Бумеры и миллениалы

12+
  • Опубликовано на Дзен
Автор:
Д. С. Гастинг
Бумеры и миллениалы
Аннотация:
Из сборника "Гламурныши"
Текст:

Виталя – он, конечно, красивый. Не то, что Мишка. Глаза у Витали голубые, на щеках ямочки – вылитый Гагарин. Как Виталя «солнце» на турнике крутит – даже десятиклассницы приходят посмотреть.

А Мишке физрук, добрейший физрук, который всех старшеклассников зовёт в поход в лесу с палатками и сквозь пальцы смотрит на то, чем они там занимаются, вывел в четверти трояк и сказал:

– Упражнение «сосиска» Михаил, конечно, выполняет на отлично. Ну а за всё остальное, простите, придётся немного срезать балл.

И все расхохотались, потому что «сосиска» – это, по выражению физрука, никакое не упражнение, а просто когда болтаешься на турнике и подтянуться ни разу не можешь. Вики, по счастью, не было в тот день – её вообще почти не бывает – но ей обязательно рассказали, а если и не рассказали, то всё равно она и раньше видела, как он висит.

Виталя квадрокоптер собрал. Хрен его знает, из чего квадрокоптер, из дерьма и палок, пластмасски какой-то да батареек. Физичка, Татьяна Пална, сказала, что Виталя, наверно, вундеркинд и надо его отправить на городскую олимпиаду; отправила, конечно, всё равно своего сынулю, но это всё равно.

А Мишка что? Мишка табуретку на труде сколотить не мог, два раза по гвоздю – четыре по пальцу. Мишке лампочку не доверяют вкрутить – с двух стульев навернётся, с одного не дотянется. У Мишки рост – метр пятьдесят два. Он, конечно, врёт, что метр пятьдесят пять, но сам-то он знает, что метр пятьдесят два, а теперь вот и вы знаете. Но вы же никому не скажете, да?

И ещё – но только если никому не скажете! – Мишка за всю свою почти четырнадцатилетнюю жизнь ни разу не целовался.

Впрочем, даже если вы вообще никому не скажете, всё равно все и так всё понимают.

Потому что Мишка – это вам не Виталя.

***

Мишка – он смазливый, гад. Не то что Виталя. Глазенапы у этого Мишки – на пол-лица. Когда «Онегина» ставили, стали думать, кому Ленского играть, так все девчонки в один голос как завизжат – Мишка, Мишка! Тащатся от него, это факт. А Витале хотели дать этого хмыря, ну который всю дорогу воду мутит, как его там, Задецкий? Хрен его знает или вон Мишка, хотя у него по лит-ре и так пять, потому что Мишкины стихи в газете напечатали. Виталя читал. Половины, правда, не понял – всё про смерть и про то, как Мишка мечтает побыстрее скопытиться, а один стих был про Вику. Ну, конечно, не прямо вот про Вику, а накрутил там туеву хучу, про какую-то богиню победы, что ли. Но девчонки сразу просекли, что про Вику; её в тот день не было, но ей стопудово рассказали. Да если и не рассказали, и так все знают, какой Мишка весь из себя талантливый. И на гитаре он, и курит, причём не как все курят, тайком в сортире, а просто вот идёт по улице и курит, и хоть бы что ему, а почему курит – а потому что мечтает побыстрее скопытиться, и поэтому все девчонки от него пищат, ясное дело. Виталя, может, тоже не прочь скопытиться, ну а кто тогда будет…а, да это неважно.

Мишка, правда, мелкий, но это всё фигня. Пушкин вон тоже был мелкий, ну и чего? Зато он весь из себя бледный, и волосы не вьются, не то что у Витали, кудельками, как у пуделя. Вчера тётя Нина, старая кляча, обозвала Виталю херувимом. Виталя подумал – ну, ещё поматерись мне тут, маразматичка несчастная! Потом погуглил, а это и не мат, а такой толстозадый ангелок, ну, как девчонки на Валентинов день друг другу дарят. Ещё не легче. Надо у Машки стайлер спереть и выпрямить уже эти кудельки к чёртовой матери – вы ж Машке не скажете? Машка – она всем разболтает.

И ещё – но только если не скажете ни ей, никому! – Виталя ни разу за свои четырнадцать лет ни с кем не целовался. Хотя, наверное, все и так догадались.

Потому что Виталя – это вам не Мишка.

***

Ну как же так получилось?

Она ведь даже не целовалась ещё ни с кем…

Эту печальную взрослую мысль сменяет печальная детская – и в Диснейленде не была ни разу... И вообще нигде не была…Только в Милане, но Милан не считается, да?

Как же так…

Даже до выпускного не доживёт…

Даже если после девятого выпускной, всё равно…

Зачем тогда были все эти бесконечные уроки танцев, и верховой езды, и вообще…

А самой красивой девочкой в классе теперь станет Ющенко – эта противная Ющенко!

Большая, идеально круглая – у Вики всё идеальное! – слеза капает на раскрытую страницу медкарты. Вика думает, кого теперь напечатают в апрельском номере каталога, и тяжёлые прозрачные капли падают одна за одной.

***

– Михаил!

Алексей Васильевич, такой же, как сын, маленький и глазастый, сидит за рабочим столом и напряжённо всматривается в экран, когда Мишка, сияя от радости, появляется на пороге его кабинета.

– Да, папочка? – не подумав, выпаливает он и тут же смущается этого идиотского «папочка». Но Алексей Васильевич, судя по всему, не слышит – оторвавшись от компьютера, смотрит куда-то мимо сына.

