Эртембрáд

18+
Автор:
Vory
Эртембрáд
Аннотация:
Поучительный рассказ о самом главном для самых маленьких.
Текст:

Эртембрáд

Так чего ты хочешь на самом деле, Русский Логос? Что шепчешь из своего вечного зенита?

Порфирий

I

Лена никогда еще не пробовала стричь себе волосы сама. Ровно до этого дня. До этого самого утра, когда она, проведя обычные полтора часа в душе и еще сорок минут перед зеркалом, - и явно неудовлетворенная увиденным, - взяла с полки большие канцелярские ножницы и принялась самозабвенно кромсать свои разбухшие локоны. Если бы кто-то спросил ее тогда: «А зачем, Лена, зачем ты это делаешь?», она бы, конечно, не растерялась и сразу придумала что-нибудь убедительное и логичное. Например, что ей хотелось «подровнять челку» или «убрать секущиеся кончики». Ведь она «давно планировала это сделать, но все искала подходящего момента, чтобы решиться». И вот этот момент настал. Проблема заключалась в том, что любой Ленин ответ был бы ложью. Она и сама толком не понимала, как так получилось. Тем утром ее захлестнул поток удивительных и сладко-пьянящих чувств, из которых главным была все на свете превосходящая самоуверенность. Талант стилиста, парикмахера-виртуоза внезапно ожил в ней, и непреодолимое желание сделать что-нибудь красивое, дерзкое и свое тут же взяло верх. Сначала она, и правда, надеялась срезать «чуть-чуть». Добавить к будущей прическе завершающую деталь. Сделать аккуратный, но резкий «вызов общественному вкусу».

Но в итоге «вызов» у Лены получился не просто неаккуратным, а прямо-таки ужасающим. Пара прядей неточным движением ножниц быстро превратилась в клок мокрых волос размером с ладонь. И это было только начало. Точно во сне, она продолжила срезать и срезать, новыми ошибками перекрывая старые. Периодически она прерывалась на то, чтобы найти перед зеркалом «правильный» ракурс, с которого все бы выглядело как прежде. И конечно, с каждой минутой находить такой ракурс становилось все сложней. До последнего Лена не хотела признавать, что произошла чудовищная ошибка. Скоро ножницы заработали уже как бы сами собой, по одной только инерции ее уязвленного самолюбия. И остановилась она совсем не тогда, когда якобы достигла в своем разрушительном искусстве предела, а когда у нее попросту сдали нервы. Она со злостью бросила ножницы в умывальник и расплакалась.

Такое выдалось для нее утро, действительно непредсказуемое.

Теперь же, глядя на себя и на свою новую «прическу», на все эти разбросанные по полу гадкие волосы, Лена ощущала стыд, страх и вселенскую несправедливость. «В конце концов, - думала она, - не могло же быть так, чтобы все рухнуло из-за этого? Вот этого!» Из-за невинной с ее точки зрения попытки подправить челку. Она же вообще ничем этого не заслужила. В копне ее некогда ухоженных волос, между тем, прослеживалась уже не просто асимметрия, а кричащее безумие, последствия онкологии, ядерная война. Лена и понять толком ничего не успела, как в мгновение ока собственноручно превратила себя в настоящую плешивую ведьму.

За своими всхлипами девушка не заметила, что в ванную несколько раз стучались. В параллельной реальности звучал за дверью голос брата, с которым она делила квартиру, доносились привычные звуки будничного утра. Внешний мир еще чего-то хотел от нее, задавал бессмысленные вопросы, пребывал в полном неведении по поводу случившегося. Привыкшая никогда не проявлять слабость, всегда показательно уверенная в себе, Лена вздрогнула от одной мысли, что сейчас ей предстояло выйти наружу и что-то кому-то объяснять.

Она от всей души выругалась и захлебнулась новой волной рыданий. Спазмы внизу живота, которые преследовали ее еще со вчерашнего вечера, теперь страшно усилились и продолжили накатывать уже сами собой, когда плач утих. Она посмотрела вниз и скривилась. По ногам теплой, противной струйкой стекала кровь. «Только этого сейчас не хватало…» Она сомкнула колени, согнулась от давящей боли и со злости ударила пару раз по столешнице вокруг умывальника. Стала искать тампоны, которые обычно лежали в полке за зеркалом, но, к своему ужасу, обнаружила абсолютно пустую коробку.

Это стало последней каплей.

В маленьком душном мире ее ванной тогда произошел настоящий апокалипсис. Она хотела закричать, но издала только сдавленное, унылое мычание. Все беды, вся коллективная боль мироздания будто обрушилась на нее в тот момент. Она стала уже со всей силы колотить по столешнице, не жалея рук. И только после того, как этот припадок самоубийственного отчаяния поглотил ее всю и словно опустошил, ей немного полегчало.

Затем происходящее резко утратило всякое значение. Кровь, которой всегда было много, а сегодня особенно, уже просочилась на ворсистый коврик под ее ногами, но она даже не попыталась его спасти. На плечах Лены, как уродливые погоны, теперь красовались варварски покромсанные волосы, и когда она увидела их в зеркале, то в истерической насмешке отдала сама себе честь. Лежавшие на дне умывальника ножницы вдруг начали казаться куда большими, чем были на самом деле, – эдаким огромным куском искореженной стали, похожей на затонувший корабль. Она уставилась на ножницы и какое-то время совсем не обращала внимания на то, что дренаж раковины, куда все это время лилась вода, стремительно забивался волосами.

Итог был предсказуем. Вода начала переливаться – и в первую очередь на ярко-трехцветный коврик под умывальником. Одновременно с этим в дверь опять постучали:

- Если ты прям сейчас не скажешь, что случилось, я открою дверь ключом! - Брат вывел Лену из забытия. Она прикрутила воду и впервые заговорила.

— Ты обоссался там что ли уже?! Потерпеть не можешь?

— Лен…

Она поняла, что брат стоит вплотную к двери и пытается опустить ручку.

— Может тебе к врачу надо? Я не знаю… Серьезно. Это вообще ни разу не нормально.

— Тебе щас к врачу надо будет, если ты не свалишь!

— Ты сидишь там больше двух часов. Пятый раз за неделю.

Лена не нашла что ответить. Она все еще стояла над умывальником и опустошенно смотрела, как тот пускал пузыри.

— Это все… не твоего ума дела. Ты понял? Раз сижу, значит так надо.

Она не то, чтобы совсем не любила своего старшего брата. Ей просто никак не удавалось бросить эту привычку, идущую еще с детства, во всем держать его за немощного идиота. Так уж Лена была устроена: в жизни она умела уважать только силу и дерзость. И всех людей на свете она несознательно делила на две касты, на два принципиально разных сословия. Тех, кто эту дерзость и силу мог проявлять, и «конченых терпил». Первые при этом имели полное моральное право распоряжаться судьбой вторых, ибо таков был закон природы.

Как не трудно догадаться, снисходительный ко многим Лениным выходкам брат был давным-давно записан в ту самую касту неприкасаемых. Лена не просто использовала его или иногда издевалась над ним; она считала себя как бы старшей «на самом деле», эдаким полноценным человеком по отношению к несмышленому ребенку, который так и не научился ориентироваться в этой суровой и жестокой жизни. А значит, и годился только для того, чтобы такой, как она, подчиняться. Уж лучше ей, чем кому-то еще. Отсюда, кстати, вытекало еще два обстоятельства. Первое: брат никогда не мог быть прав, даже если оказывался прав на самом деле. (Этого требовала сама логика построения их шаткой семейной иерархии). Второе: Лену страшно раздражало, когда он пытался хоть в чем-то ее критиковать или, не дай бог, проявлять самостоятельность.

Оправдываться перед ним было смерти подобно.

– Так ты выходишь или нет? – кричал он из-за двери.

– Ты че, дебила решил включить?! Я тебе русским языком говорю, если сижу, значит, надо… С балкона поссы пойди или в лифте где-нибудь. В раковину на кухне не вздумай. Я проверю.

Возможно, все началось тогда, когда мама оставила их много лет назад, и они вдвоем попали в один жутко неприветливый интернат. К счастью, это было уже позади.

– Я точно не могу ничем помочь?

Лена схватила намокшую расческу со столешницы и со всей силы зарядила ею в дверь.

Судя по звуку, брат отскочил и замешкался. Вряд ли он ожидал такого.

– Съеду я от тебя, будешь сама тут дрочить. Ясно? Сколько захочешь!

– Это куда ж ты съедешь? – Лена попыталась изобразить презрительный смешок. – С твоей зарплатой съехать можно только на х*й.

Брат замолчал, как всегда осаженный Лениной наглостью.

– Я тут расческу  ищу, мне уходить скоро. Ты  не видела?

– Нет! – огрызнулась Лена, переходя на крик. – Не видела! Разбрасываешь говно везде свое, а я виновата!

Меньше минуты длилась эта вторая неловкая пауза. Лена слышала, что брат не уходил и будто чего-то ждал. Ждала и она, затаив дыхание. Когда без всяких слов за дверью послышались шаги, она выдохнула и, как бы извиняясь, бросила ему напоследок:

— Сложно тебе минут пять подождать, что ли?! Через пять минут выйду!

На этот раз брат ничего не ответил, и Лена опять осталась одна. И кто только дернул ее за язык, ляпнуть это нелепое, про «пять минут»… Она снова посмотрела в зеркало, на свою «прическу», на волосы повсюду и покачала головой. На разбухшем коврике у нее под ногами уже отчетливо виднелись кровавые пятна. Она подумала, что вывести их теперь будет невозможно и придется этот коврик к чёртовой матери выкинуть. Радовало одно – сами лужи на полу пока еще не вытекли за порог. А значит, и судить снаружи о масштабах происходящего по-настоящему было нельзя.

Лена не придумала ничего лучше, как вернуться в ванную и снова стать под душ.

Это принесло ей долгожданное облегчение. Наконец-то она смогла смыть с себя налипшие волосы, всю эту гадость и кровь, и вместе с тем даже немного очиститься внутренне. Стук капель о кафельные стены и банный пар, бьющая по ее плечам и макушке обжигающая теплота, — все это убаюкивало ее, гасило едкую душевную боль. Только здесь Лена чувствовала себя в безопасности. Она почти не отдавала себе отчета в том, насколько странно выглядела со стороны ее незаметно развившаяся болезненная привязанность к душу.

Впервые это произошло с ней случайно. Однажды она засиделась в ванной чуть дольше обычного и так сильно задумалась, что соскользнула в настоящее внутреннее безвременье. Это было неожиданно и приятно. Провалившись в пустоту, Лена как будто не нащупала дна. Все, что она могла тогда понять об этом новом и таинственном месте, там было тепло и спокойно. В миг исчез куда-то и неуклюжий брат, и их раздолбанная квартира, и, в конце концов, весь уродливо-неустроенный мир людей. В темноте была одна только любовь, тихая и безусловная, и Лена ощущала ее всем телом.Но самое главное, за эту любовь ей больше не нужно было ни с кем бороться. Если бы она хотела с чем-то сравнить это свое новое состояние, то сказала бы, что так, вероятно, чувствуют себя младенцы в утробе матери.

Присутствие этой невидимой матери, к слову, тоже ощущалось Леной довольно ясно. Именно оно казалось гарантией ее непоколебимого, младенческого покоя.

