Турнир

12+
  • Опубликовано на Дзен
  • Опытный автор
Автор:
Boris-K
Турнир
Аннотация:
Восьминогая изгнанница принимает предложение поучаствовать в рыцарском турнире, чтобы самым кровавым образом вмешаться в дворцовые интриги. Приветствуйте Экссе Аше-Крисс, наглую бездомную воительницу, которой вздумалось опозорить кучку толстопузых рыцарей. Одному из них грозит смертельная опасность. [Фэнтези, 60000 з.б.п., много боёвки (учусь), много рефлексии (больше ничего не умею), много паука (арахнофобы, простите) и большой закадровый мир. Особо рад комментариям на тему логики сюжета].
Текст:

Их разделяли пятьдесят метров плотно утоптанной глины. Рахси на таком расстоянии не могла различить блеска чужих глаз в прорези тяжёлого шлема, но чуяла там горячую полосу: лицо соперника налилось кровью. Она не сомневалась, что взгляд его полон ненависти, презрения, извращённой жалости. И раздражения; о, это чувство там наверняка преобладало. Дескать, как может этот поганый паук встать между мной и моей победой? Как может она носить рыцарское звание наравне с моим? Публика вот презрения не скрывала: люди негодовали громко.

Ей было даже приятно. Виновата, что поделать: её тщеславие принимало диковатые формы. Презирайте, глумитесь: тем слаще будет вас осадить.

Когда рахси подписывала контракт, она ни о чём таком не думала. За день в Калдоре она потратила почти все сбережения на масло, горный лён и алкоголь. За участие в турнире ей предложили в пятьдесят раз больше потраченного. Полторы сотни тяжёлых монет калдорской чеканки за серию метких ударов и одно тело. До боли знакомая работа в экстравагантной форме.

Только выйдя на поле, рахси поняла, что переступила незримую черту, когда назвалась рыцарем и взялась за турнирную пику. До сих пор, невзирая на хитин и восемь длинных ног, в Калдоре она была почти желанной гостьей: она тратила деньги у их прилавков и верно служила идеалам, которые они так яро пытались всему миру демонстрировать. Калдор без предрассудков! Калдор для всех! Это где-то там, далеко, “пауками” пугают детей; здесь мы приветствуем всех.

Но не все калдорские обычаи для всех предназначались. Выйдя на поле, она превратилась для них в пришелицу. Зажралась. Твоя роль — гостья, диковинка, символ гостеприимства; куда не звали, не лезь.

Не привыкать. Хорошо хоть гнильём не бросались.

Она опустила забрало. По ушам ударила очередная волна улюлюканья и оскорблений. Рахси подняла глаза на королевскую трибуну. Король с кем-то оживлённо беседовал; королева смотрела прямо на неё. Воительница еле заметно кивнула и получила схожий кивок в ответ.

“Сир Андре Леморт из Канро! Сир Экссе Аше-Крисс из Къеситры!” - объявил герольд, белобрысый красавец в цветах королевской семьи. Стоявший рядом с ним здоровяк в тех же цветах высоко поднял гигантскую колотушку и торжественно ею врезал по укреплённому меж двух толстых шестов медному диску. Удар получился звонким. Рахси поморщилась: даже с шариками плотно скрученной шерсти в ушах Калдор оставался слишком громким. Трибуны её освистали.

Сир Леморт сорвался с места. Рахси, опоздав на долю секунды, тронулась ему навстречу. Резкие удары копыт его коня подняли тучу пыли; она же двигалась бесшумно, огромными шагами, словно стелясь по земле.

В прошлый раз она мчалась навстречу тяжёлой кавалерии на войне. Она знала, что никогда не забудет битву при Шаррде. День, когда их кампания вышла на свой финальный триумфальный виток, день, когда они поднялись на ту самую высоченную ступеньку, с которой потом так больно было падать. Шаррд сделал её народ знаменитым на целую часть света, пусть после той битвы они только и делали, что отступали день за днём. Но на заре того знаменательного дня она не знала, что по его итогам окажется победительницей, и она прекрасно помнила животный ужас, что у неё вызвало зрелище мчавшихся на них неуязвимых всадников.

Она мчалась ему навстречу паучьей рысью, с нарочитой небрежностью потрясая копьём. Ей нравилось турнирное оружие: нравились аккуратные полоски жёлтой и фиолетовой красок, нравился витой раструб, который защищал кисть. Тяжеловато, конечно, в реальный бой она бы с таким не помчалась, но для зрелища — самое то.

Трибуны улюлюкали. Она заставила себя сфокусироваться на мерном стуке лошадиных копыт.

Его турнирная пика смотрела в её щит. Сир Леморт мчался по прямой, пришпоривая коня на ходу. Он оказался вдруг в опасной близости: прямо по ту сторону разделявшей их дорожки ограды, всего в нескольких метрах. Какие у него были красивые доспехи - чистые, без изъянов, с кружевами и рунической вязью… Герб со злобно улыбающимся солнцем, кажется, светился в лучах солнца настоящего. Рыцарь вырос, раздался вширь, быстрый, могучий - стальной демон, скрипучая серебристо-золотая буря. Горячая полоса на лице всё ещё пылала. Она по-прежнему не могла различить его глаз.

На миг ей стало страшно. Она так и не научилась мчаться в бой без страха. Даже в показушный. Может, потому и была до сих пор жива. Её страх всегда был подобен страху загнанной в угол крысы.

Она изогнулась вбок, подняла щит, нарочно пропуская удар и зная при этом, что он просто соскользнёт с её бока, если вообще попадёт. Сама рахси резко перебросила вес на правые ноги, уходя в сторону метра на полтора. Трибуны ахнули; а она уже развернула пику в сторону. Оружие Леморта со звоном ушло в сторону от её лат; её - врезалось рыцарю в бок чуть ниже подмышки. Леморта из седла выбросило, как тряпичную куклу; он перевалился через круп собственной лошади и бухнулся с душераздирающим звоном наземь. Рахси перед тем, как остановиться, пробежала ещё метров пять, притворяясь, что не может побороть инерцию.

Она хмыкнула и отбросила копьё в сторону. Трибуны дружно гудели: “бу-у-у”.

“Достопочтимая сир Экссе Аше-Крисс проходит в следующий этап посредством неожиданного манёвра! Но день только начинается, дамы и господа, день только начинается!” - провозгласил герольд.“Её ещё кто-нибудь собьёт со всех её ног!” - закончила про себя рахси, покидая турнирное поле под нелестную брань калдорской знати. Пристальный взгляд королевы жёг ей затылок.

***

Рахси сидела на полу; она прижалась задом к стене, задрала повыше паучье брюхо и на него же откинулась, как на спинку кресла. У единственного окна в отведённом ей сарае стояла высокая, статная женщина. В лучах восходящего солнца её кудри превратились в пылающий нимб. Одна рука в латной перчатке лежала на подоконнике, вторая - лежала на изысканной, дорогой рукояти покоившегося в ножнах меча.

“О твоём народе в Калдоре ходят легенды, Экссе Аше-Крисс - молвила женщина. - Кто-то считает их сказками. У нас бывает один менестрель, который любит петь песнь о битве при Шаррде. Он поёт о том, как тяжёлая аланская кавалерия ударила по вам молотом, а вы возьми да и ударь обратно. Он поёт о крови, что до колен покрыла ваши длинные ноги, и о том, что рыцари ни одну ткачиху не ранили. Скажи мне, правду ли он поёт?”

“Он поёт правду, - сказала рахси. - Всадник в полной броне весит в три раза больше меня. С таким столкнёшься - ранением не отделаешься”.

“Но вы победили”.

“Да. Последняя победа Ляхасас”.

“Ляхасас? Ах, ваша маршал. Где она сейчас?”

“Мертва”.

“Один менестрель говорил, она выжила. У него несколько куплетов посвящено тому, как она разила одного аланца за другим, пока плащ её не заалел, пока к ней больше никто не решался подойти…”

“Она мертва, - повторила рахси. - Но плащ у неё и правда был красный. Из её рук выбили пику, ей переломали ноги, и потом она пыталась защититься этим самым плащом… И храбрости у неё к тому моменту поубавилось. Мы все были одуревшими от крестьянской крови девчонками. Угар в конце концов кончился. Удача кончилась”.

“И всё же о вас поют”.

“Поют о нашей победе при Шаррде. Ляхасас погибла позже”.

“Вы изменили ход истории”.

“Нас больше нет. Какая нам разница?”

“Ты-то ещё здесь…”

***

По пути к шатру она миновала ещё нескольких участников турнира. Многие из них избегали её взгляда; оставшиеся, наоборот, во все глаза пялились на её новенький фиолетово-жёлтый (или, как выразился Люциус,лилово-канареечный) наряд. Рахси подозревала, что уж по крайней мере нескольким из них должно быть понятно, что она в жизни такой попоны не надевала. У некоторых еле заметно шевелились губы. Ветер доносил свистящее эхо до её ушей. Паук.

Их отвращение и спесь могли сыграть ей на руку, но она не смела на это надеяться. Турнир проводился по военным правилам - копья не острые, но и без глупостей вроде огромных литых кулаков или плотных обмоток. И за сломанное оружие никаких очков не полагалось. Только выбить из седла.

Она задала очевидный вопрос ещё этим утром, когда облачалась в свой доспех. Люциус озвучивал ей правила турнира. “Я - рахси”, - сказала она тогда и красноречиво ткнула саму себя в поясницу. Даже невидимую линию очертила там, где бледная человеческая кожа перетекала в чёрный хитин паучьего карапаса.

“Указом короля повелено, что в турнире может принять участие представитель любой разумной расы, - чванливо заявил тогда Люциус. - Калдор - город прогресса. Вам должно быть известно, что королевской стражей, например, заведует ши-фи…”

“Меня невозможно выбить из седла”.

Камердинер воззрился на неё в притворном удивлении.

“Скажите мне, госпожа Аш-Крисс, если вы получите на этом турнире хотя бы один прямой удар рыцарской пикой, вы сможете притвориться, что он вам нипочём? Вы, при всём уважении, выглядите хлипко”.

“Нет”, - призналась наёмница.