– В ящике стола, – говорит он, – лежало две пачки «Ротманса». Почему теперь одна?

– Она и была одна, – глядя в пол, заявляет Мишка. – Ты, наверное, спутал.

– У меня, наверное, в глазах двоилось, – развивает эту версию Алексей Васильевич. Потом вздыхает и говорит:

– Мелкое хищение чужого имущества, путём кражи, мошенничества, присвоения или растраты при отсутствии признаков преступлений, предусмотренных частями второй, третьей и четвертой статьи сто пятьдесят восьмой, частями второй, третьей и четвертой статьи сто пятьдесят девятой…

Алексей Васильевич – юрист. Он всегда говорит то, что правильно, и не всегда – то, что нужно.

– Подумаешь, – бубнит Мишка под нос, – я тебе десять таких куплю.

– Купи, – предлагает Алексей Васильевич.

– Не продают, – вздыхает Мишка.

– Правильно делают. Продажа несовершеннолетнему табачной продукции или табачных изделий влечет наложение административного штрафа на граждан в размере от трех тысяч до пяти тысяч рублей; на должностных лиц - от тридцати тысяч до пятидесяти тысяч рублей; на юридических лиц…

– Ну вот именно, – говорит Мишка, – я же не хочу наложить столько тысяч на всех этих вот лиц. Поэтому и не покупаю.

Отец щёлкает зажигалкой, суёт сигарету в рот и наставительно изрекает:

– Курить вредно.

Мишка фыркает, и Алексей Васильевич поспешно добавляет:

– В твоём возрасте.

– На Руси, – замечает Мишка, – в моём возрасте уже женились.

– На Руси, – говорит Алексей Васильевич, – и сигарет не было.

– Отсталое общество, – с видом знатока заявляет Мишка, но Алексей Васильевич уже вновь уткнулся в экран, напоследок ударив по больному:

– Будешь курить, так и останешься низкоросликом!

Мишка хмыкает и, выйдя из кабинета отца, хлопает по карману брюк – проверяет, на месте ли «Ротманс». На месте. А высоким Мишка и так не вырастет, потому что генетика. Они на той неделе проходили.

А всё-таки отец заметил, что он курит. И месяца не прошло!

***

Машка стоит перед зеркалом и строит разные физиономии, изображает не то Диту фон Тиз, не то Сашу Грей. Похоже, однако, получается всё равно на Виталю – тот же вздёрнутый нос, ямочки и круглые голубые глаза, те же нелепые кудряшки.

– Виталь, – спрашивает она, – я правда как Селена Гомес?

–Полный гомес, – бурчит Виталя, роясь в тумбочке. Он точно помнит, что стайлер лежал именно там – теперь куда делся? Вечно эти бабы разведут бардак. Машка не унимается:

– Виталь, я красивая?

Ну не хватало ещё думать, красивая Машка или некрасивая. Машка – она и есть Машка. Вот Вика…да куда же, мать его, подевался стайлер? Но тут Машка замечает его манипуляции.

– Ну не свинство – шариться в чужих тумбочках? – шипит она. – Чего тебе там понадобилось?

– Наркоту ищу, – язвит Виталя.

– Свою купи, – парирует Машка. – Нет, ну серьёзно?

– Стайлер хотел пересобрать, – признаётся Виталя. – А то ты дофига им жрёшь электричества.

Раньше Машка со стайлером не расставалась. А теперь вон опять кучерявая.

– Ты дурак? – Машка закатывает круглые глаза. – Я его продала на авито. Кудрявые волосы – это же трэ-энд!

У Машки это любимое слово – трэ-энд. Вот дура-то, о Господи.

– И гель продала? – Виталя понимает, что выдал себя с головой, но отступать уже поздно.

– Ой, дура-ак, - пищит Машка. – Ну кому я его продам, там полтюбика осталось. Вон стоит. Виталь, а тебе зачем?

– Авиамодели смазывать, – Виталя краснеет до ушей и уходит.

***

Вика рассматривает детские фотографии.

Нормальных детских фотографий у Вики нет – в нелепой шапке, с перемазанной шоколадом физиономией, с нелепым хвостиком на макушке…

Непременно очаровательное платьице, ослепительно белые чулочки, идеально уложенные локоны – это она рекламирует мороженое… От неё требуют сделать довольное лицо – и пока оно получилось, пришлось запихать в себя столько мороженого, что потом три недели болело горло…представляете, целых три недели – никаких фотосессий!

Теперь Вика была бы совсем не против фотосессий. Самых нелепых, самых изнурительных.

Потому что, какими бы они ни были, они всё же лучше сеансов химиотерапии.

***

Видите это здание?

Не считайте, сколько в нём этажей, я вам скажу – тридцать четыре. На тридцать втором находится юридическая контора, где пять дней в неделю работает Алексей Васильевич. Оставшиеся два дня в неделю он работает на дому.

Надо очень много работать, чтобы Мишка учился в престижной школе. Чтобы потом поступил в престижный институт. И чтобы ничем не отличался от тех, кто вместе с ним ходит в престижную школу и престижный институт.

Но Мишка всё равно от них отличается.

Хотя бы тем, что видит отца не чаще, чем раз в месяц.

Трудно, очень трудно объяснить Алексею Васильевичу, что сходить с ним в кино, за грибами, да просто поговорить по-человечески для Мишки гораздо важнее, чем получить увесистую пачку карманных денег и рассеянный отцовский взгляд.

Может быть, для кого-то другого это было бы нетрудно. Но Мишка…Мишка разве объяснит?