Вот и в тот роковой день она зажмурилась и подняла лицо под струю в надежде опять убежать от всего, что сама натворила. Один вдох и один заплаканный выдох, и все снова постепенно остановилось: обещанные «пять минут» стали плавно растягиваться в бесконечность. Тлеющая лучина Лениного сознания, как бы погруженная в этот недавно открытый ею внутренний омут, стала затухать для окружающего мира и вместе с тем начинала освещать измерения такой глубины, что у нее перехватывало дыхание.

Но тут она очнулась от сильного спазма в животе и увидела, что кровь совсем не исчезала в воронке дренажа, ведь тот был напрочь забит волосами. Мутно-оранжевая вода доходила ей теперь почти до колен, но это почему-то уже не смущало. Наклоняться и вытаскивать противные волосы сейчас, на пороге чуда, на пороге настоящего мистического перехода, было явно ниже ее достоинства. Девушка была готова скорее затопить квартиру, чем сделать это.

И она снова зажмурилась. Одновременно с тем прогремел очередной негодующий стук в дверь. Стук этот был особенно громким, но прозвучал как будто в комнате, из которой она поспешила в последний момент убежать. Брат уже ломился в ванную. Но, чем стремительней Лена отдалялась, тем более малозначительной ей казалась вся эта история. В горячих потоках воды вскоре растворились последние посторонние звуки, от которых в пустоте повисло одно лишь глухое, доносящееся как бы из-под земли эхо.

Со второй попытки ей удалось нырнуть в темноту с головой.Сегодня, как и в первый раз, как и всякий раз, утроба безымянной мамы показалась ей необъятным космосом. Космосом, который ждал ее и принимал именно такой, какой она была, ничего не требуя взамен. Лена уже была здесь, примерно час назад этим же утром и искренне обрадовалась возвращению. Это был ее настоящей дом. Сегодня она ощущала чуть более ярко, чем обычно, присутствие рядом с собой множества братьев и сестер. Таких же маленьких и заблудившихся, которые точно так же наслаждались маминой неиссякаемой благодатью. И хотя она за все время так и не встретила никого из них, знание об их присутствии было для нее было прямым и неопровержимым.

Последний стук в дверь и мужской голос, переходящий на крик, донеслись до нее как пробившаяся через океан помех радиопередача. В ответ на это она улыбнулась и беззаботно раскинулась в пустоте.

Тогда она еще не догадывалась, чем должно было обернуться для нее сегодняшнее путешествие. Ведь буквально через несколько минут, если такое понятие как время, было вообще уместно здесь, утроба впервые потревожила ее изнутри.

Это было неслыханно.

Лена даже не успела толком войти во вкус, как следует забыть все то унизительное, что с ней только что произошло. Неожиданно ее рука наткнулась на какую-то твердую и гладкую поверхность, более холодную, чем все вокруг. Она обернулась. В зияющей черноте рядом с ней ни с того ни с сего образовалась стена. Белая и кафельная, точь-в-точь похожая на какую-нибудь типичную стену в ванной, но теперь она была совершенно бесконечной, как бы растянутой во все стороны. От одного ее вида захватывало дух. Неподалеку Лена заметила в стене углубления, вырезанные прямо в кафеле и похожие на ступени: это была настоящая лестница, которая начиналась у ее ног и вела в таинственный мрак наверху.

Она не на шутку испугалась. Все-таки это было первое вторжение в ее интимный мир, вторжение резкое и беззаконное. Она замерла и, так и не осмеливаясь убрать руку от стены, решила просто подождать. Ничьи крики сюда больше не пробивались и какое-то время ничего в целом не происходило. Лена только слушала свое дыхание и ощущала отдаваемый стеной холод. Но затем ее в один миг словно осенило: «А что если… это сама мама решила обратиться ко мне? Но почему сегодня?» Она еще раз внимательно осмотрела лестницу и поняла, что это было приглашение.

Темнота просила ее подняться наверх.

Она несмело ухватилась руками за первые два углубления и подтянулась к стене. Углубления эти оказались скользкими, мокрыми, а еще от них веяло холодом. Лена аккуратно поднялась по нескольким ступеням и сразу удивилась тому, насколько легко давалось ей восхождение. Это можно было сравнить разве что с подъёмом по лестнице в бассейне под водой.

Хотя и никакой воды вокруг, на первый взгляд, не было.

Постепенно она приноровилась и начала перебирать ступеньки руками и ногами чуть ли не в темпе бега – уподобилась крошечному жуку, ползущему по стволу громадного дерева.При этом, даже спустя некоторая время, она не почувствовала усталости - в этом идеальном мире подобные условности были излишни. И только прикосновения скользких, иногда чуть острых, иногда шершавых граней кафеля хоть как-то давали понять, что ее тело по-прежнему принадлежало ей. Ее нечаянный испуг тоже начал плавно сходить на нет и, в конце концов, сменился царившим здесь всюду оглушительным покоем.

Ничто больше не напоминало ей о произошедшей давным-давно позорной катастрофе в ванной.

По ходу подъема Лена несколько раз оборачивалась. Сначала позади нее зияла уже знакомая, непроницаемая темнота, но потом она начала понемногу рассеиваться. То, что ей там открывалось, напоминало очертания обшарпанных стен многоквартирного дома, покрытых глубокими трещинами. На этих стенах вылущивалась краска, местами проглядывала серая поверхность панельных блоков. Стены не просто выступали из темноты сами по себе, но и с каждой дюжиной ступеней, пройденных Леной, как бы приближались к ней. Основание их, как и в случае с бесконечным белым кафелем, терялось в пустоте внизу, и точно так же не была видна их вершина. Лена могла видеть там множество окон - практически во всех из них были выбиты стекла и поломаны рамы, а из зияющих отверстий щерилась как будто бы еще более густая чернота.

Все это, конечно, озадачило и снова насторожило ее, но уже меньше. Про себя она решила впредь доверять безымянной маме во всем, и просто продолжать подъем, пока это будет возможно. Ведь если у всего происходящего и был какой-то смысл, то не ей, ничтожной сошке в этом царстве бесконечно-вечного, следовало о том рассуждать. Удивительно, но как только сама эта мысль возникла у нее в голове, она почувствовала, как расслабляющее, ласковое тепло распространилось по всему ее телу. Значит, это было правильно. Значит, так было надо.

Она стала оглядываться чаще. Все время приближающиеся окна с выбитыми стеклами как будто приглашали заглянуть в себя. Она ускорилась и стала чуть ли не перепрыгивать через несколько ступенек за раз. Она не помнила, сколько продлилась эта странная будто бы погоня, в которой и преследующей, и убегавшей всякий раз оказывалась она сама. Она помнила только, что все это время ей чудом удавалось сохранять невиданное спокойствие и ясность ума. Все это фантасмагорическое безумие происходящее вокруг незаметно стало казаться ей не просто частью какого-то разумного плана, но новой и нормой, чем-то само собой разумеющимся и единственно возможным.

Наконец она почувствовала, что расстояние между стенами стало сужаться стремительно. Ее нежная спина затем коснулась чего-то шершавого и твердого. Она оказалась в буквальном смысле зажата между двух бесконечных плоскостей. Словно этого крохотного жучка, невинно ползущего по стволу дерева, пытались теперь раздавить.

Картина уходящих наверх и примыкавших друг к другу стен, - одна белая, идеально ровная, вторая обветшалая, грубая, готовая как бы вот-вот обрушиться, вызвала у нее множество ассоциаций. От фильмов ужасов, до документального кино про высотные трущобы азиатских мегаполисов. Однако если все это было языком метафор, на котором зачем-то говорила с ней мама, то Лена точно пока не понимала их значения. Как и того, что ей предстояло со всем этим сделать.

Она внимательно осмотрела обшарпанную стену вблизи и не обнаружила в ней, на первый взгляд, ничего выдающегося. Коричневатая краска, панели и даже идущий вниз тонкий кабель, похожий на интернетный. Стена была как бы условной проекцией самой себя в каком-то далеком и явно очень неустроенном мире. Лена подняла голову и обнаружила, что примерно на расстоянии вытянутой руки наверху в ней располагалось какое-то отверстие, чернеющая дыра, точно не бывшая окном.

Прижавшись грудью к кафельным ступеням, она подлезла туда и заглянула внутрь. Эта дыра, которая и в высоту, и в ширину была гораздо больше ее самой, действительно оказалась никаким не окном, а скорее… пробоиной. Как только Лена стала всматриваться в скрывающуюся за ней темноту, темнота магическим образом отступила - примерно так же, как и в случае со всей стеной раньше. Понемногу впереди становились видны таинственные, отмершие внутренности этой странной комнаты.

Это было что-то вроде заброшенного чердака, где однажды, видимо, случился сильный пожар. Пол здесь был устлан пеплом, на нем лежали сваленные кучу обугленные деревяшки. Кое-где в них даже угадывались маленькие дверцы с примитивным узором. Лене потребовалось время, чтобы среди всеобщей неразберихи обнаружить тут очертания столешницы, конфорок газовой плиты, провалившуюся в эту самую столешницу чашу умывальника и даже остатки переломанного, обгоревшего обеденного стола. Это был не чердак, а в прошлом чья-то кухня. Продолжая подмечать вокруг все новые и новые шокирующие детали, Лена поймала себе на одном непривычном чувстве. Она подумала, что в любой другой ситуации, если бы ей показали что-то подобное, она тут же бы впала в истерику, захотела бы убежать и потом еще несколько дней рассказывала всем подряд о пережитом ей ужасе. Но сейчас все было иначе. Эта убежденность - что все, что делала мама было по умолчанию правильно, оказалось сильнее, чем всякий естественный страх и отвращение. Иными словами, Лена испугалась лишь однажды, в самом начале, а сейчас совсем не утратила внутреннего равновесия.

Не ей было судить о тонкостях маминого послания…

Она изогнулась, чтобы уклониться от торчащего из обломков стены кривого куска арматуры, и шагнула внутрь. Покрытый пеплом пол оказался на удивление приятным наощупь - эдакий настоящий песчаный пляж на далеком морском берегу. Лена даже слегка помассировала в нем пальцы на ногах. Такого она точно не ожидала. Как не ожидала и того, что в окружении всей этой гнили, гари и разрухи на душе ее вдруг станет еще теплее и спокойнее. Она точно получила конкретный внутренний ответ, очень похожий на предыдущий – «ты все делаешь правильно». Смотря тогда на чью-то разрушенную кухню, она ощущала удовлетворение, какое редко было доступно ей в прошлой жизни. И хотя она по-прежнему не знала, как себе все это объяснить, к счастью, ни в каких объяснениях она тогда не нуждалась.

Аккуратно переступая через обугленные завалы, она прошла вглубь кухни, к выбитой двери и даже заглянула в коридор. Только сейчас она обратила внимание на одну загадочную и вместе с тем очень важную деталь. Свет. Где располагались источники света, позволявшей ей все это время видеть кафельную лестницу, стену панельного дома, наконец, саму эту кухню в абсолютной темноте? До сих пор пространство как бы само собой расступалось перед ней, позволяя ей видеть только те вещи и только под тем углом, под которым, возможно, их хотела показать сама безымянная мама. Лена подумала об этом ровно потому, что в коридоре впервые забрезжил «настоящий» желтоватый свет.