“Вот именно. Поверьте, судьи у нас хорошие. Они разберутся. Но, если вы стоите обещанных вам денег, такого вопроса вообще не возникнет. Вас не должны выбить из седла, в чём бы сие ни заключалось”.

Он немного помедлил.

“Кроме того, на ваше счастье, в истории калдорских турниров существует прецедент. Среди участников Весеннего сбора в двести тридцать первом был кентавр и его к соревнованиям допустили”.

Люциуса приставили к ней в качестве помощника, но она прекрасно понимала, что на самом деле она являлся непосредственным начальником. Он знал, зачем она записалась участвовать, и знал, кто её нанял.

Теперь, после первого поединка, камердинер ждал её в шатре.

“Вашим следующим противником будет сир Эйка, сын Класга, владелец Чёрных Увалов, - молвил он. - Сир Эйка ловок”.

“Я ориентируюсь на месте, - спокойно сказала рахси. - И мне ни о чём не говорят эти имена”.

“И, тем не менее, вам положено их знать, госпожа Аш-Крисс”.

“Я рада буду выбросить их из головы к концу дня. Как дела у сира Тодли?”

“Первый поединок сира Тодли - последний в первой стадии турнира. Боюсь, пока сказать нечего. Но вы должны понимать, что он пройдёт до конца. До встречи с вами”.

“Я в любом случае желаю получить то, что мне причитается. Даже если ваша ставка на талант сира Тодли не оправдается”.

“Сиру Тодли сегодня очень везёт, — задумчиво сказал Люциус. — Словно сама судьба желает, чтобы он заполучил огромный земельный участок и вошёл в число претендентов на руку принцессы. Талант, не талант: судьба на его стороне…”

“Звучит сладенько, — хмыкнула рахси. — Может, и мне лучше просто выиграть? Без всяких несчастных случаев?”

“Смешная мысль”, — голос Люциуса резко похолодел.

Она подошла к тяжёлой деревянной скамье и по очереди вскинула на неё каждую из остроконечных ног, придирчиво оглядывая колени и суставы. Правила турнира подразумевали, что она была обязана на каждого из своих противников мчаться, как будто она скакунчик какой. Если бы ей дали выбор, она бы к каждому поединку подошла совсем иначе. Встать бы на месте, замереть статуей, дождаться, пока очередной усач в латах окажется в метре-другом, и садануть как следует. Можно ещё и лошадь заранее припугнуть.

Закончив осмотр собственных конечностей, наёмница попросила у Люциуса бутылку воды и удалилась на краткий отдых.

***

Эйка из Чёрных Увалов поймал её копьё в свой изогнутый щит и отвёл удар в сторону. Рахси от ответного удара, как и в прошлый раз с сиром Лемортом, увернулась. На мир всадник и рахси оказались на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Глаза в узких щелях глазниц улыбались. Её теплочуй уловил горячее дыхание, что прорывалось облачками сквозь сетку забрала. На холодном фоне лат любые знаки жизни смотрелись очень красиво. Рахси всегда жалела тех, кто не способен был услышать температуру мира вокруг. В академии Цералин когда-то была великолепная галерея вдохновлённого теплочуем искусства. Люди его не понимали.

“Это было по-настоящему нашим. Только мы видели мир так”.

“Эйка! Эйка! Эйка!”

Зрители начинали действовать ей на нервы.

Она затормозила, развернулась, ей кто-то подал новое копьё. Эйка задорно крутанул своё над головой. На его нагруднике красовался герб с несколькими чёрными птицами, пронзающими багровые небеса над угольными горами. Кто-то крикнул с трибун: “переломай ей ноги, Эйка”, и рыцарь отсалютовал аудитории рукой. Может, он отвечал на что-то другое. Рахси глянула в сторону монаршьей ложи. Король и королева смотрели на Эйку. Между ними стояла их дочь. Светловолосая принцесса очень сильно походила на свою мать. Она еле-еле доставала макушкой до перил, и потому смотреть вынуждена была через забор между досками. Она пялилась на наёмницу огромными голубыми глазами. В их сапфировой глубине не было ни капли страха.

“Странные существа - дети, - решила рахси. - Совсем не знают, чего надо бояться, а чего - нет”. Она надеялась, что перед её грядущим поединком с Тодли девочку куда-нибудь уведут.

Лошадь Эйки сорвалась с места, рахси опоздала на долю секунды.

Он хорошо целился и не боялся двигаться в седле. И щит поднимал мгновенно. Копьё рахси опять ударилось о плотное дерево; что-то оглушительно треснуло. Копьё Эйки скребнуло по кирасе на её боку. Она непроизвольно охнула.

Опять облачко горячего воздуха. Опять этот смех в глазах.

Они сшиблись в третий раз, и она разбила его свежий щит, а он снова промахнулся, но смех не покидал его взгляда, и он по-прежнему салютовал толпе, и, похоже, он успел за время поединка их в себя влюбить. Пока ему несли новый щит, он приподнялся в седле, поклонился им и звонко хлопнул свободной рукой по широкой груди. Рёв толпы усилился. “Эйка! Эйка! Эйка!” - скандировали они.

Ей очень сильно хотелось их заткнуть, и ей был известен только один способ.

Четвёртая стычка. Копья разбились одновременно, разлетелись в щепки; Эйка склонился было вбок, но удержался, затащил сам себя обратно в седло. А рахси, пробежав ещё десяток метров, обнаружила, что не может опять вдохнуть. Она развернулась, чувствуя, как немеет рука, прикрыла глаза, запрокинула назад голову. Раз. Два. Три. Маленький вдох. Приступ кашля.

Несмотря на зрительский гомон, кашель этот прогремел громом. Все вдруг умолкли. Она силой заставила замолчать и саму себя, опустила подбородок, помотала головой по сторонам; грудь скрутило болью. Кто-то шёл к ней с новым копьём; по ту сторону поля новое оружие вручали и Эйке. Она буквально выдернула копьё из чужих рук и рванула с места. Нижняя половина тела работала исправно; паучьи дыхальца работали в ускоренном темпе. Хорошо иметь некоторые органы в двойном эквиваленте. С галопа она переключилась на восьминогий спринт. Так разогналась, что ноги перестала чувствовать.

Эйка запоздало рванул ей навстречу, опустив копьё. Щит он чуточку опустил; то ли от невнимательности, то ли от усталости. Рахси сгруппировалась, прицелилась, оскалилась от злости. Тупой наконечник въехал в Эйкину грудь. Рыцарь заорал. Его удар она смогла принять на щит; локоть прострелило болью и боевой клич наёмницы оборвался ругательством на родном рахсице.

Противник ещё несколько секунд держался, а потом всё-таки свалился тюком вбок. Она этот момент пропустила; рахси добежала до ограды, упёрлась в неё одной рукой, а вторую подняла к лицу и принялась скрестись кончиками немеющих пальцев по забралу. Сердце билось набатом. Вдруг новый приступ жестокого кашля сотряс верхнюю половину её тела, и она согнулась пополам. Но вслед за кашлем пришло облегчение: лёгкие заработали наконец как следует. Вдох-выдох, вдох-выдох…

Она сдёрнула шлем и самодовольно ухмыльнулась трибунам. Следовало бы прогуляться к сиру Эйке и помочь ему подняться на ноги, но ещё поединок с Лемортом из неё выбил всё желание вести себя с ними вежливо. А трибуны-то притихли: кто-то недовольно гудел, кто-то громко спорил о честности поединка, кто-то, как ей показалось, даже радовался за неё, и она попыталась своих болельщиков глазами отыскать, но не вышло. “Паук, - думала она про себя, - ну, посмотрим, как вам понравится, когда я ваших любимцев всех одного за другим так повыбиваю. Посмотрим, как вы поорёте, когда я выиграю. Послушаем вас тогда”.

Работа работой, а теперь ей и правда хотелось победить. Из принципа.

***

“…Ты-то ещё здесь. Ещё жива, - сказала женщина. - Это о многом говорит. Я не только историей интересуюсь. Я навела справки. У тебя есть репутация”.

“Жаль”.

“Зачем ты явилась в Калдор? Разве не за работой?”

“Нет, - пожала рахси плечами. - Я тут всего день. Купила себе оливкового масла и горного льна. Я тут никого не трогала. И не хочу”.

“Зачем тебе горный лён?”

“Я зимой сильно мёрзну”, - буркнула она.

Златоголовая покачала головой. Солнце за окошком поднялось ещё чуть выше. В мутном стекле обнаружилась тонкая трещинка; она теперь загорелась оранжевой искрой. Нимб женщины превратился в языки пламени.

“Мне требуются твои услуги. Мне нужно, чтобы ты убила человека”.

“Если вы знакомы с моей репутацией, то знаете, что я не убийца”.

“А это что у тебя? Зубочистка?”

“Я налётчица, — сказала рахси. — Или охранница, это уж как повезёт. Иногда - тягловая сила. Иногда — охотница, иногда — кружевница. Думаю, в старости к этому вернусь. Но я не убийца. Я в двери не пролезаю. Прятаться в тенях не умею. Стреляю плохо”.

“Тебе не придётся никуда пролезать. Он сам к тебе выйдет”.

Её последние слова прозвучали с плохо скрываемыми презрением и гневом.

“Он сам перед тобой предстанет, и ты, на глазах у сотен людей, убьёшь его. Сломаешь его. Пустишь ему его грязную кровь”.

Воздух между ними сгустился от напряжения. Каждое слово падало в него, словно тяжёлый камень в глубокую лужу. Она вдруг почувствовала себя маленькой и уязвимой, пусть посетительница и занимала в шесть раз меньше места. Она пыталась найти на светлом лике хотя бы одну знакомую эмоцию. К ней не раз в прошлом приходили с подобными просьбами, и она нередко видела, как лица людей искажаются в гримасах ярости, зависти или желания мести. Но черты лица златокудрой женщины только заострились и посуровели.

“Ты убьёшь его среди бела дня, получишь свои деньги, и спокойно уйдёшь на все четыре стороны. Вот и всё. Не станешь, надеюсь, нести чушь о принципах? Я ведь насквозь тебя вижу”.