Присматривает за ним домработница.

А мама от них ушла.

Такое тоже бывает.

***

У Машки торчит лучшая подруга Диана – на редкость неприятная девица. Из Машкиной комнаты только и слышно:

– Фу, в горох! Ещё бы в цветочек!

– Никто уже не выщипывает брови – ты что, Кару Делевинь не видела?

– На ногти стразы клеят – сама знаешь кто!

И самое популярное:

– Ой, ну я не могу! Как в детсадике!

Машка – она только Витале хамить горазда. А тут блеет на последнем издыхании своё «трэээнд», а больше ни слова выдавить не в состоянии.

Сегодня Диана особенно в ударе и бьёт прямо по больному:

– Опять, конечно, на медляк Матвеюшку своего пригласишь?

Это она про дискотеку. У них на Восьмое марта дискотека намечается.

– Отстань, – бормочет Машка и, совсем как брат, краснеет до ушей.

– Ну а кого? Эдика, что ли, из параллельного?

По большому счёту ничего криминального, конечно, нет ни в Матвее, ни уж тем более в Эдике из параллельного. Но это Машка так думает. А Диана – она до того вывернет, что…

– Отстань, – бессильно повторяет Машка. В дверь просовывается любопытная Виталина голова. В эту минуту несносный брат кажется Машке едва ли не ангелом небесным. – Я вон с Виталей пойду.

Ну не будет же Диана критиковать Виталю прямо при Витале, верно?

– Щаззз, – Диана закатывает глаза, – он с Викочкой своей потащится. Виталя у нас на Викочку запал, да?

Но Виталя только стоит, как истукан, и хлопает глазами; вид у него в эту минуту ненамного умнее Машкиного. Чёрт знает, почему эта Диана так на всех действует.

– А чего она в школу не ходит, а, Виталь?

– Ходит, – бурчит Виталя.

– Может, она того? – Диана хлопает себя по впалому животу, – в декрете, а?

И хохочет, как будто это очень весело.

Ну, должно же кому-то быть весело оттого, что Вика уже два месяца не появляется в школе.

***

Перед двадцать третьим февраля девчонки три недели шушукались. А подарили знаете что? По дезодоранту! Отличный подарок. Так сказать, с намёком. Ну ничего, пацаны тоже какую-нибудь гадость выдумают. Вон, в магазе приколов продаются гадкие конфетки со вкусом ушной серы, подгузников – и откуда авторы знают, какие на вкус подгузники? – и всякого другого прочего. Надо только завернуть покрасивее, и вперёд.

У Мишки проблема посерьёзнее.

Каждый год он подкладывал Вике в портфель большое шоколадное сердце и стихи собственного сочинения. Ну хорошо, не из года в год. Ну хорошо, только в том году и собирался в этом. Но всё равно традиции, даже не очень давние, надо хранить, верно?

Но это легко сказать – надо хранить. А на деле – как, если Вика пропала?

Набравшись смелости, Мишка подходит к классной руководительнице, которая Мишку терпеть не может. Чёрт его знает, почему. Не может, и всё. Но ведь не у девчонок же спрашивать – они-то сразу почувствуют, что дело здесь нечисто.

– Ирина Ивановна, – робко спрашивает Мишка, – а Вика Белова в другую школу перешла, да?

– Нет, – сухо бросает Ирина Ивановна.

– А почему она не…

– Севостьянов, – классная руководительница фыркает. Никакая она не классная! – тебе что, больше всех надо? Так бы об учёбе думал.

Это уже вообще не в тему. Мишка нормально учится. Ну, кроме физкультуры. Просто, когда таким людям, как Ирина Ивановна, нечего сказать, они обычно говорят гадости. Ответ же, наверное, может дать только один человек.

Виталя.

***

Юридическая контора «Юрк», в которой работает Алексей Васильевич, находится на тридцать втором этаже.

На двадцать восьмом находится онкологический центр, в котором работает Екатерина Сергеевна.

На четырнадцатом этаже однажды в среду утром остановился лифт, в котором Алексей Васильевич ехал на тридцать второй этаж, а Екатерина Сергеевна – на двадцать восьмой.

И как-то они разговорились.

А на следующий день, хотя лифт больше не застревал, встретились и ещё больше разговорились.

И ещё.

Ну и так далее.

Всё же довольно понятно, да?

Но Мишка, наверное, не поймёт.

У Мишки переходный возраст. Он и так, кажется, курит.

Поэтому пусть уж лучше думает, что Алексей Васильевич работает до двенадцати.

Раньше ведь так оно и было.

***

Зрение у Мишки – минус пять с половиной, поэтому сидит он на первой парте.

Виталя сидит на четвёртой и напряжённо всматривается в Мишкин затылок.

Естественно, он знает, что с Викой. Но вопрос в том, скажет он Витале или не скажет. И ещё другой вопрос – сдаст он Виталю или не сдаст. Диана, чёрт бы её побрал, и так уже догадалась. Но это ладно, у неё мозгов как у курицы, только и интересов, кто на кого запал; можно и не заморачиваться. А Мишка – ну его в задницу, ушлый он какой-то. Хрен поймёшь, что на уме.

И тут Витале – бумс! – прилетает записка:

«Ответь, пожалуйста, что с Викой. Аноним».

Виталя думает, как ответить поостроумнее, но ничего особенно остроумного в голову не приходит, поэтому он просто зачёркивает последнюю букву последнего слова и пишет сверху:

«СТ».

И кидает запиской обратно в первую парту.