Нечеткие предметы впереди отбрасывали длинные зловещие тени.

А еще чувство незримого присутствия ее братьев и сестер усилилось теперь многократно. Как будто она все-таки пришла туда, где все они находились. Но и это ее не испугало, а скорее только еще больше заинтересовало. В своем неоправданно веселом настроении она вышла из кухни и пошла к источнику света.Пол в коридоре был все-так же устлан пеплом, а по сторонам ее окружали высокие голые стены без окон, то тут то там явно тронутые огнем. Плафоны на потолке здесь были разбиты, но осколков стекла на полу она почему-то не увидела. Коридор выглядел необычайно длинным. Лена сразу живо представила себе, как какой-то ребенок мог бы спокойно кататься тут на велосипеде. Потом она как бы по инерции додумала и его родителей - улыбчивых, молодых хозяев квартиры с размытыми лицами, которые играли здесь со своим сыном. Но на этом ее мысли почему-то резко обрывались. Ибо стоило ей хотя бы на секунду, хотя бы на малейшее мгновение задаться вопросом, «а что же могло произойти тут на самом деле?», ее необусловленное, искреннее счастье вдруг куда-то пропадало и сменялось почти что физической болью. Это был явно еще один знак от мамы: она вообще не должна была задавать никаких вопросов. И как только Лена осознала это, произнесла эту фразу про себя, скорее как установку, нежели как вывод, все быстро вернулось на круги своя. Недружелюбный пугающий мир снова казаться ей одним сплошным божественным откровением и воплощением бесконечной любви.

Она прошла мимо нескольких закрытых дверей, но не решилась их открыть - не столько потому, что опасалась неизвестности, сколько потому, что ждала некой конкретной внутренней команды к действию. И такая «команда» действительно вскоре поступила. За последней дверью, уже на повороте из покрытого пеплом коридора, Лена впервые услышала звук, выдавший здесь чье-то присутствие. Звук этот раздался резко, и был настолько неуместным, насколько это было в принципе возможно. Кто-то смеялся… заливисто и надрывно. Лена, не думая, распахнула дверь и увидела перед собой ванную комнату с осыпавшимся кафелем, надтреснутое зеркало и расколотый умывальник, а напротив всего этого совершенно голую незнакомую девушку примерно ее возраста с ножницами в руках. Смотря на себя в разбитое зеркало, она оценивала преимущества своей новой прически.

Скорее всего, это именно она ее так развеселила.

Прическа и правда была причудливой - ярко-рыжие волосы девушки напоминали о сказочном Незнайке из детских книг. Разве что сейчас их густая копна изобиловала рваными проплешинами. Их, скорее всего, девушка сама себе и вырезала ножницами. Лена оторопела. Что-то во всей этой картине показалось ей подозрительно знакомым, но она никак не могла вспомнить, что именно. Сейчас перед ней словно предстало ожившее эхо какого-то далекого и напрочь забытого сна.

Незнайка обернулась к Лене и уронила ножницы на пол. Только увидев ее, она перестала смеяться и стала осматривать ее с головы до ног, а когда остановилась на голове, то захохотала даже сильней прежнего. Смех подействовал на Лену странно, очень заразительно. В миг ей все показалось сплошным абсурдом: и сам этот чокнутый погорелый дом, и подъем по кафельной лестница, и рваная прическа Незнайки, и даже длинная струйка слюны, повисшая из ее несколько кривозубого рта. Все это было как будто не взаправду, как будто где-то за углом притаился неизвестный папарацци или просто шутник со скрытой камерой, решивший подстеречь двух девиц в неловкой ситуации. Единственной адекватной реакцией на это мог быть только смех. Девушки еще долго не могли прекратить смеяться и как бы все время друг друга подстегивали.

Когда у Лены начало сводить от смеха живот, - до настоящих спазмов, - она отошла от дверей и оперлась о стену. Коснувшийся ее спины мертвенный холод подействовал на нее успокоительно.

- И… че ты тут делаешь? – Она обратилась к Незнайке. Ее голос раздался глухим эхом в пустом коридоре.

- В смысле? -Ответила Незнайка. Она небрежно вытерла слюну и подняла с пола ножницы. – Я мучу себе приглашение.

- Приглашение?

- Ну… да. – Повторила она, а потом отвернулась к зеркалу и продолжила хаотично срезать себе волосы. В темноте Лена сначала не увидела, что ими был устлан весь пол в ванной.

– Щас, я уже заканчиваю, кстати.

–А приглашение куда? Я ниче не понимаю, честно говоря.

Сильный, но короткий спазм сдавил Лене внутренности.

-Да и я тоже не понимаю. Но это вроде неважно. Важно, чтобы нас просто пустили.

-Куда пустили?

Незнайка тихо выругалась. Она умудрилась то ли срезать что-то не то, то ли порезаться. С раздосадованным видом она еще раз обернулась к Лене.

- На праздник. Там будет очень много народу. Не хочется опозориться. Ты разве… не слышишь?

Лена в недоумении развела руками. Ее быстро начала раздражать манера девочки говорить одними загадками.

- Я слышу что?

- Голоса…- Зеленые, заплаканные глаза Незнайки блеснули в темноте. Она опустила ножницы, выгнула шею и томно повернула голову, будто действительно пыталась уловить какой-то звук.

Лена решила, что имеет дело с сумасшедшей.

- И… что они говорят? Голоса твои?

Тут Незнайка пугающе резко переменилась в лице. Она снова разразилась приступом смеха - резким, грудным, откровенно дьявольским.

  • -Они говорят, что нет ничего скучнее, чем смотреть чужие сны!

Лена открыла рот, но не успела ничего ей толком ответить. Непонятно откуда взявшийся в этом затхлом, богом забытом коридоре порыв пронзительного ветра с грохотом захлопнул дверь в ванную изнутри. Прямо у Лены под носом. А потом все так же мгновенно затихло. Будто и не было никогда этой рыжей взбалмошной девочки, которая кромсала свои волосы и говорила загадками. Лена провела несколько секунд в полном ступоре, прислушиваясь. По ту сторону двери нельзя было различить больше ни единого шороха.

Саму дверь она еще раз открывать не стала.

Эту сумбурная встреча сильно сбила ее с толку. Качаясь, она вышла на середину прохода и крепко схватилась за полысевшую голову. Ей хотелось только немного прийти в себя. Заземлиться. Ей почему-то казалось, что помочь с этим могла только мама – только она могла успокоить ее, указать единственно верный путь. Лена стала просить ее об этом, - прямо вслух, неразборчивым шепотом. Ответ не заставил себя ждать.

Ее внимание неожиданно привлек желтоватый свет, который брезжил все время из-за угла коридора. Его источник был уже довольно близко.И как только Лена всмотрелась в него, почти что непроизвольно, она… на самом деле начала слышать голоса. Они проявились в пустоте постепенно, как если бы кто-то медленно повышал на невидимом огромном магнитофоне громкость. Голоса доносились прямо из-за угла. Их было множество: мужчины и женщины, и, кажется, даже дети, они переговаривались и громко смеялась, перекрикивалась и что-то неразборчиво напевали.

Наконец Лена все поняла. Это были ее братья и сестры, те самые, чье присутствие она ощущала еще с самого начала. Они явно ждали ее, они хотели бы, чтоб она к ним присоединилась. Внезапно, сама встреча с Незнайкой тоже показалась ей куда более осмысленной. Во-первых, выходило, что она тоже была ее сестрой, (а это что-то да меняло), во-вторых, все, то, что она говорила о празднике – конечно у них сегодня был праздник. А что еще, если не праздник, - здесь, рядом с мамой, внутри мамы, которая могла всё и была всем…

На него действительно было важно не опоздать.

Тогда Лена, не смущенная ни своей наготой, ни распухшим от слез лицом, подавляя легкую дрожь в коленках, выпрямилась и уверенно пошла к выходу из коридора.

II

Там ей открылось уже подлинное, нисколько не смущенное даже тенью правдоподобия, безумие.

Это было громадное помещение с высокими потолками похожее на заводской цех или склад. Там было очень людно. Пестрая толпа пляшущих, пьющих, стучащих и хлопающих в ладоши, кричащих людей совокупно принимала участие в чем-то таком, что на самом деле нельзя было описать иначе как праздник. В центре тут водили хоровод вокруг буйно пламенеющего кострища высотой метров в десять. Именно его свет выманил Лену из коридора. Пламя было здесь единственным источником света, оно сильно контрастировало с чернотой заводских окон, за которыми стояла непроницаемая утробная ночь.

Лена ощутила себя на каком-то шабаше. Перемена между почти безлюдным, сумрачным коридором и всей этим показалась ей до того резкой, что она растерялась. Размытые силуэты людей и разбросанный повсюду ржавый металл, смесь запахов пота, мертвечины и перегара, а помимо того, гипнотизирующее пламя вдалеке и ломано-ритмичные звуки музыки — все это ошеломило ее куда сильней, чем даже встреча с Незнайкой. Но тут же внутренний голос поспешил вмешаться и деликатно направил ее. Он попросил ее пройти к костру.

Сглатывая ком в горле, Лена пошла по холодному неровному полу, на котором больше не было пепла. На глаза ей стали попадаться и другие женщины, от совсем юных до мрачных и дряблых старух. И лишь на немногих из них она могла увидеть хотя бы какую-то одежду. Более того, у них у всех была такая же прическа, как у Незнайки, Лена даже придумала ей название, “чахлый сад или ядерная война». Волосы их были точно нарочно искромсаны, чтобы соответствовать духу праздника.

Лена захотела увидеть, что же скрывалось в высоком кострище - ей показалось, что там горели не просто дрова. Она стала пробираться туда, к центру столпотворения. Сначала она прошла через редкую толпу явно растерянных, как бы слонявшихся без дела, уставших от праздника людей. Потом на ее пути выросла целая гора искорёженных железных листов и кусков бетона с торчащими арматурами и просто груд строительного мусора. Все это будто окаймляло собой выход из коридора, и явного прохода нигде не было видно. Она решила лезть напрямик. Мимолетом вспомнила свое детство, как когда-то бродила с другими сиротами по заброшенным стройкам. Сначала это даже наполнило ее энтузиазмом, но довольно быстро она поняла, что пробираться по таким дебрям совсем без обуви было то еще удовольствие.

По пути ее внимание привлекли несколько парней, как бы притаившихся неподалёку. На самом деле это были совсем еще мальчики, - на вид каждому было не больше восемнадцати, может, двадцати лет, - они лежали под завалами строительного мусора на первый взгляд едва живые, но при этом удивительно радостные и счастливые. Один из них, его ноги были придавлены куском бетонной стены, запрокинул голову на пол издавал звуки, говорившие о таком внеземном блаженстве, будто он наблюдал самого Бога. Заплаканный, как и Лена, слезами радости, парень удовлетворенно смотрел наверх, где над ним нависали ржавые перекладины цеховой крыши. Чуть подальше лежал второй, - от него была видна только покрытая цементной пылью голова и вытянутая вверх как флагшток левая рука, - он беспрерывно смеялся, рассказывая другу какие-то похабные анекдоты. Третий из них был самым сосредоточенным и тихим. В районе его правой груди торчала вышедшая насквозь арматура.

