирович ходил мрачнее тучи, запретил всем, кроме кухарки, старухи-кормилицы и матери входить к Наталье Степановне, грозился, что выбьет дурь из девки вожжами, пенял Прасковье Еремеевне за мягкость воспитания, потакание дурным капризам и всевозможные послабления, выходящие теперь боком, обещал, что выпустит дочь из заточения не иначе, чем только под венец, велел разыскать оборотистую сваху Лукиничну и немедленно привести к нему. «Я те покажу учиться! — мстительно повторял Степан Казимирович, расхаживаясь по гостиной. — Учиться ей, видишь ли, приспичило. Зачесалось, ей, видишь ли, на курсы. Я тебя так причешу, голубушка, что седмицу цельную на мягком месте сидеть не сможете. Стоймя кушать будете. Ишь, чего удумала, в курсистки решила записаться. Нет моего отцовского благословения на эту вашу прихоть. И денег на эту глупость тоже нету! Ни денег, ни благословения! Нету! И никогда не будет!»

Впрочем, Наталья Степановна неплохо обошлась и без батюшкиных денег, и без батюшкиного разрешения. В полуночный час, убедившись, что кормилица, сторожившая непокорную воспитанницу в кресле, подпирающем дверные створки, заснула, Наталья Степановна покинула ненавистную темницу, воспользовавшись веревкой, связанной из простыни и пододеяльника. Она устремилась к дому Алеши Арефьева, ища в нём инстинктивно спасителя и заступника.

Арефьев выслушал сбивчивую речь Натальи, многозначительно хмуря брови и мужественно перекатывая желваки на скулах. Наталья Степановна, закончив говорить, с надеждой уставилась в его непроницаемое лицо. «Что у тебя с собой?» — спросил строго Арефьев. «Вот», — сказала Наталья, протягивая ему узелок с одеждой. «Деньги у тебя, надо полагать, отсутствуют?» — продолжал допрос Алексей. «Ни копейки», — согласно кивнула Наталья. «С деньгами, положим, не проблема», — сказал Арефьев. — «Проблема, как отсюда уехать… Придётся тащится пёхом, и не по дороге. Справишься?» «Да», — едва слышно прошептала Наталья Степановна. «Чудненько», — сказал Алексей и ободряюще улыбнулся. «Мы пойдём лесом. Без остановок и отдыха. Только чур, не плакать не жаловаться и не отставать. Иначе оставлю. На съедение твари животной. Договорились?» Наталья Степановна робко улыбнулась в ответ. «Идеальная спутница», — подвёл черту под беседой Алексей. «Жди меня тут и никуда не уходи. Я мигом, соберу, по-быстрому, свои вещи и тотчас выступаем!»

…Она объявилась на родине зимой девятнадцатого года, войдя в Мирославск с частями победоносной Красной армии, вытеснившими из города сводную группу Генерального штаба генерал-лейтенанта Александра Георгиевича Терновского, имевшего задачей прикрыть отступление идущего в арьергарде колчаковских войск 2 Сибирского Добровольческого корпуса. Генерал-лейтенант Терновский с честью выполнил полученный от Верховного Правителя и Главнокомандующего приказ: его бойцы, растратившие в беспрерывных боях весь скудный боезапас, отошли за реку на исходе третьих суток, забрав с собой раненых и обмороженных; 12 Рабочая Интернациональная стрелковая дивизия, штурмовавшая оборону белых, в шести безуспешных атаках понесла существенные потери; не помогла красным ни бомбардировка позиций обороняющихся шестидюймовыми орудиями подошедшего бронепоезда «Карл Маркс», ни фланговый десант Отдельной Неустрашимой бригады моряков Балтийского флота, пытавшейся отбить у добровольцев Терновского железнодорожную станцию.

Революционные моряки наступали без крика, цепь за цепью, зажав ленточки бескозырок зубами и расстегнув наполовину бушлаты, чтобы видны были исполосованные чёрными полосами тельняшки; добровольцы, видом своим напоминавшие истощённых оборванцев, поднялись в рост из окопов и в полном молчании двинулись в штыковую контратаку; враги схлестнулись в жестокой рукопашной — дрались люто, неукротимо, яростно и без единого выстрела — штыками, прикладами, ножами — ударами кулаков валили наземь и рвали поверженного неприятеля зубами. Моряки, не выдержав отчаянного натиска добровольцев, дрогнули и откатились к исходным рубежам, под защиту шестидюймовых пушек //152-мм осадных орудий обр.1910 года, разработанных по заказу ГАУ французской фирмой «Шнейдер»// «Карла Маркса».