***

Виталя моет отцовскую машину. Ну как моет – размазывает тряпкой мокрую грязь. Ну как машину – видавшую виды ядовито-жёлтую «Ладу-Калину».

Сейчас вы, конечно, возразите, что Валерий Павлович не может ездить на видавшей виды ядовито-жёлтой «Ладе-Калине».

Ну а я скажу вам на это – может. И ездит. Потому что Валерий Павлович – самый спокойный человек в мире.

Надо быть очень спокойным, чтобы преподавать математику бесконечным оболтусам, которым она ну вот совершенно в рог не упёрлась, вместо того чтобы заниматься научной деятельностью, к которой у Валерия Павловича есть и склонности, и способности. Но когда Валерий Павлович учился на четвёртом курсе, он совершенно неожиданно для себя влюбился в Анну Викторовну, которая тогда училась на третьем.

А когда Валерий Павлович учился на пятом, то совершенно неожиданно для себя услышал от Анны Викторовны, которая тогда училась на четвёртом, что очень скоро станет отцом. И не каким-нибудь обыкновенным отцом одного или там двух младенцев, а сразу – троих.

– Ну, – сказал на это пятикурсник Валерий Павлович, – с кем не бывает.

– Ни с кем! – возмутилась четверокурсница Анна Викторовна. – Ни с кем не бывает!

– Значит, – ответил Валерий Павлович, – должно же с кем-нибудь быть.

И, закончив свой пятый курс, пошёл преподавать математику в гимназию номер тридцать. Учёной степени он, конечно, не получил, но зато получил Виталю, Машку и Сеньку. И, может быть, будь у него учёная степень, но не будь Витали, Машки и Сеньки, он был бы гораздо несчастнее, чем с Виталей, Машкой и Сенькой, но без учёной степени. А может быть, как раз наоборот. По Валерию Павловичу трудно догадаться, потому что Валерий Павлович – самый спокойный человек в мире.

– Похвально, Виталий, – говорит он сыну, видя, как тот оставляет старой губкой на старой машине новые разводы. – Мыть отцовскую машину – грязный, но благородный труд.

Виталя решает, что пора взять быка за рога.

– Пап, а ты не мог бы тоже проявить благородство?

– Странный вопрос, – замечает Валерий Павлович. – Чего тебе, чудище?

Чудище – обыкновенное ласковое слово, которым Валерий Павлович нередко называет не только Виталю, но также Машку, Сеньку и Анну Викторовну, и дело совсем не в том, что сейчас Виталя, разлохмаченный и весь перемазанный грязью различного происхождения, в самом деле подходит под это определение.

– Денежек, – робко просит Виталя.

– Ты циничен и меркантилен, - вздыхает Валерий Павлович. – Хоть раз попросил бы: отец, ты не мог бы посвятить меня в волшебный мир математического анализа…на что тебе деньги?

Виталя краснеет и бурчит под нос:

– На всякое.

– Не понимаю, – говорит Валерий Павлович, – что значит «всякое»? Некачественный алкоголь? Тяжёлые наркотики? Падшие женщины? Ну, признавайся!

Но тут, как чёрт из табакерки, выскакивает Сенька и вопит во всю мощь своих юных голосовых связок:

– Пап, а пап!

– Ну а тебе чего, чудище?

– Мне там это…одна девочка нравится. Отсыпь денежек на шоколадку, а?

– Вот это я понимаю, - радуется Валерий Павлович. – Вот этот вот мой сын растёт настоящим джентльменом. Возьми, ещё в кино её сводишь.

Никакая там это одна девочка Сеньке не нравится. Полученные деньги он переведёт на счёт одной довольно идиотской игры – ну не глупость? Но тем не менее из всей троицы он если не самый интеллектуально одарённый, то уж, во всяком случае, самый предприимчивый.

– Пап, – робко шепчет Виталя, – мне тоже…одна девочка в классе нравится…

– Ложь, – говорит Валерий Павлович, - одно из самых неприятных свойств человека вообще. Одно из самых неприятных свойств человека современного – склонность к плагиату.

Виталя вздыхает и решает не домывать «Ладу-Калину». Всё равно чище не станет. И вообще, что это за занятие в предпраздничный день!

***

Ножку Машкиного стола подпирает розовая книжечка с сиреневой надписью «Анкета для подружек». Идиот Сенька в приступе своего идиотского веселья запрыгнул на Машкин стол, а потом с радостным улюлюканьем столь же ловко спрыгнул; а когда, работая учителем математики в гимназии номер тридцать, тащишь на своих плечах троих несовершеннолетних спиногрызов, довольно проблематично покупать им новые столы после каждого приступа бурной радости. Поэтому вот.

Удивительно другое – до чего непрочны и преходящи слова и почёт. Всего каких-нибудь два с небольшим года назад эта розовая книжечка с откровениями прекрасной половины шестого «Бэ» класса гимназии номер тридцать была едва ли не главным Машкиным сокровищем – а теперь вот подпирает ножку стола.

И всё же не стоит забывать всеми оставленных героев. Они ещё могут в последний раз сослужить вам службу.

Виталя мало что понимает в девчачьих анкетах, но ему кажется, сюда должны писать адреса. Так…Диана…Светка Каневских…Ющенко, куда ж без Ющенки…вот, Вика Белова.

Любимый цвет? – Сиреневый.

Любимый цветок? – Орхедея. Да-да, через «Е».

Любимое животное? – Лебедь.

Лебедь, конечно, никакое не животное, а Заболоцкого, конечно, Виталя не читал. Вряд ли и Вика его читала. Просто совпадение, вот и всё.