Заметив Лену, они втроем прекратили улыбаться и уставились на нее. Казалось, еще никто и никогда не смотрел на нее с таким абсолютным, остекленевшим безразличием. Будто это она уже умерла. Взгляд их влажных, немигающих, блестящих в темноте глаз еще долго не шел у нее из головы. К счастью, они скоро потеряли к ней интерес и вернулись к своим увлекательным, веселым «делам». Они были совершенно не смущены ни ее наготой, ни чем-либо вообще и просто продолжили смеяться и рассказывать анекдоты, как ни в чем не бывало.

Через какое-то время Лена все-таки выбралась из завалов вокруг коридора, сама по колено и по локоть в цементной пыли. Толпа, куда более густая и бесноватая, чем на той стороне, сразу приняла ее в себя и обратила не нее внимание. Какие-то девушки, выныривая из общего потока, никогда не упускали возможности ее как-нибудь коснуться и увлечь за собой. Они точно приглашали ее присоединиться к хороводу вокруг костра, к которому она спешила.

Ощущение шабаша здесь только усилилось. Вдруг трое мужчин постарше в военной форме пробежали мимо нее, гонясь за полуобнаженной девицей. Та игриво пыталась спрятаться от них за одной из колонн цеха. Когда они все вместе исчезли за этой колонной, все как будто затихло. Лена стала судорожно смотреть по сторонам. Она заметила, как кто-то в тельняшке оседлал кучу мусора под чернеющими окнами и выбивал дубиной на обгоревшем металлическом остове бодрый ритм. Кто-то, – и опять в военной форме, - размахивал над толпой причудливым флагом, состоящим из древка швабры и насаженным на нее и облитым красной краской ковриком для ванной.

Это уже в который раз показалось ей поразительно знакомым.

Лена подошла уже достаточно близко к костру и учуяла сладковато-терпкий запах гари, почувствовала вокруг тепло, которое исходило, впрочем, не столько от огня, сколько от многих беспрерывно движущихся тел. Только оказавшись здесь, в этом кипучем эпицентре толпы, она внезапно осознала, что большинство мужчин в принципе тут было одето в военную форму.

Она продолжила двигаться вместе со всеми, пока визгливый подавленный крик, похожий на мычание раненого теленка, не привлек ее внимание. Та самая женщина, которая неуклюже убегала от трех военных и пряталась за колонной, пронеслась через толпу уже в обратном направлении, попутно расталкивая всех на своем пути. Оторвавшись от своих преследователей, она показала им язык. Точнее… хотела его показать. Вместо этого женщина обнажила заполненный кровью уродливый рот, где языка-то как раз и не доставало.

Мурашки пробежали по коже у Лены от такого зрелища. И одновременно волна неизъяснимой радости поднялась внутри нее, как бы в противовес ужасу и надвигающейся панике. И сопротивляться ей было практически невозможно. «Конечно», подумала она, «все это понарошку! Конечно, мама никак не может допустить того, чтобы здесь кто-то страдал. Это просто игра, игра! А она притворялась чудищем, чтобы нас повеселить!» Лена показала на женщину пальцем и засмеялась. Ее смех быстро подхватила толпа, - как если бы каждый чувствовал примерно то же, что и она, и только искал этому давящему сладкому чувству выхода, - и тоже залилась раскатистым хохотом. Женщина от этого застопорилась, и военные без труда настигли ее. Восторженно улюлюкая, они поволокли ее за изодранные волосы в темноту.

Так Лена впервые ощутила свое полное единство с толпой. Со всеми своими братьями и сестрами. Она поняла – именно этого ей так сильно и не хватало. Не просто сейчас, а вообще – целые годы ее тревожной, изолированной, на самом деле довольно серой жизни. Ей не хватало возможности забыть, окончательно забыть себя и стать волной в этом бушующем человеческом океане, которой оказался, на проверку, гораздо больше, чей казался на первый взгляд. Это было новое измерение блаженства, новое откровение мамы: если раньше она только прилагала усилия, чтобы успокоить несчастную перепуганную Лену, то теперь она была готова дать ей столько радости и смысла через этих людей, сколько покорная дочь была вообще способна принять. Сотни рук и ног мелькали вокруг нее, как в ритуальном танце аборигенов, все ликовало и упивалось собой, дышало пускай и неясной, но явно всеобщей и в этой всеобщности значительной целью, в которой каждый мог узнать себя и найти себе место.

Прически местных женщин впервые заставили Лену задуматься - а достаточно ли она вписывалась в их ряды? Ни с того ни с сего ей даже захотелось выйти обратно в коридор и попросить у Незнайки ножницы, чтобы обкорнать себя окончательно и стать как все. Потому что у нее-то на голове, - она была в этом убеждена, - все было в совершенно непозволительном порядке.

Но никуда Лена так и не вышла. Ибо воронка толпы наконец вытолкнула ее в первые ряды, откуда ей открылся прекрасный вид на кострище.

Там она прежде всего увидела глубокую и широкую воронку на полу цеха. Воронка была выдолблена то ли падением чего-то большого и тяжелого, то ли настоящим взрывом. Там происходило нечто достойное кисти самого Босха. Пламя вырывалась высоко над головами сновавших на дне воронки людей, но вовсе не из груды горящих досок или даже строительного мусора, — то была как бы «вкопанная в землю» кабиной, возвышавшаяся как столб, как причудливый иудейский жертвенник, грузовая машина. Ее прямоугольный белый кузов был пробит и расплавлен во многих местах, и в этих пробоинах виднелся огромный металлический цилиндр. Именно из него и исходил вихрящийся огонь. Лена сразу живо себе это вообразила: грузовик как снаряд пробивает крышу цеха, взрывается и горит. Она посмотрела наверх - поперечные перекладины крыши в этом месте были вполне себе целы. Выходит, грузовик сюда как-то «притащили»? Но еще более безумным и невозможным был сам тот хоровод, который водили уже у «подножия» машины среди обломков бетонного пола люди.

Все они были разделены на две группы. Одни, уже хорошо знакомые Лене ребята в военной форме, другие – одетые как попало, мужчины и женщины, причем этих других было значительно больше, чем первых. Перепрыгивая через неровности и трещины в покатом полу, в ритм хлопающих им сверху зрителей, они кружились вокруг грузовика. Кто-то спотыкался и падал, и тогда его быстро поднимали. Лена увидела, что у людей в военной форме, почти у каждого, было в руках оружие.Они направляли и сохраняли хороводный «строй», смеялись громче всех, даже несмотря на наверняка страшную жару, и точно наслаждались вниманием окружающих.

Вскоре Лену опять затянула толпа и грузовик ненадолго потерялся из виду. Среди людей она случайно наткнулась на какую-то рыжеволосую девушку, с особенно искусно искромсанной прической и сразу же позавидовала ей. Позже она узнала в ней Незнайку. И что за совпадение! Лену эта встреча обрадовала и даже возбудила до невозможности. Две девушки, зажатые со всех сторон мужскими телами, от которых так сладко, так многообещающе несло сигаретами, сырой землей и перегаром, вскоре переглянулись и без слов взявшись за руки, стали кружиться вместе в этом бесноватом ритме.

Еще через некоторое время человеческое море опять вынесло их поближе к воронке в первые ряды. Сам хоровод стал ощутимо замедляться. Незнайка почувствовала это первой и чуть осадила Лену. Она отпустила ее руку и, когда толпа вовсе остановилась, принялась хлопать вместе со всеми. Так она подавала новой подруге пример. Они захлопали вместе, - такие ничем не прикрытые, чумазые, плешивые, - и хлопали, хлопали, хлопали, наблюдая, как люди внизу постепенно выбивались из сил от своего карнавального танца в ногу. Но постепенно остановились и они. Постепенно остановилось вообще все. Мама явно приказала всем приготовиться для некого центрального действия, кульминации шоу. На третий, особо громкий и выверено ритмичный хлопок солдаты в яме начали ставить людей на колени. У кого-то не выходило стать ровно и ему заботливо помогали.

Когда все было готово, внизу, откуда не возьмись, появился голый по пояс паренек со связками каких-то белых ленточек в руках. Перепрыгивая с одной выломанной плиты на другую, удивительно ловкий, опасно близкий к раскаленному остову грузовика, он сделал один круг внутри ямы на радость толпе и стал раздавать ленточки тем, кто стоял на коленях.

Лена посмотрела на Незнайку и в момент между хлопками задала ей вопрос:

- Ты знаешь, зачем это все?

- Не-а. Но знаю, что иначе и быть не может.

Сказать, что Лена тоже была потрясена увиденным значило не сказать ничего. В поисках любых объяснений, даже самых абсурдных, она взглянула на Незнайку и с первого раза не поверила своим глазам. Ее новая подруга прямо у всех на виду целовалась с каким-то смуглым бородачом, стоявшим сзади нее и обхватившим ее талию. Она предпочла не замечать всего, что происходило вокруг. После нее Лена обвела взглядом остальных людей на краю воронки. Все они восприняли расстрел очень по-разному. Кто-то, как и Незнайка, его просто игнорировал… и опустевшим взглядом смотрел как бы сквозь тела; кто-то был потрясен до глубины души и, не умея этого скрыть, дрожал и плакал, и хватался за окружающих; кто-то откровенно наслаждался.

Затем Лена посмотрела вниз. Тела гражданских показались ей ненастоящими: какими-то бесформенными, пластмассовыми муляжами.

Дико было осознавать, что вот эти самые люди смеялись и говорили, и кричали что-то друг другу всего минуту назад.

Ситуация, однако, разрешилась быстро и весьма неожиданным образом. Не прошло и пары минут, как под крики толпы, как бы вышедшей из летаргического сна, расстрелянные стали подниматься на ноги один за другим. Это было настоящее чудо.

Услужливые солдаты тут же побросали автоматы и стали помогать встававшим с колен людям. И тут Лену осенило в очередной раз. И как она не догадалась раньше?! Ведь это было… сплошное представление, маскарад. Постановка! И разве вообще могло быть иначе? Как только она поняла это, в ее душе родилось такое ликование, такой необузданный восторг, что она подхватила улюлюканье толпы, замахала руками, стала прихлопывать и танцевать и чуть сама не полетела вниз воронки. Ей показалось, что в этот кульминационный момент даже пламя наверху полыхнуло еще сильней.

Недавно расстрелянные мужчины и женщины тоже начали махать руками и кричать толпе. Торжество было на их измазанных сажей лицах, торжество и слепая радость. Когда Лена пришла в себя, она заметила, что что-то в их криках ее все же настораживало. Она не сразу осознала, в чем дело… Ведь эти взрослые люди, открывая рты, даже не кричали вовсе, а пронзительно и громко рыдали как новорожденные младенцы. Их плач никак не соответствовал выражению их лиц, и оттого был еще более зловещ и душераздирающ.

Ошарашенная во второй раз Лена решила сама последовать примеру Незнайки и постаралась изо всех сил этого не замечать.