“Не стану. У тебя есть план, - констатировала с деланным спокойствием рахси. - Расскажи мне, и я посмотрю, что можно сделать”.

И женщина рассказала.

***

Проницательный камердинер мгновенно догадался, почему она к шатру вернулась с настолько кислым видом. Он прояснил всё парой коротких фраз.

“Дело не только в том, что вы - паук, - объяснял ей Люциус. - Дело в том, что вас не знают. Вы выбиваете народных любимцев. Не берите их вопли близко к сердцу. Те, кто болеет против вас, делают это из поверхностных побуждений. Строго говоря… те, кто желает вашей победы, тоже. Вы - тёмная лошадка”.

“Хватит. Подай мне ещё воды. Мне пришлось как следует потанцевать.”

“Я говорил вам, что он ловок”, - сетовал Люциус.

“Твоя госпожа успела выразить своё недовольство?” - ехидным тоном поинтересовалась наёмница. Вручив ей уже вторую флягу, камердинер теперь проверял многочисленные ремешки и заклёпки, которыми экстравагантная попона крепилась на паучью часть тела рахси. За бой с Эйкой одеяние успело сбиться набок. Его левый нижний край покрывала бурая пыль.

“Успела, - сказал Люциус. - Вам не следует принимать такие удары. У Её Величества возникают сомнения в ваших умениях. Не хорохорьтесь. Любому, кто в жизни хоть раз видел турнир, было видно, что из вас душу выбили.”

“Я всё дер…”

“Будь вы всадницей, - перебил он её, - вы бы проиграли. Так ведь?”

“Так, - нехотя признала она. - Этот был хорош. Я твоей госпоже так сразу и сказала: я не рыцарь, я больше по мелочам, где пугать людей эффективнее, чем с ними драться.”

“Так вспоминайте поживее ваше благородное воинское прошлое”.

“Ты не представляешь… - начала она и осеклась. - Кто следующий?”

“Следующим, скорее всего, будет господин Артре, Рыцарь Оливковой Ветви, - сказал Люциус. - Он должен вот-вот вступить в свой поединок в этом раунде, но нет никаких сомнений, что он одолеет сира Джоэ Скрелла”.

“Почему его называют Рыцарем Оливковой Ветви?”

“Это шутка. Сир Артре однажды защищал честь женщины на дуэли. Он из Силвэ, - быстро добавил Люциус таким тоном, словно для неё это название что-то должно было значить. - В самом начале поединка он потерял свой меч, и его бесчестный противник не дал ему шанса вооружиться заново. К счастью, кто-то из зрителей кинул сиру Артре пресловутую ветвь. Он так отстегал ей своего противника, что тот покинул поле боя из чистого стыда”.

“И город покинул?”

“Нет, что вы. Он отомстил сиру Артре, отравив его породистого коня, и только потом растворился. Говорят, сир Артре до сих пор его ищет. Силветы - злопамятный народ”.

“Если я побью этого сира Артре, за мной он тоже начнёт охотиться?”

“Не унижайте его”, - сказал Люциус. Рахси хмыкнула и согласно кивнула. Желание заткнуть публике пасть не стоило опасной вендетты. Ей в награду пообещали такую сумму, что больно и обидно было бы потом из страха быть замеченной нигде и никогда денег не тратить.

“Уже знаешь, кто после Артре?” - спросила она будничным тоном.

“Конечно. Сламдр де Берро. Головорез, посвящённый в рыцари три года назад за то, что спас Его Величество от покушения на охоте. Некоторые говорят, он и сам был в числе убийц - просто вовремя переметнулся... слухи, я уверен, ничего больше. Сламдр - в числе подставных. Его задача - побить всех, кто может одолеть Тодли, и потом проиграть Тодли в финале. - сухо объяснил камердинер. - Есть вероятность, что с вами он будет биться насмерть. Не уверен, что он сможет это элегантно обставить, но судьи, скорее всего, закроют на всё глаза…”.

“Я не дам себя убить”, - сказала рахси.

“Я на это очень надеюсь”.

“Он хорош?”

“Набор его талантов своеобразен… почти как ваш, госпожа Аш-Крисс. Но, как ни странно, я думаю, с ним вам будет проще. Он вашего поля ягода”.

“Вот как?”

“Да. Но сначала - Артре”.

***

Артре носил вычурные изумрудные доспехи. Его парадный шлем венчали прибитые к вискам ветви оливы. Рахси поморщилась и автоматически почесала хитиновый бутон, что украшал её собственную голову. Что-то в ней бунтовало, когда она видела людей с похожими конструкциями на макушках.

Он встретился с ней по пути на турнирное поле. В своих тяжёлых латах господин Артре двигался с ловкостью и грацией совершенно к ним привычного, сильного мужчины. Его забрало было поднято, обнажая светлое, красивое лицо с обветренной кожей. Густая борода блестела от втёртого в неё масла. Приближаясь к ней, рыцарь зевнул, продемонстрировав зубы ярко-розового цвета.

Она притормозила, позволила ему с ней поравняться. В нескольких шагах позади сира Артре важно шагал долговязый темноволосый паж в рубашке нараспашку. Он вёл за собой огромного боевого коня в хозяйских цветах: алые полосы на белом поле.

“Восьминогая воительница, - осклабился сир Артре. - Для меня глубокая честь встретиться с вами в поединке”.

“Взаимно”.

“Вы прекрасно бьётесь. Замечательно двигаетесь. Хорошо, наверное, иметь возможность внезапно шагнуть в сторону, а? — подмигнул он ей. — Мне однажды довелось встретиться в бою с лавинийским красным лансье. Они совсем иначе подходят к конному бою: они не носят тяжёлых лат и не одевают в них своих скакунов, и сами они все, как на подбор, лёгкие и низкорослые. Я люблю рассказывать о тех стычках местным, и что калдорское, что провинциальное рыцарство неизменно воротит нос: не хотят они ничего положительного слышать о безродных солдатах Лавинии. Но вот ведь; вы побили уже двух местных чванливых господ, и, несомненно, побьёте и меня…”

“Намекаете, что я тоже безродная?”

“Вы ведь рахси, - спокойно пожал он плечами. - Ваш дом уничтожен. И рыцарских традиций там не существовало отродясь. И, если россказни о вашей кампании в Алани правдивы, вы и сами на тех самых лансье очень походите. Лёгкая кавалерия с любовью к налётам и массовым казням, м?”

Рахси с удивлением обнаружила, что совсем на него не обижается. Этот, по крайней мере, что-то знал.

“Может, “Аше-Крисс” - это какой-то реальный благородный род с вашей родины, а может, вы себе просто выдумали и фамилию, и звание, - продолжал Артре рассуждать. - Но вы отлично сражаетесь и красиво держитесь. Что вы, что тот красный лансье и его собратья места на турнире заслуживаете гораздо больше, чем половина местных чванливых петухов”.

Она хохотнула.

“Я слышала, лавинийцы сжигают нелюдей заживо. Думаю, будь тут ваши красные лансье, Калдору пришлось бы выбирать, кого пустить на турнир: меня или их”.

“Не только нелюдей. Но вы правы. Право, вы хорошо выбрали город, в котором принимаете участие в своём первом турнире. В Калдоре любят чужаков”.

“Я что-то не слышу в криках толпы слишком много любви”.

“Мало кому из этих толстых, важных птиц захочется признаться соседям, что его симпатия на вашей стороне. Но будьте уверены; вы привлекли внимание. Вы нравитесь им. Особенно тем, у кого по вашей воле в кошельке прибавилось монет. К тому же, - понизил он голос, - вы нравитесь королеве. Вы могли бы попросить у неё платок. Погрейтесь в лучах славы, пока у вас есть возможность, госпожа Аше-Крисс. Вы вот-вот покорите этот турнир”.

“Посмотрим, - сказала рахси и пожала плечами. - Может, его суждено покорить вам”.

“Я однозначно постараюсь остановить ваше победоносное шествие, - подмигнул он ей. - А потом - обязательно вас разыщу и напою вином”.

Они разошлись по своим углам, облачились к доспехи и взяли в руки пики, и уже в третий раз рахси вышла на поле. Несколько мужиков в грязных рубахах как раз закончили поднимать опрокинутую секцию разделявшей дорожки ограды. Рахси бросила быстрый взгляд в сторону королевской ложи. Оба коронованных супруга склонились над своей дочуркой и что-то ей пытались втолковать. Она против своей воли улыбнулась.

Рахси опустила забрало, поправила щит, взвесила в руке турнирное копьё. На другом конце поля Рыцарь Оливковой Ветви поворачивался в седле и так и эдак, размахивая руками в попытке поймать хотя бы одну розу.

Когда приготовления и бравада остались позади, они разогнались друг навстречу другу, и мир её в очередной раз сузился до крошечной точки на острие копья. Там, в этой точке, жил сир Артре, и ей нужно было просто точку эту совместить с нужной частью его массивного доспеха. В двух первых стычках они оба теряли свои щиты; потом он начал бить наверняка. Сир Артре как-то так направлял своё оружие, что, ударяясь в её (человеческий) бок, оно скользило вниз, угрожая палкой встать меж спицами передних ног. Она не промахивалась, но он оставался сидеть.

На третьей сшибке он пропустил её копьё и из седла очень красиво вылетел. Упав на землю, он зашёлся в приступе довольного хохота. Она не сдержалась и рассмеялась тоже. Их смех потонул в очередной порции гневного улюлюканья и пустых угроз со стороны зрителей; она в ответ на их глумление только развела пошире руками и задрала подбородок, открываясь им и приветствуя их. Краем глаза она подметила, что её пристально разглядывал Его Величество со своего помоста. Над его переносицей залегла глубокая задумчивая морщинка.

***

…На рассказ у неё ушло всего несколько минут. Она говорила сжато, не углубляясь в детали. План её был до смешного прост.

“Я могу безнаказанно убить рыцаря, - повторила рахси. - На турнире. Но этого не может быть”.

“Турнир по военным правилам”, - напомнила ей её собеседница.

“Что это значит?”

“Значит, копья не острые, но без кулаков. Такие случайности бывают сплошь и рядом. Я гарантирую, что тебя никто не тронет… если ты будешь аккуратна. У тебя должна невовремя и неудачно дрогнуть рука. Ударь его в шею. В подмышку. Сбей и случайно растопчи. Думаю, тебе не нужны мои советы”.