Кто тебе нравится?

Виталя понимает, что прошло два с половиной года, но дыхание всё равно перехватывает.

Джейкоб из «Сумерек».

Виталя шумно выдыхает. И вот наконец:

Где ты живёшь? – 1-я Энтузиастов, 19, квартира 75.

Твой самый большой секрет? – Я ненавижу фотографироваться.

***

На орхидеи Витале не хватает.

Даже на одну.

Поэтому он покупает мимозу, успокаивая себя тем, что за два с половиной года Викины вкусы могли существенно измениться.

И внезапно видит Мишку, который пробирается через кондитерский отдел с тортом и огромным букетом нежно-розовых калл.

– Кого поздравлять собрался?

– Тётю, – неохотно поясняет Мишка и выходит из магазина в направлении, подозрительно соответствующем адресу, указанному в досье Вики Беловой в ярко-розовой Машкиной «Анкете для подружек».

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Ну и пусть водится с этим мажором, думает Виталя, вдавливая палец в кнопку звонка. Конечно, у него бабла немерено. Все бабы на бабло ведутся, даже такие, как Вика. Можно бы вообще-то и домой пойти, а мимозы выкинуть по дороге в урну или Машке отдать. Ну и ладно. Он просто увидит Вику. Просто убедится, что у неё всё нормально.

Ну и пусть общается с этим бугаём, думает Мишка. Даже подарок нормальный зажал, стоит тут с веником. Женщины любят только подонков, это всем известно. Даже такие, как Вика. Можно было бы, конечно, просто пойти домой, а каллы и торт отдать…да всё равно кому, просто случайной прохожей. И умереть. Это ведь так красиво – умереть в Международный Женский День! Но сначала надо увидеть Вику. Надо убедиться, что с ней всё в порядке.

***

За дверью слышатся шаги.

Виталя расправляет плечи и в который за сегодня раз приглаживает обильно политые гелем волосы.

Мишка привстаёт на цыпочки, суёт в рот сигарету, потом, подумав, что дверь может открыть, например, Викина мама, вынимает обратно.

Но открывает Вика.

Похудевшая килограммов на пять, фиолетово-зелёная, обритая наголо Вика.

Самая красивая девочка восьмого «Бэ», если вы спросите у кого угодно из восьмого «Бэ».

А если вы спросите у Мишки или у Витали, они скажут вам, что Вика – самая красивая девочка вообще.

– Мы…– бурчит Виталя и краснеет.

– Мы…– бубнит Мишка и бледнеет.

Но самой красивой девочкой восьмого «Бэ» нужно оставаться, несмотря ни на что.

Вика обезоруживающе улыбается голубовато-белыми губами и тихо говорит:

– Ну, заходите.

***

Сначала они пьют чай в абсолютной тишине. Много-много чая.

Потом Мишка замечает на стене репродукцию и неуверенно спрашивает:

– Это Ге?

А Виталя ни с того ни с сего ляпает:

– Причём полное.

Это всегда так у Витали. Если его смутить – он городит чушь. Если сильно смутить – полную чушь.

Но Вика ни с того ни с сего хохочет. Может быть, из вежливости. А может быть, она просто слишком давно не смеялась, и весь скопившийся смех спешит теперь прорваться, выплеснуться.

Виталя смелеет и рассказывает, как Танька Котова притащила на биологию синицу, заявив, что это будет наглядное пособие, а наглядное пособие взяло и нагадило на стол Марине Андреевне, а та как разорётся – какая, к чёрту, наглядная синица, мы анатомию изучаем! – а Венька Свидригайлов сказал, что тогда притащит черепушку или сразу целый скелет; у Веньки отец ритуальным бизнесом занимается, ну и юмор, понятное дело, в семье соответствующий.

– Знаешь, как называется место на кладбище, где сидит сторож? – спрашивает Виталя, ободрённый неожиданным успехом. Вика не знает. Мишка знает, но из солидарности молчит. Пусть восхищается шутками этого болвана, что уж там.

– Живой уголок! – выпаливает Виталя и покатывается со смеху. Но Вика внезапно вспоминает, что скоро умрёт, и по её щеке скатывается большая светлая слеза. Ей кажется, будто этого никто не видит, но Мишка видит.

Тогда он берёт гитару и начинает играть «Хаус оф райзинг сан». Это единственная песня, которую Мишка умеет играть, потому что там четыре аккорда, которые всё время повторяются. Только вы тоже никому не говорите.

А репродукция совсем не Ге, а Брюллова. Ну и ладно.

***

Потом они долго пробираются домой по мокрому мартовскому месиву. Вообще Виталя любит март. Весенний воздух кажется ему полным надежд.

Но только не сегодня.

В голове у Мишки толкаются рифмы, но он отгоняет их прочь. Все красивые и пафосные стихи о смерти кажутся ему сейчас неуместными.

Потому что в смерти нет ничего красивого и пафосного.

За два часа у Вики он повзрослел на два года.

– Береги её, – говорит Виталя и снова краснеет до пунцовости.

Мишка так погружён в свои мысли, что до него не сразу доходит суть.

– Я думал, – говорит он, – она выбрала тебя.

– А я думал, тебя.

Впрочем, теперь уже всё равно, кого выбрала Вика.

Потому что Вику выбрала болезнь.

Виталя долго молчит, потом, сплюнув сквозь зубы, бормочет:

– Выздоровеет – разберёмся.

А если не выздоровеет, думает Мишка, но вслух ничего не говорит.