Вдруг один из солдат пустил длинную автоматную очередь в крышу цеха. Его примеру последовали другие, и вскоре все утонуло в триумфальных военных салютах. В тот же момент Лена почувствовала, что за нее кто-то крепко схватился. Это была Незнайка. Девушка стояла на четвереньках и прямо на грязном бетонном полу, свободной ладонью опираясь о край воронки, с наслаждением отдавалась своему ухажеру. Хлопающие и визжащие люди не обращали на нее внимания. Скорее всего, она была среди них такая не одна. Как бы захмелевшую от всего увиденного и пережитого Лену это уже почти не смутила. Она только улыбнулась в ответ на томный, дергающийся взгляд подруги. Ее тело все больше опиралось на нее, отчего Лене с трудом удавалось устоять на ногах.

Но руку ее она все-таки пока не отпускала.

На секунду ей показалось, что мужчины обошли ее стороной только потому что ее прическа была недостаточно хороша.

Краем глаза Лена заметила, что один из недавно расстрелянных снова повалился на землю. Это произошло как бы случайно. Мужчина в затасканной рабочей одежде стоял себе и стоял, а потом резко упал, но не оттого, что ему пустили еще одну пулю в затылок, а оттого, что он на самом деле оказался настоящим манекеном, отлитым из бледно-желтой пластмассы. Упав на сравнительно ровную поверхность, он подскочил так, словно был абсолютно полый внутри. Подоспевшие солдаты попытались оперативно поставить его на ноги, но не смогли – тело манекена оказалось неподатливым и просто отказывалось теперь стоять ровно. В конце концов они решили вытащить его из воронки и стали карабкаться вместе с ним наверх. Все это происходило так быстро и в общей суматохе незаметно, что не вызвало никакой реакции публики. В радостном полубреду Лена лишь на несколько секунд задумалась, как вообще мог этот манекен вести себя так живо и натурально всего пару минут назад, и в тот же момент ее живот сдавила недвусмысленная судорога.

И она опять обо всем забыла.

Через какое-то время бушующая толпа вынудила солдат и гражданских на дне воронки продолжать водить хоровод. Опять начали хлопать. Детские крики при этом постепенно умолкли. Вполне реальные, а никакие не пластмассовые люди, чьи руки были все еще завязаны, пустились в свой прежний диковинный танец, который состоял в ритмичном перепрыгивании с одной широко расставленной ноги на другую. Вместе с военными они исполняли его удивительно слаженно.

А еще на их затылках виднелись окровавленные дырки от пуль.

В какой-то момент Лена увидела, что у одного из солдат загорелась форма. Это было теперь почти ожидаемо. Не обращая внимания на огонь, смельчак просто продолжил самоотверженно танцевать. Лена хорошо запомнила его лицо - раскрасневшееся, курносое, с чуть испуганными глазами и неестественно широко открытым ртом, - как бы замершее в немом крике. Огонь быстро охватил все его тело, после чего он скрылся за кузовом грузовика и больше не появлялся.

Почти одновременно с тем Незнайка больно укусила Лену за предплечье в порыве страсти. В ответ она взвизгнула и наконец отбросила ее от себя — это было уже слишком. Тогда Незнайка повалилась животом на пол, и в тот же миг ее тоненькую фигуру будто поглотило жирное, грязное, содрогающееся тело бородача. Лена отступила от нее. Она уже не знала за кем ей следить. Какое-то время она то пыталась разглядеть, что все-таки случилось с бедным солдатом, то опускала глаза на подругу и всякий раз непроизвольно и глуповато улыбалась. Постепенно ее опять вытолкнуло назад бушующим людским потоком, и она окончательно потеряла из виду обоих.

Череда этих судорожно сменявших друг друга событий совсем не давала ей продохнуть, не давала никак толком осмыслить происходящее. Снова оказавшись зажатой среди сотен полуголых тел, Лена еще раз и вполне недвусмысленно ощутила, что у толпы не было и не могло быть сознания в привычном человеческом смысле, - одна только стихийная, слепая сила управляла ею. Подчиненная этой силе, как лист на ветру, как морской камешек, гонимый к берегу непреодолимым напором волны, она двигалась снова, не принадлежа самой себе, как и каждый, кто ее окружал. Все вокруг визжало, бесновалось и молило то о пощаде, то о пробуждении, то о еще большем религиозном экстазе, и не было этому исходу всеобщего безумия ни конца, ни края.

Что-то новое вместе с тем уже зарождалось в одном из дальних углов цеха. Словно очередной акт спектакля, следующий за расстрелом и оживлением пленных, уже не мог заставлять себя ждать. На секунду вынырнув из толпы, Лена посмотрела туда, где, как ей показалось, происходило это новое.

Из темноты колонн там напротив чернеющих узких окон начало постепенно возвышаться, а затем двигаться поверх голов к костру что-то совершенно необычное. Издалека эта конструкция напоминала Лене то громадную старинную пушку с поднятым вверх стволом, то какую-то осадную машину, какие она видела только в кино, то причудливую передвижную вышку для ныряния, где опорой служил продолговатый и плохо различимый кусок камня. Это последнее и самое бессмысленное сравнение, оказалось, к удивлению Лены, самым правильным. Когда конструкцию на четырех массивных колесах, снятых с какого-то грузовика, подкатили к краю воронки, толпа опять остановилась, и она смогла разглядеть ее детальнее. «Куском камня» оказалась целая статуя неизвестного мужчины в плаще с вытянутой вперед рукой. Неизвестной она была потому, что голова у нее отсутствовала. С помощью деревянных подпорок статуя удерживалась в ровном вертикальном положении, а над ее вытянутой рукой неизвестный гений умудрился закрепить пару деревянных поддонов. Такие поддоны Лена могла видеть разве что на стихийном рынке у себя в провинции. От этих поддонов до дна тележки свисала хлипкая веревочная лестница.

Эта чудна́я в своей нескладности и в то же время откровенно пугающая конструкция не остановилась на месте у края воронки, а стала все время откатываться - то чуть вперед, то чуть назад. Лена решила, что у тележки просто не было тормозов. Продираясь через толпу, она подобралась к ней поближе. Никогда она не видела ничего подобного вблизи. Шестеро или семеро забористо матерящихся солдат, а с ними несколько людей в неизвестной ей форме удерживали тележку на толстых канатах и при этом никак не могли с нею совладать. Они дергали ее вразнобой и каждый в свою сторону, из-за чего конструкция никак не могла устоять на месте.

И тут кому-то в голову пришла оригинальная идея, как оказалось, единственно способная исправить ситуацию. В толпе нашелся тот самый пластмассовый манекен, поднятый со дня воронки, и до этого предусмотрительно застреленный в затылок.

Манекен положили у одного из передних колес тележки и совместными усилиями подперли им всю конструкцию.

Когда с приготовлениями было покончено, представление началось незамедлительно. Под возобновившиеся улюлюканья толпы один из мужчин в полицейской форме взобрался сначала на тележку, потом на поддоны по хлипкой веревочной лестнице. Так он оказался примерно на одном уровне или даже выше бьющего из кузова грузовика пламени. Он прикрылся рукой от жара и окинул внимательным взглядом толпу. Лена и сама тогда посмотрела ему в глаза. Они  показались ей еще менее живыми и человеческими, чем выпученные в неорганическом ужасе глаза манекена внизу. Что-то было в этом мужчине, несмотря на его молодой возраст, уже отжившее и зачерствелое. Словно он потерял нечто самое ценное, что только могло быть в его короткой и горестной жизни, и затем принял сознательное решение этого никогда больше не искать.

Он отошел нетвердым шагом по трясущимся поддонам назад и со всей силы швырнул фуражку с кокардой в огонь. Это вызвало бурю одобрения у толпы. Даже гражданские с солдатами, наконец, прекратили водить хоровод и собрались внизу вокруг него. Он расстегнул рубашку, взял низкий старт и с пронзительным, хрипящим криком «За нас, за вас, и за спецназ, мать вашу!» ринулся, чуть не повалившись с поддона, в огонь.

Его трюк был исполнен точно.Языки пламени поглотили несчастного, и больше он не издал не звука. Не было слышно даже, как его тело провалилось внутрь грузовика. Он просто исчез. И этим самым исчезновением, спустя несколько мгновений тишины, вызвал у толпы волну радостного рева, которая сотрясла стены цеха.

За этим штабным офицером неведомых войск последовали другие люди. Сперва, конечно, военные, которые раскачивали тачанку. Пытаясь перещеголять друг друга в ловкости и артистичности, они один за другим взбирались на поддоны и прыгали в огонь. Кто-то делал это, сжавшись в клубок, кто-то, раскинув руки в стороны, кувырком назад и кувырком вперед, боком и лицом вниз. Кто-то и вовсе  без энтузиазма, просто падал в огонь с таким лицом будто это была для него сплошная рутина. Пламя поглощало безумцев при этом одинаково  безжалостно. И каждый раз это вызывало бурю радостных восклицаний у толпы.

Лена, как обычно, не могла объяснить своих чувств, но знала, что происходящее ей нравится. Ее забавляли и пируэты нырявших, и накал страстей перед самым прыжком, и искры, летевшие во все стороны от огня, и крики толпы. Она точно вернулась в детство, когда родители впервые привели ее в луна-парк. Когда с вышки начали прыгать вообще все подряд, она и сама ринулась туда и уже встала в шумную очередь, но потом в какой-то момент почувствовала, что у нее не хватит духу, и отошла в сторону. Смельчаки, однако, вызывали у нее искреннее восхищение.

 Когда она кричала вместе со всеми, ей казалось, что через этот крик она и сама причащалась их веселой и самоотверженной решимости. Вскоре люди стали драться за право первым залезть по лестнице. Началась неразбериха. Появилась та самая женщина с окровавленным ртом без языка, но, не успела она залезть на поддон, как ее сорвали оттуда, бросили на пол и, кажется, затоптали. Мужчины покрепче, в основном военные, теперь стали взбираться по хлипкой веревочной лестнице одновременно втроем и вчетвером и нырять с вышки скопом, безо всякой акробатики, просто сваливаясь и сваливая друг друга с поддонов.

Лена смотрела на все это, не в силах сдержать чувств. Каждый прыжок, каждого человека отзывался в ее сердце таким теплом и восторгом, что она в какой-то момент заплакала от счастья. Чьи-то грубые, чужие руки наконец-то облюбовали ее талию, и, бесцеремонно сомкнувшись в районе живота, уже повалили ее на бетонный пол. Она даже не видела лица этого человека. Да это, по большому счету, и не играло роли. Она сама в те минуты не принадлежала себе. Она была лишь искрой, пламенем, хрипящем воплем, воплощенным восторгом, вселенской любовью безымянной мамы, которая каждую секунду поглощала и растворяла в себе всех, кто осмелился отдаться ей и навсегда остался героем.

Руки с силой вдавили ее лицо в пол, и в щеку ей врезались мелкие осколки стекла. Но она почти не почувствовала боли. Это ее только подзадорило. Она уже и забыла, когда настолько искренне наслаждалась чем-либо вообще. Единственное, что ее смущало, вышку больше было не видно. Хотя у нее и оставалось главное - то висящее в воздухе и пропитавшее все вокруг эхо  схлопывания чей-то жизни. Лена слушала его вместе с дыханием навалившегося на нее незнакомца.

Она не видела, что случилось с вышкой, когда поток желающих прыгнуть в огонь стал уж слишком большим. Лестница в какой-то момент оборвалась, обрушилась и рука статуи вместе с поддонами. Это добило всех, кто уже лежал стонущей горой из человеческих тел внутри тележки. Наконец раздавили и переехали многострадальный манекен, и безголовая, теперь уже безрукая статуя со страшным грохотом покатилась в воронку и протаранила грузовик, перехватив пламя на деревянные части своей конструкции.