“Он знает, что ты пытаешься его убить?”

“У него есть могущественные друзья. Но сам он - наивный глупец. Ты застанешь его врасплох”.

“Один “случайный” удар, - задумалась вслух рахси. - Хорошо. Но почему так? Почему не нож в спину в какой-нибудь калдорской подворотне?”

“Потому что я хочу таким образом высказаться, - твёрдо сказала женщина. - Он умрёт на глазах у городской аристократии”.

“А рыцари? Ты не можешь подкупить настоящего безупречного знатного калдорца? Не можешь натравить поклонника?”

“Как много вопросов, - сказала женщина. - У меня свои причины. Считай, что я меньше им доверяю”.

“Меньше?”

“Мне всегда было приятнее иметь дело с наёмниками: вашей верности есть чёткая мера”.

“Вот оно как?..”

“Да. И у тебя есть опыт. У тебя есть слава. Менестрель поёт, что при Шаррде вы вскрывали аланцев, как рыбаки ножами устриц. Ты знаешь, что делать, и провернуть это сможешь даже на полном скаку”.

“Сколько веры в мои умения. Я и понятия не имела, что моя слава успела разнестись так далеко”.

“Я просто умею наводить справки”.

Нанимательница явно хорошо подготовилась: план она изложила в считанные минуты, лаконично и сдержанно. И на первые - самые скучные и вместе с тем самые важные - вопросы со стороны наёмницы она ответила чётко. “Мы всё устроим”. “Вся экипировка уже готова, или будет готова к утру”. “Мы позаботимся о том, чтобы тебя не прогнали сходу”.

Рахси вздохнула.

“Всё равно рискованно”.

“Я хорошо плачу. - Златокудрая красноречиво пнула лежавший на полу у её ног кошелёк. Тот отозвался звонким перестуком монет. - Больше, чем ты когда-либо видела. Ты сможешь вложиться в дело. Открыть лавочку с кружевами. Перестать продавать свой клинок”.

“И что, купит ли хоть одна из твоих фрейлин сотканные мною кружева?”

Её собеседница помедлила с ответом. “Ты удивишься, если я расскажу тебе, кому и в каких количествах благородные леди и лорды Калдора готовы отсыпать золота ради минутных прихотей”.

“И это убийство? Тоже минутная прихоть?”

Скрежет зубов. “Осторожнее”.

Рахси тихо и грустно рассмеялась.

“Я согласна, - сказала она. - Пятьдесят авансом, ещё сотню по итогу”.

Она называла цифры наугад. Чутьё ей подсказывало, что перед ней и правда аристократка. Монет в мешочке явно было полным-полно. Те, кто такие кошели на пол швыряют, всегда готовы поднять ставку. Хотела бы она сказать, что соглашается из любопытства, но такого количества золота у неё в карманах не бывало никогда. Годы бродяжничества ей помогли очень твёрдо усвоить, какие возможности открывал вот такой вот полный кошелёк.

“Без проблем, - женщина и глазом не моргнула. - Сто пятьдесят. И выигрыш. Но ты должна сработать чисто. Если не получится, тебя не защитить”.

“В моих интересах просто допустить маленькую ошибку, - закивала рахси. - Я понимаю. Когда выступать?”

“Мой человек придёт за тобой и объяснит всё, что тебе нужно знать. У него есть нужный опыт”.

***

Рахси сидела на пороге шатра. Люциус постелил для неё одеяло - она понятия не имела, из чего оно было сделано, но на ощупь оно походило на къеситрский шёлк, и оттого вызвало у неё тоскливые мысли о доме. Она дезертировала несколько лет назад и много где успела с тех пор побывать; и везде, куда её приводила её кривая дорожка, на хлеб себе она зарабатывала преимущественно оружием. Она охраняла одни караваны и помогала устраивать ловушки для атаки на другие; она чистила окрестности одних деревень от бандитов и отвлекала стражу в нужный момент в других. Рахси нигде не задерживалась надолго: она не желала окружать себя дурной славой и старалась не работать с одними и теми же нанимателями по несколько раз. Иногда ей приходилось бежать и скрываться; среди ушлого люда Севера немало нашлось людей, охочих до её карапаса. Аланские охотники за головами желали мести, восточные колдуны - ингредиентов для своих алхимических зелий, владельцы бродячих цирков и аристократы-декаденты - уникальный экземпляр в свои личные коллекции уродов.

Она успела окончательно очерстветь. Успела многократно разочароваться в идеалах, с которыми росла. Но память о доме она сохранила.

Ей в душу запал взгляд, что бросил на неё король со своего помоста; она готова была побиться об заклад, что он что-то заподозрил. Она сидела снаружи шатра не только потому, что желала хорошенько после боя с Артре отдышаться на свежем воздухе. Она ожидала, что в поле зрения вот-вот появится калдорская дворцовая гвардия. Быть может, среди них будет посланник в новенькой ливрее, который предложит ей ещё больше денег, но уже за то, чтобы она в нужный момент проиграла - если верить Люциусу, сир Тодли до финала дойдёт именно таким образом. Быть может, не будет никакого посланника, а будут только алебарды и арбалеты, говорящие на лаконичном, предельно понятном языке. Её не могут арестовать за “случайную” гибель её противника, но за фарс с чужой личиной? Вполне. Или и вовсе нянчиться не станут: выйдут в плащах без опознавательных знаков, расстреляют, исчезнут, и кто потом её смерть будет расследовать? Зачем?

Проскользнули у неё и мыслишки о том, что зря она всё-таки за эту работу взялась. Но их удалось очень легко отогнать. Блеск золота её манил по-прежнему. В последние несколько часов проснулся и азартный интерес. Да и королева совсем не казалась лгуньей. В прошлом чутьё рахси не подводило.

Она наблюдала за тем, как проигравшие воители один за другим снимают с себя латы, переодеваются в вычурные наряды и идут на трибуны смотреть на поединки среди оставшихся участников. Она не раз ловила на себе их возмущённые взгляды, и не отказывала себе в удовольствии на каждый такой взгляд ответить ехидной ухмылкой.

Поднялся ветер; он гнал по дорожкам меж шатров пыль и солому. С одним из его буйных порывов в поле зрения появился мужчина в чёрном плаще и чёрном же панцире. Лицо у него было смуглое, тёмные и густые волосы топорщились непослушными кудрями, на верхней губе красовались тонкие усы. Она машинально ухмыльнулась и ему. Он, оглядевшись по сторонам, зашагал к ней, подхватив по пути стоявшую у другого шатра табуретку. Его доспехи заметно поскрипывали. Рахси подумалось, что он как минимум разок сегодня из седла на землю грохнулся, и в сочленения его лат набились грязь и песок.

“Меня зовут Эдмунд Тодли”, - сказал он, присаживаясь напротив неё.

“Экссе-аше-Крисс”, - бросила она.

Её шатер лежал прямо за её спиной. Вход закрывала плотная занавеска. Теплочуй рахси уловил за занавеской человеческий силуэт. Он замер у входа, невидимый для Тодли; одну руку он поднял к уху. Она серебристо рассмеялась.

Её гость запустил руку в волосы, почесал макушку, рассеянно намотал пару непослушных кудрей на палец; потом - опомнился, отдёрнул руку. И всё это - молча.
Рахси вздёрнула брови. Мужчина вздохнул.

“Сегодня странный день, - сказал он. - Мои противники сами падают с коней, думая, что я этого не замечаю. Ваши - сражаются с диким упорством, и тем не менее не могут с вами справиться. Я до сих пор не могу поверить, что тот удар от сира Эйки не уложил вас”.

Она спокойно кивнула. “Уверена, ваши противники тоже не настолько плохи, как вам кажется”.

“Бросьте, - помотал он головой. - Я молод, но я не первый день в седле. Я давно к этому готовился. Только…”

Несколько секунд Тодли порывался что-то сказать, но в итоге просто горько взмахнул рукой.

“Только что?”

“Неважно. Я думал, может, вы сможете мне что-то объяснить”.

Она не отреагировала. Сир Эдмунд нервно куснул губу.

“Я слышал песню о вашем последнем походе, - сказал он. - О битве при Шаррде, о резне, о том, что было дальше. Вы там были?”

“Была”, - спокойно призналась она.

“Немногие из вас ведь выбрались, так?”

“Остатки рати гнали вплоть до Къеситры. - Она постучала передними ногами об землю. - И из тех-то сбежать сумели считанные единицы”.

“Мне жаль”.

“Это было давно”.

“Понимаю. Знаете, менестрель пел, что ваша маршал, Ляхасас, и аланский лорд, который вывел на бой с вами рыцарей, попытались, якобы, заключить соглашение. Остановить кровопролитие. Но не получилось. Вы ничего такого не помните?”

“Помню”.

“И?”

Сердце рахси прострелила острая боль.

“Маршал Ляхасас пыталась заключить мир, - сказала она. - И лорд Вирен хотел того же. К тому моменту поход нашей рати уже ничего, в общем-то, не значил. Не было уже смысла. Мы свои задачи выполнили. Алань проиграла. Но не вышло. И у Ляхасас, и у Вирена были приказы, в которых недвусмысленно в качестве задачи ставилось уничтожение вражеских сил”.

“Я примерно так себе это и представлял. А вы были на их встрече? Присутствовали?”

“Я слушала краем уха”.

“Ну и как? Они искренне пытались что-то решить без дальнейшего кровополития? Пытались общий язык найти?”

“Почему ты спрашиваешь?”

“Мне просто интересно”.

“Пытались, - сказала рахси. - Военные друг друга всегда поймут. Они не хотели друг на друга в поле выходить, потому что оба не знали, кто всё-таки одержит верх, и оба от войны устали. Те, кто стоял над ними, решили иначе. Пришлось биться. Ляхасас тянула, Вирен тянул…”

Она махнула рукой.

“Пусто. Аланский король требовал выбить рахси обратно за Шелну, Первая Ткачиха желала разграбить Шаррд. У них - раненая гордость, у нас - жажда крови. Столкнулись”.