Если не выздоровеет? Что тогда?

***

Они подружились.

Виталя по-прежнему не может с уверенностью сказать, из какого романа взялся Печорин, а Мишка по-прежнему получает нетвёрдые тройки за упражнение «сосиска», но они подружились.

И им невдомёк, что эта внезапная дружба, политая гелем некогда кудрявая Виталина голова и длинные, пушистые, как не у всякой девчонки, Мишкины ресницы вызывают в испорченном воображении восьмого «Бэ» весьма и весьма нехорошие подозрения.

Аккуратно выведенная на доске надпись «Миша+Виталя=?» ещё терпима. Ещё терпима и та же мысль, изложенная в значительно более грубой форме на стене мужского туалета.

Но однажды Мишка приходит на урок с распухшим носом. Теперь его римский профиль мало чем отличается от рязанской Виталиной физиономии. Не говоря ни слова, он пересаживается с первой парты, которую с ним понимающе разделил Виталя, куда-то на третью.

– Мих, ты чо? – удивляется простодушный Виталя. – Ты ж там не увидишь ни хрена.

Мишка в ответ бурчит:

– Отвяжись.

– Да блин, Мих, ну реально…

Тогда он повторяет ту же просьбу, но уже без цензуры. Вообще Мишка не ругается матом и даже сам поражается тому, как это у него вдруг вышло.

– Голубки разосра-а-лись, – сладко мурлычет Диана. Все, разумеется, гогочут, а ей того и надо; мяукает дальше:

– А как же любо-овь?

И тут Виталя не выдерживает.

– Да! – кричит он и бьёт кулаком по столу. – А сами-то вы! Подруги, называется! Хоть раз бы, хоть раз её навестили!

– Кого – её? – спрашивает Ющенко.

– Гомосексуальную…организацию, – отвечает Венька Свидригайлов, и все заливаются ещё громче.

Тогда Виталя тихо говорит:

– Вику.

И все отчего-то перестают хохотать.

***

После уроков навещать Вику торжественно идёт вся женская половина восьмого «Бэ» с сияющим Виталей во главе. Мальчишек мало – у всех неожиданно нашлись дела поважнее.

– Виталь, не надо, – тихо бормочет Мишка, но тот аж светится, уверенный, что вся эта делегация доставит Вике большое удовольствие.

Девчонки шепчутся, охают, ахают и страшно волнуются, как же без Вики будет Парад Победы. Тот факт, что без Вики вполне спокойно прошли пять месяцев, сейчас отчего-то никого не смущает.

Не шепчется и не ахает только Машка, которая плетётся позади всей компании, угрюмо глядя в Мишкин затылок.

Разумеется, она в него не влюблена. Ну что за дичь, это Дианка выдумала. Конечно, был бы номер – Машка, ростом метр семьдесят два, и вдруг влюбится в Мишку, который ей в пупок дышит. Бред же полный. А что на руке у неё циркулем нацарапано «M&M», так это означает – Мэрилин Мэнсон, и больше ничего не означает; а Мэрилин Мэнсон, чтоб вы знали, это – тренд.

При встрече Вика смущается. Девчонки тоже смущаются, но ненадолго.

– Ви-и-кочка! – неправдоподобно громко визжат в один голос Ющенко, Диана и Светка Каневских, и лезут обниматься, целоваться, а потом…потом, конечно, фотографироваться.

Минут через двадцать всем становится резко пора домой, так что остаются только Вика, Мишка и Виталя, листающие многочисленные обновлённые страницы.

Хэштеги, разумеется, весьма сопливые: #викадержись, #любимпомним, кто-то особо одарённый написал даже #скорбим. Но дело не в этом.

У Светки Каневских – высокий конский хвост. У Ющенки – пышные рыжие локоны. У Дианы – стильная асимметричная причёска, только что сделанная в салоне.

У Вики – круглая, абсолютно гладкая, как колено, монструозная какая-то голова с торчащими розовыми ушами, такими тонкими, что даже светятся.

– Ты самая красивая, – говорит Мишка, так что сразу становится понятно – абсолютно искренне. Когда тебе четырнадцать и ты впервые в жизни влюблён, легко быть абсолютно искренним.

Виталя молчит. В нём борются мучительный страх и мучительное желание провести рукой по этой милой, беззащитной голове.

***

На лето Виталя устроился в «Макдональдс». Он ещё больше вымахал и обзавёлся настоящими пшеничными усами, так что ему без труда дают восемнадцать. Он безо всяких проблем покупает сигареты своему приятелю, которому не дашь и двенадцати, и таким образом избавил его от необходимости воровать у отца.

Мишку, конечно, никто не взял бы в «Макдональдс» по причине не только роста, но и полнейшей нерасторопности, однако он тоже нашёл работу. Два раза в неделю, с пяти до шести, он преподаёт английский хмурому третьекласснику Лисичкину.

– Зис из э кэт, – с энтузиазмом восклицает Мишка, тыкая пальцем в коряво намалёванного ярко-красного кота. – Зэт из э бёд, – Мишкин палец перемещается к кривому ненатурально зелёному дереву, на котором сидит весьма пучеглазая птица на тощих лапках. – Ну, давай теперь сам.

Лисичкин недоумённо грызёт авторучку и минут через десять бормочет под нос:

– Бёд.

– Ну-ка, а артикль? Зис или зэт?

Лисичкин долго-долго смотрит в никуда ничего не выражающими глазами и приклеивая под стол жвачку, снисходительно говорит:

– Кэт.