Все это было воспринято толпой скорее как ожидаемая, а значит почти неудивительная развязка. Несколько женщин завизжали от неожиданности, люди внизу воронки расступились от несущейся на них тележки, но на этом все. Никто даже не пытался вытянуть вышку обратно или как-то ее восстановить. Толпа, как бы оглушенная необратимостью произошедшего, затихла. Липкий от пота незнакомец, в конце концов удовлетворил себя, потом оставил Лену и растворился в волнующейся толпе так же резко, как и появился. Источник радости, наполнявший все вокруг смыслом, стал постепенно схлопываться в ее груди. Она с сиюминутной горечью вдруг осознала себя просто лежащей нагишом на грязном полу с нестерпимо жгучей болью в щеке и между ног. Она так и не увидела лица того, кто ею воспользовался. Скорее всего, он был просто одним из них, - сотен этих безликих военных, затянутых в водоворот насилия, которые сновали вокруг и смотрели на нее уже с куда меньшим интересом, чем раньше.

Ее недолгое отрезвление было болезненным. Она поднялась, глянула на горящую тележку и переломанную статую, снующих вокруг людей и прерывисто, всхлипывая вздохнула. Все ее тело теперь было покрыто серой бетонной крошкой. Как могла она отряхнулась и прокашлялась. Из ее щеки капала кровь, и когда она коснулась ее рукой, на ее ладони остались крошечные осколки стекла. Она сразу поняла, что останется шрам и что шрам этот навсегда. Позже она увидела Незнайку. Девушку волокли по полу как безжизненный мешок, и на ее ногах угадывалась размазанная в пыли кровь. Лена в недоумении зашевелила губами, точно пытаясь припомнить ускользающее слово. Кровь на ногах подруги напомнила ей о чем-то страшно важном и неприятном, но она, как обычно, не могла понять, о чем именно. Она проводила Незнайку взглядом, а потом повернулась обратно к кострищу. Люди на краю воронки в смятении ходили вокруг того места, откуда свалилась тележка, и, судя по всему, о чем-то спорили. Возвращаться туда Лене больше не хотелось.

Она снова дотронулась до кровоточащей ссадины на щеке и чуть слышно ойкнула. Стекла было куда больше, чем можно было подумать, и некоторые осколки застряли в коже. Кровь вдруг прилила к ее вискам. Она не на шутку испугалась, - шрамов, нагноения, того, что она чем-нибудь заразится, - но в последний момент совладала с собой и не стала никак своего страха проявлять. Она вдруг почувствовала, что привлекать внимание в этой толпе было небезопасно. Внезапно ее поразило то, чего она почему-то в упор не замечала раньше, - до чего же уродливыми и недружелюбными были все люди вокруг нее, а в особенности солдаты. Почти от каждого из них веяло ненавистью и безумием. Пару раз кто-то из них пытался схватить ее за руку и показал на нее пальцем. Прикрывая одной рукой щеку, а другой пах, она поспешила выйти из плотной толпы вокруг воронки.

Позже на нее снова повеяло колючим холодом, как и перед дверью в туалет Незнайки. Это произошло так же резко, но на этот раз откуда-то сверху и слева. Она остановилась и встала на носочки и попыталась разглядеть за головами людей, откуда дул этот ветер. В левой дальней части цеха она наша темное, квадратное отверстие. Что-то вроде ворот или двери. И как только Лена увидела их, она сразу ощутила внизу живота сильно тянущую, чуть щекочущую колику.

Она поняла, что теперь ей нужно было именно туда.

Она пошла по направлению к воротам, туманно представляя себе, что и как она будет делать дальше. Если ей и хотелось чего-нибудь в те минуты, то это даже не попасть в теплое и безопасное место или даже вытащить остатки стекла из изуродованной щеки… Прежде всего ей хотелось снова услышать в себе голос мамы, так внезапно ее покинувший; голос, с присутствием которого все происходящее только и имело какой-то смысл. Люди в толпе постоянно ее отпихивали, пару раз снова схватили за руку и показали пальцем на ее щеку. Но Лена старалась не обращать на них внимания. Она то и дело еще поглядывала поверх голов, но никак не могла разобрать в деталях, что же эти двери из себя представляли. Цех как будто все время удлинялся под ее ногами, и намеченный путь, по ощущениям, не должен был закончиться никогда.

Но в какой-то момент она все-таки вышла и толпы и увидела то, что должна была увидеть, и тогда осознала уже окончательно ясно и безоговорочно: именно ради этого, а не ради массовой оргии или встречи с Незнайкой или даже прыжков в огонь мама и привела ее сюда.

То были громадные, высотой примерно в три или четыре человеческих роста, золотые ворота, распахнутые настежь вовнутрь. За ними виднелся высокий прямоугольный проход и каменная лестница с красным ковром, ведущая в его сумрачные глубины.

Это был дом дорогой мамы. В этом не могло быть теперь никаких сомнений. Стоило Лене вглядеться туда, в ту влекущую ее, тревожно подсвеченную чем-то желтоватым темноту, как печаль и тревога снова покинули ее, и в сердце пришел долгожданный покой и чувство полной осмысленности происходящего.

Помимо прочего она увидела возле ворот и такую картину. Две большие кучи самого разного бытового барахла: телевизоры и микроволновки, беспорядочно сваленная одежда, клавиатуры и лампы, разные вывороченные шкафы, комоды и даже шкатулки с блестящими драгоценностями. Вокруг этих куч, как и прежде, суетились люди. Одни из них были уже знакомы Лене, - солдаты и гражданские, а еще девушки с карнавальными прическами. Они все время пребывали из темных углов цеха и складывали или сваливали поодиночке или иногда вдвоем или даже втроем все новую и новую утварь по обе стороны куч, а потом куда-то исчезали – почти так же незаметно, как и появлялись. Но помимо них в этих кучах активно рылись незнакомые Лене старики и старухи, все как один полностью обнаженные, обвисшие и ожидаемо отвратительные на вид. Они что-то упорно искали повсюду и, не обращая внимания ни на молодежь, ни, как правило, друг на друга, разбрасывали утварь во все стороны и иногда просто ломали ее об пол. Лена не могла не поразиться тому, с какой резвостью, с какой цепкой, самоуверенной наглостью, эти чахлые полутрупы орудовали иногда совершенно неподъемными для них вещами. Что конкретно они искали, она понять так и сумела, даже когда сама проходила между куч барахла, и однажды чуть не попала под летящий в нее поломанный стул. Странно было и то, что все, кто приносил сюда эти скромные по большей части сокровища, не обращали на стариков никакого внимания. Словно так и было задумано. Словно от того, что одни все время рылись, а вторые продолжали приносить, зависела какая-то вселенская гармония, установленный свыше негласный и единственно возможный общественный порядок, нарушить который было не только невозможно, но и немыслимо. Когда что-нибудь особенно тяжелое прилетало в голову одному из солдат, товарищи просто молча поднимали и утаскивали его стонущего от боли в темноту цеха.

Лена в очередной раз дала себе обет не задавать лишних вопросов. Если того хотела мама, значит так было надо, а она, в силу ограниченности своего ума, была, пожалуй, просто не способна понять ее замысла. По крайней мере пока. Скоро она ступила на красный ковер и только укрепилась в своем смирении. Все внутри нее снова сжалось и затрепетало! Даже боль между ног и в щеке сменилась теплой, почти что приятной пульсацией. Глядя вперед, в ту лишь слегка освещенную желтоватым светом вышину, Лена чувствовала, что там находился смысл всей ее жизни.

Она стала подниматься.

III

Вокруг нее на ступенях, как выяснилось, расположилось еще больше мерзких стариков. Они сидели и полулежали на свалявшемся, почерневшим от сотен грязных следов ковре и, как в хмельном тумане, не говорили даже, но протяжно мычали. Своим мычанием они передавали будто всего одну эмоцию – тяжелого, плотского и совершенно нескончаемого наслаждения.

Лена на ходу украдкой посмотрела в глаза одному из них. Это был особенно жирный, смуглый, похожий на настоящего борова мужичок. В перерывах между мычанием он что-то беззвучно бормотал. Вдруг Лену пробрала дрожь. Она поняла, что глаза его были совсем не человеческими, но действительно похожими на коровьи, - полностью черными и с неестественно длинными ресницами.

Точно такие же глаза были практически у всех здешних стариков.

Теперь Лена стала постоянно оглядываться по сторонам. Прямоугольный проход, в который она попала, оказался несоизмеримо больше внутри, чем казалось снаружи. Его гладкие, каменные стены уходили в головокружительную темную высоту. Тот самый желтоватый свет, разливавшийся вокруг, исходил от громадных, вероятно, латунных чаш, расставленных через каждые несколько метров вдалеке у самых стен. В этих чашах что-то горело. И сначала Лена не видела, что именно. Но стоило ей подняться повыше, и она смогла различить там пылающие обломки каких-то легковых и грузовых, смятых и раздробленных, а еще остатки диковинной военной техники почти как в кино.

Отгоняя от себя рой назойливых, крамольных мыслей, она продолжила путь наверх и по возможности стала обходить стонущих стариков насколько это было возможно. Те пока что не проявляли к ней излишнего интереса, лишь иногда обращая к ней свои одурманенные лица и быстро тут же их опуская.В отличии от солдат внизу они ни разу не показали на нее пальцем и не попытались схватить.

Однако добраться до жилища дорогой мамы без приключений Лене было не суждено. Уже поднявшись прилично наверх, она услышала, как в створе ворот внизу началась возня. Какая-то женщина в годах с отвратительной несимметричной грудью и пышной, пошлой, видимой издалека красной завивкой, ворвалась внутрь и побежала вверх по лестнице, постоянно ударяясь о безропотные тела себе подобных. Одно отличало ее от остальных. Она была просто увешана золотом. Когда старуха поднялась повыше, Лена увидела, что она сжимала в руках увесистый блестящий крест и икону, а на ее шее, в ее спутанных волосах и на обрюзгших руках блестело в сновидческом полумраке просто неимоверное количество брошей, цепочек, кулонов и, в целом, самых разнообразных украшений, какие только можно было себе представить. Все ее пальцы на обеих ладонях были раздуты от непомерного количества драгоценных колец. Лена смогла рассмотреть их вполне детально, когда старуха пробегала мимо нее и чуть с ней не столкнулась. Она затем побежала дальше, не останавливаясь и разбрасывая все свое богатство вокруг без меры. И тут же малоподвижные, сонные туши на ступенях постепенно оживали и начинали рыться в складках ковра в поисках упавших брошек и колец.

Это произвело на Лену двоякое впечатление. С одной стороны, старуха явно вызывала в ней омерзение, с другой, разлившееся по ее телу блаженство до того смягчало весь негатив, что она чуть ли не засмеялась от нелепости произошедшего.

Когда старуха скрылась из виду, за ней последовало снизу еще несколько ошалелых мужчин в годах с воловьими глазами. И все они тоже были обвешаны золотом, найденным ими (это стало уже очевидно) в куче хлама внизу. Они ворвались в створ ворот как в белой горячке, в агрессивном животном бреду. Отвечая членораздельным, но однообразным матом на мычание остальных, они тоже, что было сил, рванули наверх.