“И вы победили”.

“Ага. Разбили рыцарей. Распороли целому городу брюхо, вынули золото, меха и вино, показали, что мы не только поля жечь можем. Къеситру через несколько месяцев аланцы точно так же сожгли в ответ. И всё. Хороша победа”.

“Это ужасно. Вблизи Калдора ничего подобного не происходило… ну, веками наверное. Здесь легко забыть о том, что… вы понимаете. Мне жаль. Как вам удалось уйти из Къеситры?”

“Я туда даже не возвращалась, - призналась рахси. - Я дезертировала после смерти Ляхасас и ушла на юг Ведьминым перевалом. Это прямо над Къеситрой. Я не одна так пыталась пройти, но, насколько знаю, у меня единственной получилось. Там в тот год было особенно холодно. А у нас в холоде ноги отказывают”, - она красноречиво постучала кончиками передних ног об землю.

На лице Тодли застыло выражение лёгкой растерянности. Она воспользовалась моментом, чтобы в полуобороте позвать Люциуса. Камердинер всё ещё стоял прямо за входной занавеской; судя по тепловому силуэту, он всё это время сохранял неподвижность. Отреагировал он не сразу: выждал, как полагается, а потом высунул свою крысиную голову и елейным тоном поинтересовался, чего ей нужно.

“Масла, - сказала она. - Ещё бутылку масла”.

Дождавшись, пока он удалится вглубь шатра, рахси повернулась вновь к Эдмунду. Тот запустил пятерню в растрёпанные волосы, подёргал сам себя за кудри; на лице его застыло выражение величайшей задумчивости.

“Что вы будете делать, если выиграете? - спросил он вдруг. - Не думаю, что король захочет вам и впрямь пожаловать землю и деньги. Уж извините. Калдор не настолько…”

“Я просто возьму награду золотом”, - спокойно сказала рахси.

“А я вот не знаю, - признался ей Тодли. - Его Величество мне постоянно со своего помоста подмигивает сегодня, словно надеется, что я вот-вот выиграю. Но я тут вас предупреждаю… а я ведь ненамного лучше вас. Ну, без обид”.

“Я знаю, кто я”.

“А я, если честно, нет. Но я безродный. Просто очень везучий. Не могу себе представить, что в моё распоряжение будет передано целое поместье. И, знаете, - он смотрел вроде бы на неё, а вроде и слегка, самую малость, мимо, и взгляда его поймать она не могла, но блеск в его глазах видела превосходно, - мне кажется, что вы были словно посланы свыше, чтобы сегодня меня остановить. Потому что человеку это сегодня не под силу”.

Рахси пыталась оценить его возраст. Пока он говорил, черты его лица слегка разгладились, а жёсткие волосы теперь топорщились вороньим гнездом. Солнце уже клонилось к горизонту; зарождающиеся сумерки омолодили её собеседника, скрыли рано появившиеся морщинки и складки. Может, ему было двадцать с хвостиком. В лучшем случае.

Всё, что он сказал, она переваривала постепенно. На общем фоне пульсировала одна-единственная мысль: он не знает. Он ничего не знает.

“А как погибла маршал Ляхасас?” - спросил вдруг Эдмунд.

Рахси резко вздрогнула.

“Растерзана, - сказала она. - Можно сказать, что от неё ничего и не осталось”.

“Вы не могли её спасти?”

“Я сбежала”.

“Не по-рыцарски это”.

“Я тогда рыцарем и не была. Почему ты спрашиваешь?”

“В каждой легенде и песне подобного толка есть своя икона, - пожал он плечами. - Мы ж ничего этого в глаза и не видели. Наши менестрели поют, что была ваша рать, и была маршал в красном плаще, которая вашу рать вела. Она одна носила красное?”

“Да. Остальные носили белое. Белое лучше всего защищает от солнца”.

“Ага. А ещё же были стёкла из дымчатого кварца, так? На глаза?”

“Нет. Были маски солнечные. С прорезями в волос толщиной”.

“У вас всё это осталось?”

Рахси хрипло хохотнула.

“Нет”.

На войну её снаряжала мать. Маска и плащ. Она зажмурила глаза, открыла их обратно, но прошлое отчаянно отказывалось отступать и прятаться обратно в закрома памяти. Шаррд, топот копыт, звон стали, рёв напуганных лошадей, крики рахси, звон городских колоколов, треск хитина. Флаг Къеситры над воротами. Мужчина с ключами от города; стражники, бросающие дубинки и пики. И гремящий в ушах, жгущий губы приказ: разграбить Шаррд, преподать аланцам урок, пустить мягкокожим кровь…

Приказ. Она закусила губу.

“Всё в порядке?”

“Да”, - молвила она вполголоса.

“Давайте я вам помогу одеться. У вас наверняка до поединка считанные минуты остались”.

Она не стала отказываться.

***

Спустя четверть часа - с намасленными суставами, в почищенных одеяниях, с порцией ласковых наставлений Люциуса в ушах - она опять вышла на поле брани.

“Сламдр де Берро! Экссе Аше-Крисс!”

Сламдр де Берро был неестественно худ, высок и нескладен. Казалось, его собрал из палочек страдавший ночными кошмарами ребёнок. Он носил тусклые, мятые латы. Их покрывали сложные узоры вмятин и царапин. На бой мужчина выехал на ухоженной гнедой кобыле с простой рыжей попоной.

Глашатай позволил себе объявить их имена без особого уважения в голосе. Де Берро немедленно захлопнул забрало. Рахси поступила так же. Им дали сигнал. Копыта кобылы ударили о землю с глухим стуком. Она сорвалась с места с тихим цоканьем.

Они сшиблись, и копьё его с такой силой врезалось в её щит, что многострадальная левая рука немедленно онемела. Оружие сира Сламдра разлетелось в щепки. Её собственное копьё отскочило от его щита. Спустя несколько секунд рахси уже разворачивалась на противоположном конце поля. Де Берро принимал от оруженосца новое копьё. Рахси кто-то подал новый щит.

Она метнула взгляд в сторону королевской трибуны. Король грыз ноготь большого пальца. Королева смотрела в никуда. Она стояла по-прежнему гордо; её золотые кудри еле заметно шевелил ветерок. Между супругами расположилась их дочь; ей поставили маленькую подставку, и она теперь могла всё видеть. Она щербато улыбнулась рахси и показала ей измазанную чем-то красным пятёрню.

Опять этот красный. Рахси сплюнула и сразу об этом пожалела.

Они опять сорвались навстречу друг другу. Она сумела увернуться; он опять блокировал и сумел без особых усилий удержаться на коне. Спустя несколько секунд де Берро опять разворачивал скакуна.

Сшибка. Расход. Сшибка. Расход. Сшибка.

Она начинала уставать. Она пару раз достала всё-таки его нагрудник, но немногого добилась. Руки начинали неметь. У неё не хватало сил его выбить, а сама она пока что от ударов успешно ускользала. С учётом боя против Эйки она за этот день наверняка рекорд поставила по длительности поединков.

Королева по-прежнему смотрела в никуда; её руки, тесно сжимавшие перила, побледнели от напряжения. Король повеселел. Принцесса прикрыла ладошками рот.

На новой сшибке Сламдр поднял копьё чуть повыше, чем раньше. Она заметила и восхитилась; она знала, зачем он это сделал, и догадывалась, куда он собирался “случайно” отправить наконечник. Она нырнула, ткнула его чуть выше щита, и теперь уже её копьё раскололось.

Они помчались друг на друга в седьмой раз. Мужчина открылся. Рахси увидела свой шанс и ударила, вкладывая в удар большую часть собственной массы; её задние ноги оторвались на миг от земли, паучье брюхо заходило ходуном. Сламдр отправился в полёт, но он успел косо её огреть древком копья по голове. Её шлем адски зазвенел. Рахси по инерции пробежала ещё несколько шагов, а потом запуталась в собственных ногах и растянулась нелепо на земле. Она истерически хохотнула от удивления.

В пыль рядом с ней упал затупленный длинный меч. Она на него несколько секунд глазела, прежде чем схватить и подняться обратно на ноги. В глазах двоилось; теплочуй и вовсе показывал смазанные кляксы вместо силуэтов. Третья пара ног по-прежнему бунтовала. Она задрала их как можно выше, чтоб не мешались, и развернулась к Сламдру. Тот перепрыгнул через разделявшую их дорожки ограду и направлялся теперь к ней. Доспехи ему ничуть не мешали двигаться. У него в руках тоже был меч, и он держал его высоко, практически задрав над головой.

Она припала на передние ноги, подняла клинок в “быка”: гарда и рукоять прикрывают голову, остриё смотрит противнику в лицо. Рахси кое-как отразила пару нисходящих ударов. Сталь потом зазвенела с такой скоростью, что всем, кто смотрел с трибун, они наверняка казались парой сцепившихся в полёте стрекоз. Сламдр бил исключительно в голову; то с одной стороны, то с другой, танцуя на месте. Он теснил её. Она уставала быстрее.

Ей удалось защититься от его яростного натиска, и де Берро сменил тактику, сдвинувшись сначала вправо, потом, в паре прыжков - влево. Сталь мерцала, воздух гудел. Его меч ударил наконец в её нагрудник, потом - скребнул по прикрывавшей карапас кольчуге. Запыхавшаяся рахси не успевала отвечать. Де Берро стегнул её клинком по неосторожно выставленной вперёд ноге; та немедленно онемела. Рахси отпрыгнула, почувствовала задом ограду. Сламдр надвигался.

Теплочуй опять что-то подмечал. Она подняла руку, решительным движением сдёрнула шлем. Восхитительно прохладный фон. Горячие трибуны. Пылающий силуэт Сламдра.

Из решётки его забрала вырвалось облачко жаркого дыхания. А ниже…

На его шее горело крошечное тёплое окошко. Горжет сместился в сторону при ударе о землю.

Проскрипев что-то нечленораздельное, она опустила меч на уровень пояса и задрала голову вверх, будто пытаясь вдохнуть. Её паучьи дыхальца втянули пыльный воздух. Де Берро опять поднял меч над головой - “день”, подумала она, стойка называется “ясный день” - и обрушил его вниз, метя ей в обнажённый гребень.