Понемногу Мишкин энтузиазм начинает гаснуть. Он ставит Лисичкину на планшете глупые английские песенки и терпеливо ждёт, когда наступит шесть, и Лисичкина-мама, такая же недоумённо-флегматичная, вручит ему триста рублей – куда же ему больше, он и сам-то ещё школьник.

Алексей Васильевич по-прежнему предлагает сыну карманные деньги, причём гораздо больше того, что снисходительно жалует Лисичкина-мама, но Мишка не берёт. Виталя вон сам зарабатывает, а он? Чем он хуже?

***

Виталя собирает для Мишки электронную сигарету. Мишка читает Вике вслух «Лолиту». Не то чтобы это была самая подходящая книга для её возраста, но давно, ещё в прошлой жизни, Вика позировала с этой книгой, в белых чулочках и клетчатой юбочке, для рекламы одноимённых духов – чёрт возьми, с ней ли это было? Осталось только название книги…и сама реклама, конечно. Искусство бессмертно.

– Меня всё обследуют, – жалуется Вика, – обследуют и ничего толком сказать не могут.

Мишка задумывается. Вспоминает, как, заходя к отцу на работу, видел рекламный плакат с крупно выведенным названием онкологического центра.

– Ты там была? – спрашивает он Вику, как будто речь о клубе или модном курорте.

Вика там не была.

***

На следующий день отправляются все вместе – под обе руки поддерживают Вику, совсем отощавшую и бледную-бледную. На лысую голову накинули капюшон; я совсем как наркоманка, жалуется Вика.

Суровая регистраторша у входа резко спрашивает:

– На какое время записаны?

И до всех троих именно в эту минуту доходит, что надо было записываться.

На обратном пути, не забывая поддерживать под руки Вику, долго и нудно выясняют отношения.

– Идиота кусок, – шипит Мишка.

– А ты…а ты целый идиот, – парирует Виталя.

– А ты придурок.

– А ты полудурок.

Вне всякого сомнения, они знают слова и похлеще, но не при Вике же их употреблять!

– А ты ничего своего придумать не можешь!

Виталя думает до самого Викиного подъезда. И наконец его осеняет:

– А ты – куча дерьма несвежего.

Но Мишка и тут на высоте:

– А ты – свежего.

***

По записи они приходят на следующий день. Врач, пожилой мужчина с холодными глазами, видевшими слишком много, долго осматривает Вику и сухо говорит, что нужна операция.

– Ну вот, – радуется Виталя, – сделают операцию и…

Вика молчит. Потом тихо говорит, что ей уже несколько раз говорили о необходимости операции. Потом ещё тише говорит, во сколько обойдётся эта операция.

Виталя ругается уже по-настоящему. Сквозь зубы, конечно, но всё-таки по-настоящему.

Мишка молчит. Он очень бледен. Не так бледен, как Вика, но всё-таки очень.

Он знает, что делать дальше.

И он это сделает.

***

Мелкие деньги лежат у Алексея Васильевича в верхнем ящике стола. Сигареты – попеременно то в верхнем, то в нижнем, ибо он наивно полагает, что Мишка не поймёт этот алгоритм.

Очень крупные деньги хранятся в сейфе.

Пароль – самый счастливый день в жизни Алексея Васильевича.

День, когда родился Мишка.

Тот самый Мишка, который сейчас дрожащими пальцами набирает этот пароль.

Алексей Васильевич, конечно, должен быть на работе. Он всегда на работе. Он может и вообще не заметить.

Мишка вытаскивает деньги. Липкими пальцами отсчитывает, сколько нужно. Нужно почти всё. Алексей Васильевич не может не заметить.

Но Мишка отдаст. Заработает и отдаст. Но понемногу. А операция Вике нужна сейчас.

Он мог бы, конечно, объяснить, но Алексей Васильевич не поймёт.

Мишка слышит за дверью испуганный женский голос. Это, конечно, у соседей. В их квартире женские голоса не слышны уже тринадцать лет, с тех пор как мама, не справившись с послеродовой депрессией, уехала в Сочи. Как оказалось, навсегда.

– Может, мы подождём, Лёлик? – убеждает женщина. – В этом возрасте они все такие ранимые…

– Чего ждать? Ну чего ждать, Котик? – отвечает хриплый бас, очень похожий на бас Алексея Васильевича. Или это кажется Мишке от страха? – Всё он поймёт. Он же не какой-нибудь дебил малолетний, он серьёзный парень, уже сам деньги зарабатывает, ты представляешь? Я ему говорю – да возьми там в столе сколько надо; а он ни в какую!

– Но всё-таки, Лёлик…это ведь…

Что «это ведь», Мишке узнать так и не суждено.

Дверь распахивается. На пороге стоят Алексей Васильевич и очень высокая, очень худая блондинка в узких брюках и тяжёлых очках.

Серьёзный парень бледнеет, и тонкая пачка купюр вываливается у него из ладони, а ещё одна, потолще – из кармана.

***

– Что же это такое, Михаил? – бормочет Алексей Васильевич. – Ведь это же кража..со взломом…статья сто пятьдесят восьмая…– он понимает, что говорит совсем не то, что нужно, но остановиться не может. – И ведь я предлагал тебе деньги, Михаил, ведь я ни в чём тебя, кажется, не ограничивал, ты понимаешь? Почему так, почему этот нож в спину?

Мишка молчит и старается думать не об этом. О чём-нибудь другом. О блондинке в узких брюках, которая для отца почему-то Котик, тогда как он сам – Михаил. Наверное, потому что блондинка не стала бы грабить сейф Алексея Васильевича. Хотя кто её знает, может, и стала бы.