Лена теперь аккуратно пропустила их вперед. Она внимательно, хотя и несколько отстраненно пронаблюдала, как одно упавшее после них ожерелье подобрал еще один смуглый, выползший из кучи спящих тел боров и стал любоваться им как восхищенный ребенок. Почувствовав на себе Ленин взгляд, он совершенно внезапно обрел дар речи и при этом выдал фразу, которая совсем сбила ее с толку:

- Стой и смотри на меня, мальчик… Стой и смотри, я сказал! Возьми стекляшку, если тебе надо, хотя я знаю, что тебе не надо. Я тебе просто так отдам. Возьми!

И хотя Лена на самом деле не имела ни малейшего желания принимать что-либо из рук этого похабного чудища, она все-таки приблизилась к нему и даже слегка протянула руку.

Старик отреагировал на это довольно резко. Он наотмашь ударил ее свободой рукой, зарычал как дикий зверь, прижал ожерелье к женоподобной груди и поспешил уползти как можно дальше и спрятаться за горой тел.

Лена только покрутила головой. Бросив презрительный взгляд, она оставила борова в покое. Какое-то ожерелье, пусть и наверняка страшно дорогое и, возможно, даже желанное в ее прошлой нереальной жизни, теперь действительно мало ее интересовало, когда впереди маячила перспектива встречи с дорогой мамой.

Она поднялась еще на несколько ступеней. Оттуда она уже могла слышать звуки неразборчивой речи и стонов с самого верха. От предвкушения у нее вдруг страшно забилось сердце; она стала натурально задыхаться и, казалось, была на грани обморока. Она не добежала до верхней площадки буквально пару дюжин ступеней, как тут опять случилось нечто, что заставило ее остановиться.

Внизу началась очередная возня. Пара солдат стала затаскивать по ступеням наверх какую-то измазанную в пыли рыжеволосую женщину. Лена не сразу узнала в ней Незнайку. И именно из желания понять, она ли это была, ей и пришлось задержаться. Женщину тащили за ноги головой вниз, лицом прямо по ступеням, как натуральный кусок мяса. Когда солдаты подобрались поближе, и она все-таки узнала в ней свою подругу, по форме бедер и оттенку волос, ей показалось, что она была уже не с ними. Ее голова как мячик скакала по ступеням, размазывая кровь по ковру.

Лена услышала, как солдаты переговаривались:

- Я ж тебе раньше еще говорил, что надо перевернуть!

- Нахуя?

- Ты че, правда не замечаешь?

- Чего?

- Сиськи, Саня. Сиськи мешают.

- Слышишь…. Я не хочу на ее ебальник смотреть. Так дотащим. Тут тех ступенек осталось - хуй да нихуя.

Солдаты при этом были необычайно бодры и поглощены своим делом. Вскоре они поравнялись с Леной, а затем и вырвались вперед.

- А ты давай лучше спой! Ну, как ты умеешь.

- Спеть?

- Конечно. – Задыхаясь от усталости, говорил тот солдат, который поднимался справа. – Вон ту. Которую ты еще в казарме лабал. Патриотичную.

- А… патриотичную.

- Ну да.

Лена уже провожала их глазами и тут действительно услышала, как солдат, который шел слева и, видимо, еще не выбился из сил, протяжно запел:

«Ра-а-азгибает спину мой былинный народ…

Раздвига-а-ает стены наша гневная мо-о-ощь…

Солнышко зовет нас за собой в поход…

На гибельную стужу, на кромешную но-о-очь…»

Потом они скрылись из виду, и продолжения их песни, как и любого живого звука от Незнайки она так и не услышала.

Наконец она опомнилась и решила сама совершить последний рывок. Так Лена забралась на вершину лестницы следом за ними.

Наверху ее ждала длинная, хорошо освещенная зала со скругленным потолком, который как бы плавно спускался на приемлемый уровень из своих мрачных высот. Зала напоминала заброшенную станцию метро, только без железнодорожных путей. Там было очень людно и грязно. Оскотинившиеся старики устроили на блестящем гранитном полу настоящий притон: они сидели в собственных испражнениях и разбросанном повсюду золоте, среди каких-то вспоротых мешков с песком и размазанной по полу крови. Валялись тут также и кипы чьей-то одежды и даже кости. Мимо всего этого солдаты чуть дальше продолжали тащить Незнайку по красному ковру. Однако куда ужаснее и вместе с тем величественнее всего было то, что расположилось прямо по центру этой картины. Тогда рассудок Лены на самом деле помутился. Ибо то, что она увидела, находилось за пределами ее мира, за пределами нормального и человеческого вообще.

Это была исполинских размеров двухголовая птица. Она возвышалась у дальней стены залы и почти упиралась одной из своих голов в потолок. Судя по форме обоих ее клювов, птица это была хищная. Она напомнила Лене одновременно ястреба и сапсана, сокола и беркута, экзотического грифа и кречета, словом, всех известных и совсем неизвестных ей хищных птиц, но при этом ни одну из них до конца. Существо сидело, раздвинув свои ощипанные крылья, в столь же огромном, как и она сама, неряшливом гнезде. И на первый взгляд, гнездо это было сделано то ли из терновника, то ли из настоящей колючей проволоки.

Сказать, что подлинный облик мамы превзошел все Ленины ожидания, значило не сказать ничего.

В один момент все люди вокруг, их омерзительная суета, непостижимая громадность залы, прошлая жизнь, и даже боль между ног и на щеке — все стало для Лены ненастоящим, растворилось по законам сна мгновенно и навсегда. Сейчас в центре мироздания осталась только она, только она одна...

Мама! Дорогая и единственная мамочка, которой Лене так сильно недоставало. Большую часть ее короткой и полной напряжённого отчаяния жизни. После того, как мама покинула их с братом, она стала искать ее и не прекращала этот поиск ни на день. О, как любила Лена выдумывать про мамину жизнь разные небылицы! И больнее всего ей было, когда она начинала понимать, что в них не верил никто, включая и самого брата. Мама представала в ее рассказах то грозной и решительной, - временами даже безжалостной, - то самой милосердной и кроткой женщиной на Земле. Мама учила ее тому, что все люди равны. А еще, что они постоянно врут. И поэтому врать научиться надо и самой Лене. Но самое главное, - мама для нее навсегда осталась тесно связана со временем, когда ее собственная жизнь имела смысл. Это был смысл беззаботной юности, смысл, таящийся за каждым углом ее родного, поросшего ковылем двора, растворенный в прозрачном небе апрельского утра, записанный мелким текстом на измазанной мелом школьной доске. Смысл, который после ухода мамы, - так уж совпало, - Лена не испытывала как внутреннее переживание больше никогда. До этого самого утра.До этого самого исторического дня.

Конечно, Лена скучала по маме и даже спустя столько лет верила, что та никак не могла исчезнуть насовсем. Как стало ясно теперь, она никуда и не исчезала. Она просто нашла себе место здесь.

Ее глаза вдруг наполнились слезами. Это были слезы радости, слезы долго-долго сидящего внутри одиночества, которому наконец-то пришел конец.

Как и подобало маме, она звала Лену. Еле слышно шептала ей на ухо что-то неразборчивое, но при этом такое родное и знакомое, что в сердце ее тотчас рождалась светлая тоска и ностальгия. Ностальгия не по чему-то конкретному, но по всей ее жизни вообще. По каждой прожитой минуте. И это томительное чувство буквально распирало Лену изнутри.

Птица при этом все еще находилась метрах в ста и пока свою дочь не замечала. Когда Лена смотрела на нее, у нее непроизвольно начинали дрожать коленки и ей инстинктивно хотелось спрятаться. Но это было скорее забавно. Как раз такие эмоции вызывала у нее настоящая мама в детстве.

Благоговение и страх. Это и была подлинная любовь в понимании Лены.

Она присмотрелась и поняла, что Незнайку тащили по направлению к двум каким-то полукруглым силуэтам у самого гнезда мамы, похожим на осколки огромной чаши. Этой чашей, при дальнейшем рассмотрении, оказался настоящий колокол, скорее всего церковный, разбитый на две примерно равные части. Эти части были вогнаны в перевернутом положении прямо в треснутый мраморный пол. За ними толпилась еще одна группа стариков, стоящих в форме полукруга, у самого колючего подножия материного гнезда. Старики уже заметно отличались от всех собравшихся. Во-первых, потому, что они совсем не были измазаны в нечистотах, а во-вторых, потому, что носили какие-то нелепые подобия древнеримских хламид, скрывавшие одно из их плеч и спину, но никак не причинные места.А еще они явно беседовали между собой и со одной из склонившихся маминых голов.

Лена ускорилась и прямо-таки побежала за солдатами, слыша, что сзади и вокруг нее воловоглазая возбужденная публика начала кричать и рычать, и плеваться ей вслед. Она успела как раз к тому моменту, когда обмякшее тело Незнайки подтащили к левой колокольной полу-чаше, а потом грубо затолкали ее внутрь. Приближенные к матери старики отреагировали на это спокойно. Как если бы все время чего-то подобного и ждали. Их диалог с птицей на этом, однако, прервался. Ее монструозный клюв величаво опустился к полу-колоколу и стал обнюхивать девушку.

Тогда Лена оказалась уже достаточно близко, чтобы рассмотреть маму в подробностях.

Больше всего ее поразила одна вещь, не заметная с расстояния, – головы мамы были совсем разными. Глаза правой, опустившейся к колоколу головы, были закатаны до конца вверх. Их белки, покрытые сеткой набухших вен, вызывали куда больше сходства с человеческими глазами, чем с птичьими. Левая же голова была обращена в бок и теперь совсем опущена; ее глаза оставались закрыты, словно она не хотела принимать участие в происходящем.

Вдруг правая голова, не особенно церемонясь, схватила изуродованное тело Незнайки и парой резких, подлинно птичьих движений заглотила его целиком. Это вызвало шок, пожалуй, у одной только Лены. И круг приближенных стариков, и предварительно отошедшие в сторону солдатики восприняли это, опят же, обыденно, как что-то достойное лишь беглого взгляда.

На глазах у всех птица затем задрала шею и с жуткими поступательными содроганиями пропихнула жертву вовнутрь.

- А ты че так уставилась? Тоже хош, а? – Пробубнил проходящий мимо, недавно просивший спеть солдат. Он хотел сказать и что-то еще, конечно, более похабное, но потом взгляд его упал на Ленину грудь, покрытую серой бетонной пылью, на ее истерзанную щеку и кровавые разводы между ног, отчего он только поморщился и оттолкнул ее плечом.

Как неожиданно выяснилось, Лена был уже совсем без сил, и поэтому от этого, пусть и небольшого, толчка свалилась на колени на спутавшийся ковер. Удивительно, но она обнаружила себя точно между двух расколотых полу-колоколов. Птица возвышалась над ней как древний великан-полубог в окружении своих верных жрецов. Все указывало на то, что они занимались здесь почти непрерывным жертвоприношением.

«Мамочка, родненькая», зашептала Лена, как бы себе под нос, «а чем же она перед тобой провинилась?»