Рахси резко подняла свой, плавно опять перейдя в “быка”; она чуть опоздала и блок получился грязным - тупое лезвие обрушилось не только на крестовину, но и на её ладонь. Хрустнула кость; рахси заорала и одним рваным движением толкнула меч вперёд. Его кончик нашёл слабое место на шее Сламдра. Он всхлипнул, зашатался и упал, обоими руками пытаясь расковырять собственный горжет. Рахси догнала его, придавила к земле ногой, наклонилась и рывком сдёрнула с него шлем. Обрамленное подшлемником лицо оказалось усатым, скуластым и угрюмым; сквозь плотно сжатые зубы прорывались судорожные хрипы, из левого глаза вытекла одна-единственная слеза.

“Хорошо!” - рявкнула в это лицо рахси. Она сошла со Сламдра, оставила его пришедшим на помощь слугам, проковыляла к ограде и выпрямилась, держа в вытянутой высоко вверх руке трофейный шлем. И на сей раз над ними висела гробовая тишина. Как будто они перенеслись в библиотеку.

Кто-то неуверенно захлопал. На него зашикали; хлопанье прекратилось. Потом началось заново — только уже с королевского помоста. Маленькая принцесса заливисто смеялась и хлопала в ладоши. К горлу рахси подступил комок.

***

Они обговорили оставшиеся детали. Рахси план понравился. Даже если всё в последний миг поменяется, и до убийства на игрушечном поле брани не дойдёт, она, по крайней мере, пощеголяет перед публикой в ярких цветах. Прикоснётся к миру, которого раньше совсем не знала. Это всегда полезно. Вот залезет она в рыцарскую шкурку и в будущем, глядишь, начнёт эту братию понимать гораздо лучше. А странствующие рыцари всегда являлись одними из её основных конкурентов. Зачем нуждающемуся в защите землевладельцу нанимать пауконогую, если он может взамен поселить на недельку у себя в амбаре какого-нибудь идейного придурка?

“Я думала, ты спросишь, почему он должен умереть”.

На лице златокудрой женщины читалось желание как следует выговориться. Рахси пожала плечами. “В моей профессии хорошим тоном считается не спрашивать”.

Напыщенное притворство. Просто, когда принимаешь решение за деньги у кого-то забрать жизнь, легче всего притвориться, что цель уже на самом деле мертва. Зачем ей о нём что-то знать? На эту жизнь повесили ценник; лицемерно спрашивать, если ты с этим ценником согласна.

Её собеседница развела руками. “Я считаю, ты должна знать, что это не просто так. Не просто прихоть. Даже если ты работаешь за золото… Своим людям я тоже плачу. Им тоже иногда приходится выполнять… сложные приказы. Но я всегда объясняю, почему. Век королей-сумасбродов многому нас научил. Люди верны тогда, когда они тебя понимают. В моейпрофессии верные люди ценятся превыше всего”.

Рахси закусила губу. Она склонила голову, согнула слегка колени; но женщина раздражённо взмахнула рукой. “Прекрати”.

“Я слушаю, ваше величество”, - молвила она.

“Он - плод греха, - объявила златокудрая. - Он несёт в себе угрозу моему дому. Моей семье. Моей чести”.

“Бастард”, - сказала рахси.

“Больше, чем бастард. - с отвращением проговорила женщина. - Она околдовала моего мужа. Она заставила его. Она была черномазой колдуньей с Огна Гады, демоном в человеческом обличье. Он - плод насилия, пусть мой гордый муж никогда и никому в том не признается. Этот Тодли - наше проклятие”.

Рахси кивнула, с трудом подавив презрительный смешок.

“Первый приз в турнире - земельный удел и место при дворе. Земля и титул придадут ему веса. Он станет придворным. Потом мой муж под ещё каким-нибудь глупым предлогом найдёт возможность принять его в нашу семью. Сделает наследником. Женит на моей дочери. И потом я вынуждена буду наблюдать за тем, как он…” - её голос сорвался на истеричный шёпот, потом и вовсе сошёл на нет.

“Но ваш супруг знает”.

“Он всё ещё околдован, - махнула женщина рукой. - Он души в этом гаде не чает. Забудь о нём. Быть может, смерть Тодли рассеет это проклятие”.

“Я кое-что понимаю в проклятиях, - медленно произнесла рахси. - Я могла бы попытаться…”

“Забудь и об этом! Я просила экзорцистов Академии; они клянутся, что ничего не могут найти… Глупцы и проходимцы! Только его смерть. Еёотродье не может стать частью моего Дома. Не может коснуться моей дочери… Я этого не допущу”.

Её лицо заметно потеплело. Она кусала собственные губы. Рахси отвела взгляд слегка в сторону.

“Ты спасаешь честь своего королевского дома, - заключила она. - Но почему так?”

Она не ожидала, что её собеседница ответит; но та осклабилась, подбоченилась и заявила:

“Потому что мой супруг турнир устроил исключительно ради своего грязного чада. Это символично. Понимаешь?”

“Нет, - пожала она плечами. - Но мне и не нужно этого понимать”.

“Верно. Тебе нужно просто его уничтожить”.

“Ваш муж не создаст проблем?”

“У турниров есть жёсткие правила. Он думает, что чёткая структура турнира защитит бастарда. Ты покажешь ему, как сильно он ошибается.”

***

Люциус аккуратно смазывал маслом трещины на её хитине. На то, чтобы оправиться после боя с сиром Сламдром, рахси дали почти час. За этот час сир Эдмунд Тодли тоже выиграл в полуфинале, только по другую сторону сетки. Совсем скоро им предстояло встретиться.

“Вам будет приятно узнать, - вещал камердинер, - что сир де Берро жив и здоров. Ему сулят скорую поправку. Вы на редкость аккуратны”.

Она не могла с ним согласиться, но предпочла промолчать.

“Наша общая подруга довольна тем, что увидела. У неё теперь нет сомнений в том, что ваш поединок с сиром Тодли пройдёт по плану.”.

Рахси и на это нечего было ответить.

“Уверен, вы довольны. Совсем скоро в вашей сумке будет лежать долгожданный приз”.

“Прекрасно. Хватит. Оставь меня. Мне надо собраться с мыслями”.

“Конечно. Если что, зовите”.

Он ушёл. Она осталась сидеть в середине шатра, сложив на паучьих коленях руки. Ту кисть, что Сламдр ей разбил, Люциус ей заботливо перемотал. Она надеялась, что до рубки опять не дойдёт.

Боевой раж прошёл. Ей хотелось теперь как следует подумать.

***

Последние несколько лет всё казалось куда более простым. Когда работаешь мечом за сущие гроши, когда знаешь, что либо ты убиваешь незнакомца в дорожном плаще, либо ты спишь на голой земле и мёрзнешь, потому что зима на дворе, а температура тела у тебя по природе низкая… тогда на раздумья времени не остаётся, и думать, в общем-то, не о чем. С тобой всё равно никто не станет разговаривать. Кому-то нужны твои услуги: они рисуют тебе цель. Ты позволяешь своей стали говорить за себя.

До этого ей нарисовали цель Ткачихи. Сказали, что Къеситра заслуживает большего, что она может и должна править окрестными землями. Что аланцы не имеют права им мешать. И они пошли и взяли то, что им причиталось; перерезали крестьян и перерезали рыцарей, что этими крестьянами владели. Покрыли себя славой, потом - позором, а потом - стали пеплом, присоединились к праху в урне истории. Калдорские придворные менестрели теперь вот пели о них гордым королевам.

В Алани было легко. Ты не одна. Тебя окружают сотни таких же, как ты, копьеносиц Къеситры. Подруги. Даже мужчины-санитары.

Семиногая Техалис с её вечной свирепой ухмылкой. Ляшше, с первого же дня свивавшая паутинные полотна с картинами войны. Безумная Рехста, которая снимала с пленных кожу на радость таким же безумным соратницам. Имена, которые, казалось бы, теперь уже больше ничего не должны для тебя значить. Просто погибшие соратницы. Лучшие и худшие из них. Экссе была куда благороднее их всех. Выдержаннее. Как она их презирала! Как протестовала против зверств, против казней, как отчаянно пыталась ограничить кровопролитие! Лучшая из них. Храбрейшая, потому что ей хватило смелости выступить против остальных. И всё-таки бились же под одним знаменем! Под одним стягом выполняли приказы Ткачих!

И красный плащ Ляхасас…

Ты помнишь, как он развевался на ветру, ты помнишь, как она развернулась грудью к преследователям и приняла свой последний бой. Ты помнишь её смерть. Ломается с треском копьё, трещит хитин: падает замертво маршал Ляхасас.

Только всё не совсем так.

Ведь ты помнишь и то, как этот самый красный плащ мать протянула тебе.

Ты помнишь, как гордо он развевался за твоей спиной при Шаррде, когда вы победили. Тебе об этом никогда не дадут забыть увековечившие твою победу менестрели.

Ты помнишь и то, как ты, захлёбываясь слезами, презирая собственную трусость, приказала Экссе его надеть. Ты помнишь, как её благородное лицо исказила гримаса отвращения. Любая другая отказалась бы. Она сказала: “Да, Искусная”, и взяла его с твоих рук, и протянула тебе взамен свой. Ты растворилась в тенях: она увела погоню за собой. Верная до конца.

И, если ты помнишь это, то ты помнишь и то, как читала материнские приказы, и как лорд Вирен умолял тебя заключить под Шаррдом мир, и то, как ты вопреки протестам Экссе спустила Техалис, Рехсту и остальных на его город после победы. Каждый раз, делая выбор, ты говорила себе, что у тебя его нет. Ты приказала разорить город. Ты приказала Экссе умереть за тебя.

А потом жизнь стала проще. Ты больше не отдаёшь приказов: ты их выполняешь. Каждый приказ — монетка. Как в детстве, когда мать посылала на торговые сети продуктами закупаться.

И на северной воле было легко. Ты защищаешь себя. Ты дерёшься с такими же, как ты. Тебе среди них не стыдно. Ткачихи мертвы, Къеситра сгорела, ты несешь ответственность только за себя.