– И зачем тебе такая сумма, Михаил? Может быть, ты…играешь на деньги? Употребляешь наркотики? Может быть…– он смотрит на цыплячьи Мишкины плечи, и его голос начинает дрожать, – может быть, ты связался с женщиной?

И тут Мишка неожиданно разражается рыданиями.

Громко. Стыдно.

Размазывает по лицу слёзы и сопли рукавом толстовки и ничего, ничего не может с собой поделать.

– С де…с девушкой, – давясь и всхлипывая, бормочет он.

Алексею Васильевичу кажется, что он всё понимает, хотя он не понимает ничего. Екатерина Сергеевна, может быть, поняла бы. Но она стоит в прихожей, вне себя от смущения, и не знает, то ли ей повернуться и уйти, то ли…

– Глупо, Михаил, – говорит Алексей Васильевич. – Любовь за деньги не купишь – пора бы об этом давно знать.

И тут же в голове проносится мысль – а сам-то? Отстёгивал ему на карманные расходы и думал – этого хватит? Почему же он теперь рыдает, его Михаил, его…

– Мишук, – шепчет Алексей Васильевич ласково, как в детстве. – Ну чего ты, в самом деле, ну, Мишук? – и прижимает к себе маленького сына, и тот бормочет ему в плечо:

– У неё опухоль…операция…

И тогда Алексей Васильевич понимает действительно всё.

– Котик, – зовёт он в темноту коридора, – иди, пожалуйста, к нам. Мы не справимся без тебя…

***

Екатерина Сергеевна уверена всегда и во всём.

Поступая в институт, была уверена, что провалится. Поступив – не сомневалась, что отчислят.

Придя на собеседование, точно знала, что не примут. Когда приняли – ждала, когда же уволят.

Полюбив Алексея Васильевича, ни секунды не питала себя иллюзиями, что он тоже её полюбит. Когда он её полюбил – высчитывала день, когда разлюбит.

А на работе, глядя в глаза маленьким пациентам, ясно видела, что может и должна их спасти.

И спасала.

Потому что в те минуты, когда от неё зависела не своя, а чья-то чужая жизнь, она была целиком и полностью уверена в себе.

***

Вика лежит в палате.

Виталя, поджав ноги, ютится на низеньком стульчике. Мишка застыл у окна – курить здесь строго запрещено, но привычка стоять у окна осталась.

После операции шансы выжить – восемьдесят процентов. Только восемьдесят. Не сто.

Но шансов выжить без операции ещё меньше.

– Ребят, – чуть слышно говорит Вика. Виталя и Мишка синхронно подбегают к узкой железной кровати.

– Ребят…спасибо вам за всё.

Виталя держится. А Мишка – Мишка ревёт, не стесняясь, что уж там.

– И ещё, ребят, – совсем тихо, – вы можете меня поцеловать?

Мишка задумывается, правильно ли расслышал. Потом, зажмурив глаза, решительно наклоняется к ней.

Первый поцелуй в его и её жизни приходится куда-то между щекой и носогубным треугольником. Он очень мокрый, этот поцелуй; их слёзы сливаются, и, может быть, это даже интимнее, чем если бы слились губы.

Виталин язык прилипает к нёбу, тяжело разбухнув. В ушах стучит, как если бы Виталина голова стала вдруг колоколом. Он весь наливается свинцом и багровой краской, и тогда Вика, из последних сил приподнявшись на локте, сама целует его в намертво сжатый рот. И, словно разбуженный этим поцелуем, он сжимает её в объятиях, крепко, безнадёжно, как ускользающую жизнь.

Потом приходит молодая, со вздёрнутым носиком, медсестра с каталкой. Мишка и Виталя выходят в коридор.

В прошлом году, да и в этом тоже, если бы вы спросили Виталю и Мишку, о чём они мечтают больше всего на свете, Виталя сказал бы, что – о гироскутере, а Мишка – о своей собственной рок-группе. Потому что они ни при каких обстоятельствах не рассказали бы вам, что самая главная их мечта – поцеловать Вику.

А сбываются только самые главные мечты.

***

– Будет жить, – говорит измученная Екатерина Сергеевна, два часа спустя выйдя из операционной, измученным Витале и Мишке, проторчавшим в коридоре все эти два часа.

– Будет жить, – тут же оповещает Виталя на фейсбуке и вконтакте всех своих одноклассников, которые далеко не сразу понимают, о ком речь.

– Будет жить! – вопит Мишка в самое ухо Алексею Васильевичу, и тот, обняв сына, говорит наконец то, что собирался:

– Мишук…ты понимаешь, Котик…то есть Екатерина Сергеевна будет жить…с нами. Ты ведь не возражаешь?

– Ты что, папа! – восклицает Мишка. – Ещё как не возражаю! Мы же без неё не справимся!

***

Вика спит, и ей снится, что всё хорошо.

Что у неё снова выросли волосы, и сама она тоже выросла, и учится в театральном, и стала моделью «Victoria’sSecret».

И что в неё по-настоящему – как в романах! – влюбился Влад из десятого «А».

Вы знаете Влада из десятого «А»?

Но это уже совсем, совсем другая история…

  • Дайте критику
+1
16:02
246
20:05
Прекрасный образец прозы для подростков. Да и просто — хорошей качественной прозы.
10:50
Ужасно, просто дико слезодавильно. Прошлись по каждому нерву. Но при этом хорошо.
Будем жить.
Загрузка...
Алексей Ханыкин

Другие публикации