Добровольцам достался богатый трофей: победители разжились махоркой, спиртом, сапогами и патронами.

Бронепоезд курсировал между сожжённой лесоторговой факторией и железнодорожным разъездом, в ста метрах от станции. Пройти дальше «Карлу Марксу» мешало заблаговременно разобранное добровольцами полотно. Матросы на живую починили путь и бронепоезд, медленно и сторожко миновав наскоро восстановленный балтийцами участок, грозной броневой тушей вломился добровольцам в тыл. Александру Георгиевичу Терновскому не оставалось ничего другого, как только скомандовать отход.

Наталья Степановна въехала в освобождённый от белогвардейцев город во главе маленького автомобильного каравана, составленного из легкового мотора «Руссо-Балт» и бортового грузовика «Рено». В накрытом брезентом кузове «Рено» сидели подчинённые ей стрелки — флегматичные латыши, одетые в одинаковые кавалерийские галифе, одинаковые рыжие французские офицерские сапоги, стянутые по бокам голенища высокой шнуровкой, одинаковые серые мерлушковые полушубки с наброшенными на воротники кавалерийскими башлыками и одинаковые английские фуражки жухлого зелёного цвета с алыми латунными пятиконечными звёздами на бархатных зелёных околышах.

Латыши эти в Первую Мировую воевали на германском фронте в 171-м волонтёрском егерском полку, переформированном после Февральской буржуазно-демократической революции в 1-ую ударную Смертельную егерскую бригаду. Бригада принимала участие в провальном июньском наступлении русской армии. Ударников бросили в бой без артподготовки. Они добрались до проволочных заграждений германской линии, залегли, были накрыты внезапным огнём русской артиллерии и в беспорядке отступили, обстреливаемые в спину австро-германскими миномётами и венгерскими пулемётчиками.

Как оказалось впоследствии, артиллеристам не сумели вовремя подвезти снаряды нужного калибра.

Уцелевшие в этой атаке егеря на стихийно собранном митинге единогласно отказали Александру Фёдоровичу Керенскому, всему Кабинету министров-капиталистов, высшему командованию Армии в доверии за неудачное наступление и многочисленные жертвы, сняли знаки ударных батальонов — кокарды «адамовы головы» (увенчанные лавровыми венками черепа с перекрещёнными мечами) и трёхцветные нарукавные нашивки-уголки, — выбрали нового командира бригады, подпоручика Вейкинса-Ласкариса, взамен убитого, полковника Барсукова, изгнали комиссара Временного Правительства, бывшего депутата Государственной Думы кадета Мирского-Днестровского и безусловно перешли на сторону большевиков.

В октябре семнадцатого они охраняли штаб пролетарской революции Смольный, разоружали засевших в Зимнем дворце юнкеров и ударниц женского батальона; вызволяли председателя ВЧК товарища Феликса Эдмундовича Дзержинского, арестовывали вождя левоэсеровского мятежа Марию Спиридонову; давили контрреволюционное восстание эсера-террориста Бориса Савенкова в Ярославле; устанавливали Советскую власть на местах; гоняли мешочников и спекулянтов; служили в Летучем карательном отряде Имени Беспощадной Пролетарской Справедливости, чистившем тылы Советской Республики от офицерских недобитков и затаившейся буржуазной сволочи, откуда были переведены и зачислены в штат Особого охранного полка Сибирского отдела ВЧК.

Латыши заняли особняк баронессы Штирнер, а Наталья Степановна поселилась в родительском доме. Пусто было в родовом купеческом гнезде Самохваловых — Степана Казимировича «расстреляли», «разменяли» в 1918 году, Прасковья Еремеевна умерла от испанки, близнецы-гимназисты бесследно сгинули в кровавой сумятице Гражданской войны, Вера Степановна жила в Великом Устюге замужем за регентом церковного хора…

+2
17:20
553
18:39
+1
Ага, теперь я понял о чем вы мне писали))
Добрый вечер.
Отрывок масштабный и весомый, подан иронично, что облегчило восприятие)
18:51
Да, это пародия на современные «семейные саги» и, частично, реальные исторические события, с выдуманными персонажами в том числе.
10:45 (отредактировано)
«Дело и вправду было скользкое и двусмысленное»
Как-то пародийности не почувствовала.
Все-таки длинноты, особенно в первой части этого отрывка. затрудняют восприятие.
Загрузка...
Алексей Ханыкин