“И вот теперь я должна убить королевского бастарда. Средь бела дня. И не поймёшь ведь, почему; то ли королева и впрямь его боится, то ли просто ревнует. И эти яркие ткани… повсюду. И маленькая девочка, которая на всё это смотрит. Смотрит, запоминает, усваивает. Когда-нибудь она тоже будет приказывать. Когда-нибудь она тоже будет взвешивать жизни и цеплять на них ценники”.

Она опустила глаза и уставилась на собственные руки. На тыльных сторонах ладоней проступили кровеносные сосуды. Она сильно загорела на поверхности, но кожа словно хранила память о доме, о родной Къеситре, и в моменты особой усталости приобретала прежнюю прозрачность. Когда-то, сразу после бегства из армии, рахси задумывалась над тем, чтобы попытаться заняться плетением кружев. Она слышала, что благородные аристократки готовы были за хорошее кружево платить баснословные суммы. Она мало что умела плести, кроме волшебных цералинских Узоров, но готова была попробовать. Даже направилась в ближайший город. Но от ворот её прогнали. Люди не были готовы принять в свой дом “паука” из тех, что недавно разорили соседнюю Алань. Ей пришлось выбрать путь меча, с которым она и знакома была гораздо лучше.

“И поделом. Поделом!”

Через некоторое время Люциус просунул в шатер свою крысиную голову. Не сказав ни слова, она нахлобучила шлем и двинулась в последний раз на турнирное поле.

***

Солнце успело зайти. Слуги зажгли добрую сотню факелов и несколько огромных жаровен; рахси только скривилась - обилие источников жара сбивало теплочуй. Может, они об этом знали. Ночная прохлада приятно освежила, даже взбодрила её после короткой дрёмы. Она заняла своё место, приняла пику, упёрла её рядышком в землю и скрестила на груди руки в ожидании соперника. Он не заставил себя долго ждать: показался на противоположной стороне турнирного поля через пару минут. Публика приветствовала его жиденькими овациями. Невысокий рыцарь неловко забрался на своего коня. Она молча ему отсалютовала, думая о том, что чёрный доспех он выбрал очень удачно.

А глашатай тем временем уже надрывался:

“… и для обоих это первый турнир! По мою правую руку - сир Экссе Аше-Крисс! Она успела поразить вас своим мастерством. Она - первый нелюдь в финале королевского турнира за всю историю их существования, и всего лишь вторая женщина. Её противник - сир Эдмунд Тодли, Чёрный рыцарь, великолепный боец, фаворит, судя по количеству платочков на его плече, сразу трёх дам…”

Рахси нетерпеливо переступила с ноги на ногу. Ей вспомнился звон, которым золотые монеты ответили на лёгкий пинок королевы прошлой ночью. Она представила себе, как после победы идёт в калдорскую гавань и заказывает в таверне самого большого латунного карпа из пойманных за день. Она облизнулась.

“…Слово предоставляется королевской чете! Ваши Величества!”

“Достопочтимые рыцари! - обратился к ним монарх. Тодли ему поклонился. Рахси повторила жест. - Пожалуйста, подойдите”.

Она переминулась с ноги на ногу, потом - приняла приглашение, рысью пробежав к королевскому помосту. Эдмунд последовал её примеру; лошадь свою он остановил в паре колен от неё. Он поднял забрало; игравшие на его лице отблески пламени ближайшего факела его черты выгодно подчеркивали. Рахси решила, что парнем он был красивым, пусть и мягким да двуногим. Веселее ей от этой мысли не стало.

Король и королева смотрели ей в лицо.

“Вы так бледны, госпожа аше-Крисс”, - заметила королева.

“Сир де Берро хорошо владеет клинком, - отвечала рахси. - Ничего страшного”.

“Приятно знать, что нам служит талантливый человек”.

“И, быть может, - подхватил король, - после сегодняшнего представления мы заполучим в своё распоряжение ещё более талантливую особу? Госпожа Аше-Крисс, сир Тодли, вы оба уже успели меня поразить. Во время вечернего пиршества я хочу видеть вас обоих на моём конце стола. Одному из вас суждено обрести титул и землю; второго я желаю видеть в рядах своей гвардии. Мы хорошо платим. Право, я даже не уверен, что вам нужно…

“Пусть победит сильнейшая, - пропела златокудрая королева. Её дочка весело хихикнула. - Мои симпатии с вами, госпожа Аше-Крисс. Боги сегодня с вами”.

Монаршьи особы переглянулись. В воздухе вокруг помоста повисло ощутимое напряжение. Рахси беззастенчиво их разглядывала, пока они друг на друга злобно пялились. Король - одутловатый, щекастый, с серыми от щетины щеками и кривым носом. Королева - красивая, молодая, румяная, но бесконечно холодная и какая-то угловатая; или, может, это злоба подчеркнула все острые углы. Душу рахси затопило презрение.

“Они точно такие же, как мама, - подумала она вдруг. - Они в собственной-то семье порядок не могут навести как следует. Выдумывают интриги, увязают в собственных планах, покупают и продают людей, нанимают кого-то вроде меня решать свои проблемы. И мама была не лучше. Вечно плела интриги, ввязалась в войну с Аланью, меня на неё отправила, только чтоб я рядом не была и на место её не метила. Гниль! И это вот такие люди решают за города вроде Калдора? Шаррда? Это ради них я надеваю регалии и машу мечом? Это по их указке я собираюсь жизнь за золото отнять? Да даже если выиграю, королеве совсем ничего не стоит меня раздавить, как таракана! Кто с неё спросит?”

Она резко захлопнула забрало. Королевская чета к ней одновременно повернула головы. Рахси им рвано кивнула и рысью вернулась на свою черту.

“Удачи!” - крикнул ей в спину Тодли.

Им дали сигнал.

Они сшиблись. Она с лёгкостью ушла от удара его копья и игриво ткнула его в грудь. Тодли свесился было набок, но сумел вздёрнуть сам себя обратно. Звон металла в ушах рахси опять превратился в звон монет.

Она глянула в сторону принцессы; та опять слизывала с пальцев что-то красное. Может быть, варенье. Или, если её мать особо следит за диетой дочурки, свекольный сок.

Сир Эдмунд пришпорил коня; она рванулась ему навстречу. Опять сшибка. Рахси ушла от удара. Её копьё врезалось в его шлем. Спустя несколько секунд они снова оказались на концах своих дорожек. Развернувшись, рахси увидела, как её противник сбрасывает шлем.

“Придурок”, - подумала она.

На блестевшем от пота лице Тодли застыло выражение мрачной решимости. Он пришпорил коня и помчался ей навстречу, разинув на ходу рот. Белые зубы и красный язык резко выделялись на общем фоне. Она представила, как её копьё слегка подскакивает вверх и проходит - насквозь - в этот самый рот. Она увидела краем глаза, как златокудрая королева подаётся вперёд, чуть ли не свешивается вниз, и как то же самое делает её дочурка. У короля вдруг расширились глаза; он повернулся к стоявшему возле лестницы в монаршью ложу стражнику.

Лицо Эдмунда Тодли исказилось в яростной гримасе. Оно маячило всего в нескольких метрах. Его лошадь тяжело дышала.

“Сколько у короля, интересно, ещё бастардов? Скольких она хочет убить? Скольких он пытается спасти? Почему спасает именно этого?”

Они сшиблись. Она опять без труда отвела его пику в сторону, злясь при этом, что он и в самом деле в финал прошёл с чужой воли. Сама рахси просто позволила копью соскользнуть с бока Тодли. С трибун раздался коллективный разочарованный вздох. Монаршья чета на турнирное поле уже не смотрела; они столкнулись лбами и о чём-то возбуждённо переговаривались. Зато их дочурка на рахси пялилась во все глаза.

“Королева хочет, чтоб я убила Эдмунда, а король - чтоб дала ему выиграть, - подвела она мысленно итоги, разворачиваясь для следующей стычки. - Ну и по чьим правилам мне играть?”

Тодли разогнался, она рысцой побежала ему навстречу, перехватив опять взгляд принцессы. И вдруг всё стало понятно.

Рахси прицелилась и понеслась на сира Эдмунда; тупой кончик её турнирной пики смотрел ему в грудь. Туда она его с разбегу и впечатала, выбивая противника из седла одним могучим ударом; он наземь грохнулся с душераздирающим звоном. Его конь умчался в сторону. Рахси затормозила. Рёв трибун нарастал неохотно; первые аплодисменты ей показались трусливыми и невнятными, но совсем скоро их подхватили сначала десятки, а потом и сотни зрителей, и она прогарцевала обратно к королевскому помосту под оглушительные овации. На неё навалилась дикая усталость; ныл каждый сегмент её длинных ног, болели руки, спина разве что не трещала - но, когда она сняла шлем, на лице её всё равно сияла улыбка.

“Посвящаю эту победу вашей прелестной дочери, - пропела рахси в исказившиеся лица короля и королевы; у него - от изумления, у неё - от гнева. - Рада вступить в ряды калдорских землевладелиц”.

Принцесса завопила от радости. Рахси улыбнулась ей, а потом прошествовала к сиру Тодли.

“Не спешите подниматься на ноги, — бросила она ему, наклонившись пониже. — У меня для вас новость, сир Тодли”.

***

Рахси тяжело опустила кружку на стол. Несколько глотков золотистого пива выплеснулось из кружки; приятно пахнущая жидкость побежала по столешнице пенистой лужицей. Она утёрла губы тыльной стороной свободной ладони. Расположившиеся по противоположную сторону стола Тодли и Артре тоже стукнули кружками об дерево. Эдмунд без своих чёрных лат выглядел ещё моложе (и приятнее). Артре что-то сделал со своей бородой: выбрал с каждой стороны по две пряди, стянул их тугими пучками и каким-то средством зафиксировал; они напоминали теперь торчащие вверх гротескные клыки.

“И всё-таки в опасные игры играете, госпожа Аше-Крисс, - пробормотал задумчиво Тодли. - Королева-то не забудет”.

“Что есть жизнь без риска, друг мой сир Эдмунд, - весело вставил Артре. - Думается мне, наша восьминогая подруга в любом случае была б в опасности. Не от королевы, так от короля”.

Он почесал затылок. Рахси за ним внимательно наблюдала. Их взгляды опять встретились; ей нравились его глаза. В обрамлении смешливых морщинок и “вороньих лапок” лежали полные гнева тёмные омуты. Часть её гадала, откуда там этот гнев. Спрашивать напрямую она не собиралась. Слишком хорошо его понимала.

“Убили б вы Тодли, - сказал Артре, - так никаких гарантий, что королева слово своё сдержит, нет. От вас легко было б избавиться. Ваш ход мне понравился потому, что он, во-первых, достойный, а во-вторых, даёт вам время. Она не рискнёт вам отомстить в открытую, пока о вас молва такая ходит. Главное, через плечо не забывайте поглядывать”.

“Достойный? Я променяла честь наёмницы на кусок земли, - сварливо проворчала рахси. - И я до сих пор не понимаю, что мне с ним делать”.

“Так наймите управляющего. Что же до чести… - Артре поморщился. - У калдорцев о ней свои понятия. Сир Эдмунд, небось, презирает вас за то, что вы нарушили условия своего контракта, а?..”

Тодли рассмеялся, потом энергично помотал головой.

“…В Силвэ вас бы поняли. И вообще, хватит напрашиваться”.

Рахси улыбнулась.

“Вы хоть осмотрели всё, что вам досталось? Как там? Долго придётся отстраивать?”

“Есть над чем поработать, - пожала она плечами. - Я мало во всём этом пока понимаю. Южный барбикан надо отстраивать, ров зарос, решётки ржавые. С дон-жоном, - она взвесила слово на языке, словно смакуя его, — вообще не знаю, что делать, я там в коридоры не пролезаю. С людьми проблем будет больше. Я объехала сёла. Восторга у местных не вызвала”.

“Привыкнут, - махнул Артре. - Вы не представляете, что они под лордёнышами местными выносят. Будьте к ним добры, это они оценят. Для большинства из них куда важнее, чтоб лорд не оставлял без хлеба да чтоб дочек не трогал. А уж то, сколько там у лорда ног…”

“Пока не верится. Может, мне стоило вам всё-таки проиграть, сир Тодли”.

“Поверьте, госпожа Аше-Крисс, я бы не принял такой победы”, - серьёзно сказал Тодли.

“Да ладно? От предыдущих соперников приняли, а от неё бы не стали?”

“Не стал бы, - серьёзно кивнул Эдмунд. - Вы тут рассуждаете, сир Артре, и я с вами спорить не буду, но для меня-то всё просто. Она могла меня прибить, но не стала. И, судя по тому, что я слышу, спасла от очень скучной участи”.

Рахси поморщилась.

“Не благодарите. Лучше найдите мне управляющего в Калдоре к концу недели. И уговорите своего отца не держать на меня зла”.

“Займусь сегодня же, - пообещал Эдмунд и поднёс к губам кружку. Рахси и Артре последовали его примеру. Они допили почти одновременно, потом, по калдорскому обычаю, звонко стукнулись опустевшими кружками. — Его Величество меня пока не желает видеть. У меня возникает впечатление, что ему стыдно”.

“Он собирался женить вас на своей дочери, сир Тодли, — сказал Артре. — Не слишком необычно для калдорской знати, но всё равно… кхм. Нелицеприятно. Уверен, ему нравилось быть вашим отцом, пока вы его в этом не подозревали”.

Эдмунд поджал губы и кивнул.

“Вы-то что планируете, сир Артре?” - спросила рахси.

“Я - человек вольный, - сказал тот. - Наведаюсь домой, потрачусь, вернусь сюда, привезу вам сувениров, чтоб вотчину новую обжить вам поскорее. А там глянем. Может, кто-нибудь объявит сбор в поход. Лавинианцы, кажется, опять собираются к Шалдарану. Должен же кто-то бить в поле их лансье. Если и впрямь будут звать на помощь, вам тоже стоит присоединиться”.

Она поджала губы. Артре хмыкнул.

“Но зазывать не буду. Если не Шалдаран, так Артц или Лисс. Лисс точно собирает войско: у них вассал взбунтовался. Я хочу, чтоб обо мне пели песни, восьминогая воительница, а для этого нельзя позволять славе увянуть. Я - всадник, скачущий по следам войны; турниры и празднества приятны, но, в конце концов, живу я не ими. Более того, - его пальцы скребнули по столешнице, - я презираю тех, кто ими живёт”.

Она медленно кивнула. Опять это пламя в глазах, опять этот гнев.

“И вам, Экссе, стоит об этом подумать, потому что настанет день, и королева о вас вспомнит. А не она, так кто-то ещё, кто-то, кто терпеть паучиху в рядах калдорской знати не захочет. Думаю, они и меня, силвета, долго бы терпеть не стали, - погрозил он пальцем воздуху. - Если вы начнёте проигрывать, вам нужен будет план”.

“Не хочу воевать, - сказала она. - Если всё случится так, как вы предсказываете, я просто сбегу. Исчезну. Стану кружевницей. Или сказительницей”.

“Сказительницей! - фыркнул Рыцарь Оливковой Ветви. - Песни должны петь о вас. У вас есть голова на плечах и воинская суровая честь… такая честь, о какой здешним мелким вассалам остаётся только мечтать”.

“Оставьте её… - вставил Эдмунд. - О ней уже слагают песни. Она ведь рахси. Битва при Шаррде? Аланская кампания? Гибель Къеситры? Зачем вы это бередите?”

“Нет, всё в порядке, - помотала рахси головой. Она слабо улыбнулась Тодли, потом уставилась в центр столешницы. - Это красивые песни. Аланская кампания была нашей ошибкой, мы за неё заплатили, это — история. А песни хороши... Но…”

Она замешкалась, подбирая слова. Её настоящее имя так и просилось на язык. Давай, признайся. Давай, скажи, что это ты щеголяла в алом плаще, это тобой аланцы и поныне пугают детей, это ты, словно напуганная девчонка, заставила лучшую из своих соратниц умереть за тебя. Только какой в том толк? Спетые о ней песни превратили её в идею. Дочь Первой Ткачихи Къеситры, завоевательница, триумфатор, бестия из Шаррда, Красный паук; для кого-то — герой, для кого-то — злодейка, для здешних — сказка. А для себя? В отражении в пруду — незнакомка, безликая беглянка, бездомная и бесцельная.

“На насилие должна быть хорошая причина, — медленно проговорила она. — И вообще я хочу строить. Хочу подавать хороший пример. Я просто подумала, и хватит, хватит, сколько можно кровь лить? Ещё и за такие… глупости… кровь у вас не та, сир Тодли, какая чушь!”

Она рассерженно покачала головой. Рыцари внимательно её слушали.

“Ткачихи Къеситры ввязались в чужую войну, пытаясь набить коконы, — продолжила она. — И я ввязалась в чужую драку так же. Как будто ничему не научилась. Вот и всё. Пусть теперь король с королевой думают, что со мной делать”.

Эдмунд кивнул и одним шумным глотком допил пиво. Потом с виноватым видом поднялся на ноги.

“Я ещё раз вас благодарю, — пробормотал он. — Я постараюсь хоть с отцом как-то… ах, Небо, не знаю даже, как. Но постараюсь. Может, он вас оставит законной владелицей. Сказать по правде, мне пора идти”.

Он откланялся и оставил их одних. Когда его шаги затихли вдали, Артре, поболтав пиво в кружке, нарушил тишину:

“Значит, чистый лист? Поверх земельной грамоты, ха?”

“Чистое полотно, — кивнула она. — Новый узелок. Так говорили в Къеситре”.

“Похвально. Удачи вам. И всё-таки позвольте спросить…”

Он выдержал драматичную паузу.

“Почему не проиграть Тодли? Почему не пустить его в это поместье и не убраться подальше от Калдора?”

Рахси хмыкнула.

“Во-первых, титул — какая-то защита от гнева королевы, — сказала она. — Но это не настоящая причина. Я об этом не особо думала”.

“А о чём думали?”

Она допила своё пиво и криво улыбнулась.

“Я не люблю проигрывать. Песен, что ли, не слушали? Мы — народ боевитый”.

Артре заржал. Она перегнулась через стол, схватила его кружку и допила уже чужое пиво.

+7
15:15
466
Замечательный рассказ! bravo
00:47
+1
Спасибо! :)
22:54
+2
По-моему, блестяще написано. Никаких огрех в сюжете не заметила, может, это на мой неискушенный взгляд. Есть пара опечаток тут и там, да и «нелицеприятный» как будто не в том значении, но это прямая речь, так что почему бы и нет?
Экшн очень радует глаз, сцены боя динамичные и сочные (опять же, я не знаток). Мотивы героини понятны, конфликт разрешён очень красиво и правильно. Описанный мир получился глубоким и интересным.
Спасибо!
00:47
+2
Спасибо большое, я рад, что понравилось) У меня очень долго не получалось этот рассказ закончить, и я текущей версией тоже не совсем доволен, но я рад, что читается уже нормально.
19:42
Мне понравилась главгероиня. Она не стандартная как внешне, так и внутренне. И история интересная. При чем зафиналена очень логично и психологично. Ещё понравились всякие «паучиные» словечки, типа «на торговые сети». Мелочь, а приятно. И все остальное тоже добротно.
Единственно, к чему прибралась бы это к боям. Они описываются так же медленно и плавно, как и весь остальной текст, да и порефлексиповать паучиха успевает прям во время боя. А хочется динамики, экспрессии, движения побольше.
Но это так, может я и придираюсь просто) Рассказ очень хороший.
03:04
Спасибо за добрый отзыв. Я рад, что история интересна, и что логика прослеживается. И что героиня вам понравилась — прообраз Ляхасас у меня в голове поселился ещё в 2017 году, но я впервые написал что-то про неё. Где-то лежит недожатый приквел про битву при Шаррде, но это когда-нибудь потом.
Это я ещё порезал рефлексию во время боя, но я сделал себе заметку нещадно пройтись ещё раз, у меня есть тенденция флешбеки и воспоминания тыкать вообще везде.
21:04
Классно написали thumbsup
Загрузка...
Владимир Чернявский