Неразборчивый шепот родом из детства в ее голове не стихал. Она разговаривала не столько с самой грозной птицей, сколько с этим внутренним шепотом. И все еще продолжала пребывать в почти что наркотическом блаженстве. Она прижала голову к груди и не могла больше ни подняться, ни вообще пошевелиться, как лань, ослепленная и парализованная светом фар несущегося на нее автомобиля.

«До свидания, Смирнова!»

Вдруг произнес левый клюв птицы, постоянно при этом прищелкивая. Голос его был металлическим, женским и при этом не самым четким, как будто доносящимся из испорченного приемника.

Не было в голосе мамы и того ностальгического тепла, который Лена ощущала во внутреннем шепоте. Как только мама начала говорить, сам шепот затих.

Сначала она не поняла, что это «До Свидания» было обращено к ней. И даже не подняла голову. Но потом птица вытянула шею прямо над ней и, смотря на нее своими пустыми глазами, повторила:

«До свиданья, Смирнова. Проваливай отсюда прочь! Про-ва-ли-вай!»

Наконец Лена подняла на нее свой затуманенный взгляд. Она ощутила, что смотрит в лицо чему-то настолько древнему и могущественному, что непроизвольно затаила дыхание. Язык птицы, видимый ей из приоткрытого рта, был темно-бардовым от крови. Ей теперь ничего не стоило сожрать ее вот так же целиком, всего одним движением. Лена быстро поднялась с колен и, сказав короткое, перепуганное «извините», стала пятиться назад.

Птица как будто удивилась ее реакции.

Тут в дело вмешался один из стариков, стоящих возле гнезда. Плюгавенький, низкий, с раздутым лукавым лицом, он ловко подскочил к Лене, крепко схватил ее за руку и тем самым остановил.

«Нет, вы все не так поняли, она пытается просто поприветствовать вас. Такие вещи нужно чувствовать. Не бойтесь, подойдите к ней поближе.

Она заметила вас давно. Вы ей очень нравитесь».

Сказал он, заглядывая в Ленины заплаканные глаза.

И она послушалась этого человека. Его вкрадчивый тихий голос странным образом внушил ей доверие. Она позволила провести себя мимо колоколов, почти к самому гнезду. Она заметила, что колючая проволока была полна перьев, комков пуха и человеческих волос. Проволока источала холодный и резкий запах в точности как в какой-нибудь мясной лавке.

«Поприветствуйте матушку в ответ и скажите, что вы благодарны за то, что она вас ждала. Это важно». Продолжил лысый маленький человек.

Лена снова посмотрела вверх. Она казалась самой себе еще более ничтожной по сравнению с птицей.

«Здравствуйте!», произнесла она, сама не зная, где нашла в себе силы звучать так уверенно. «Матушка! Спасибо, что ждали меня».

В голосе Лены слышался сплошной болезненный надрыв.

Птица согнула шею и склонила голову параллельно полу, чтобы оказаться с ней на одном уровне.

- Ты такая крас-с-сивая сегодня. Я даже устала ждать.

Глаза ее, очень близкие, вперившиеся в Лену, выражали опустошённое и хищное напряжение.

- Простите, - произнесла Лена, боясь рассердить маму, - простите, ради бога…

Но за что вы съели…

Она имела ввиду Незнайку.

Тут птица дернула клювом и оборвала ее на полуслове.

- Не смей, не смей, паскуда, меня критиковать! Не смей, не смей, не смей!

Это был явный фарс. Лена ничего не понимала. Сам тон мамы, ее дребезжащий голос из полуоткрытого рта, доносящийся как из радиоприемника, изменил свою тональность так сильно, что от одного его звука хотелось провалиться под землю. Лена отпрянула, но сладкоголосый старик мягко взял ее под руку и нашептал ей на ухо невообразимое:

- Матушка хочет, чтобы ты подошла к ней и дотронулась до нее. Она хочет почувствовать тебя. Давай». Лена посмотрела на него очень расстерянно.

«Пров-в-валивай, пров-в-валивай как можно дальше. И никогда больше не приходи», продолжала шипеть птица.

Потом плешивый старик сам взял руку девушки и положил на шершавую поверхность маминого клюва.

Изо рта ее несло сыростью и мертвечиной. Лена живо представила, как она сама могла оказаться раздробленной пополам, уничтоженной, съеденной ею, скажи или сделай она еще хоть что-то не так. Именно это чувство ей было знакомо из детства.

Эдакая смесь из страха перед наказанием, непонимания его причин, и надежды на родительскую милость, как на высшее чудо и единственное спасение.

Послушавшись Плешивого, Лена все же стала гладить клюв медленными вращательными движениями. Птица действительно не сопротивлялась. Старики в хламидах отступили назад и снова о чем-то зашушукались, лишь иногда поглядывая на Лену. Плешивый остался рядом, и она могла чувствовать на себе его нетерпеливое дыхание. Сама она все еще чувствовала себя канатоходцем над пропастью, мошкой, севшей на голову хищной ящерице. Но пока все шло хорошо.

Матушка, судя по всему, оставалась ею довольна.

Через какое-то время она все же дернулась и подняла левую голову над Леной. Но совсем не для того, чтобы наброситься сверху. Ее, как и всех собравшихся у гнезда, привлек звук чьих-то тяжелых, спешно приближающихся шагов. Это был еще один бегущий старик - упитанный и неуклюжий, он задыхался на ходу, едва не падал и постоянно расталкивал мычащее вокруг себя стадо. Именно таких стариков Лена наблюдала на лестнице. Все они стремились сюда. И только сейчас ей становилось ясно зачем.

Пришелец с разбегу завалился на колени возле другого полуколокола, из которого мама при Лене еще не ела. Он принялся судорожно сдирать с себя ожерелья и браслеты, стягивать с толстых, раскрасневшихся пальцев бесчисленные кольца. Послышался даже хруст костей. Лене показалось, что воловьи глаза несчастного даже наполнились слезами. И тем не менее старик был непреклонен. Он сбрасывал свое добро в колокол, точно в какую-то жертвенную чашу, и каждые несколько секунд поднимал глаза на маму как бы в надежде на одобрение. Когда он остался почти полностью голый, (Лена подметила что-то блестящее только в его кучерявой шевелюре и странным образом в районе паха), кто-то из приближенных к гнезду сделал ему жест рукой. В ответ он остановился и тут же, резко впечатал сам себя лбом прямо в гранитный пол. Тяжелый глухой отзвук эхом пронесся по притихшей зале. Затем он как жуткая ожиревшая каракатица отполз задом назад, где человеческая масса поглотила его.

Из-за него Лене показалось, что мама и вовсе забыла о ней. Хотя это было, совсем, не так. Просто сейчас у нее появилось еще одно очень важное дело.

Трое из стариков в выцветших хламидах как по команде подняли с пола не то какую-то веревку, не то длинную цепочку, которая обвивала шею спящей головы мамы. (Эту цепочку Лена прежде не замечала). Они потянули за нее как за канат и направили по-прежнему безвольную голову к колоколу с золотом.

И она тоже начала есть. Склевывать вялыми движениями золотые ожерелья и кольца, как огромная, правда несколько усталая ворона. Глаза при этом она не открывала. Ее движения все время направляли с помощью цепочки, - мягко уводили ее всякий раз, когда она целилась клювом куда-то не туда. Все это напомнило Лене о статуе на колесах, которую раскачивали на веревках военные. Хотя здесь все выглядело немного иначе.

Пока мама ела никто не решался заговорить. Молчал даже Плешивый, который буквально замер за спиной Лены.

Примечательным было то, как вела себя зрячая голова птицы во время трапезы. Возвышаясь над всеми, она тоже оставалась молчалива, но совсем не неподвижна. Лена видела, как ее клюв все время ходил из стороны в сторону и то приоткрывался, то закрывался. Выглядело это нелепо, но по-своему пугающе. Казалось, что левая голова каким-то образом чувствовала то же самое, что и правая.

Чувствовала вкус золота.

Вдруг как вспышка молнии в голове Лены возникла одна безумная и как бы преждевременная идея. Что на две мамины головы приходился всего один мозг. Сначала это показалось ей абсурдом, но потом она начала находить в этом предположении все больше и больше смысла. Слишком уж вторичными и парадоксально «слепыми» были движения зрячей головы. Лена решила, что мозг находился именно что не в ней. Эта теория, кстати, объясняла и то, почему мамина речь была такой странной.

Пока мысль «доходила» из одной ее головы в другую, смысл ее не всегда, но очень часто менялся на прямо противоположный.

- Как только матушка закончит кушать, ты должна будешь упасть на колени вместе со всеми. – Прошептал ей на ухо Плешивый. – Так надо. Я помогу тебе.

Лена согласно кивнула и потупила взгляд в пол.

- Итак, по моей команде.

Раз…

Два… - Он запнулся, и от его явно похотливого смущения смутилась даже сама Лена.

-Три!

Трое стариков в хламидах отвели слепую голову от колокола. Все вокруг кроме них, (включая и Лену) завалились на колени и хором запели гимн во славу великой мамы, запели громко и четко, но без излишнего энтузиазма. Словно повторяя заученный или, лучше сказать, замученный ими текст:

- Утгард и Митгард!

Рассвет и Закат!

Мужчина и Женщина,

Рай и Ад.

Щит и меч,

И Земля, и Скот,

Все это во мне

Беспрерывно,

Живет!

Эту песню, как поняла Лена, они пели здесь постоянно. Когда все затихло, старики встали с колен и, увлекая за собой Лену, потянулись поближе к гнезду. Слепая голова вернулась на свое прежнее место, и птица чуть приподнялась в гнезде.

Одной из своих лап она вытащила какую-то чудну́ю, длинно-блестящую палицу или скорее даже дубину, окованную золотом. Ее размера и веса, казалось, могло бы хватить, чтобы переломать человека пополам одним ударом. На конце ее виднелось утолщение размером с автомобильное колесо в форме искривленной и выпуклой короны.

Птица спустила эту корону чуть пониже гнезда, и все старики принялись довольно неорганизованно ее целовать - точно икону в церкви, к чему они поспешили приобщить и Лену. Лена повиновалась. Несмотря на то, что птица, судя по всему, все время сидела на этой палице, она оказалась ледяной. От нее тоже несло мертвечиной и еще почему-то сильным перегаром.

Птица спрятала символ своей безраздельной власти обратно в гнездо. Старики отступили кто куда. Только теперь Лена обратила внимание, что по бокам от гнезда, поближе к колоннадам, у стен залы располагалось что-то вроде их постоянных лежбищ - красных кожаных диванчиков. Она могла бы поклясться, что эти диваны, слегка даже отдававшие пошлым пунцовым оттенком, не существовали и в помине еще мгновение назад, но теперь старики забирались туда, по правую и левую сторону, все вместе как дети, не брезгуя касаться друг друга телами.

Это явно было их обычное положение. Наблюдать за всем со стороны, из тени. Когда Лена подошла к ним впервые, они, скорее всего, просто собрались в круг чтобы что-то обсудить или приготовиться к кормлению.

Рядом с Леной остался один плешивый старик.

- Вышвырните ее подальше, чтоб глаза мои эту суку никогда больше не видели!

Продолжила вдруг мама громогласно, от чего Лена опять похолодела.

Старик снова мягко взял ее под руку и отвел как раз на такое расстояние от гнезда, чтобы, при небольшом изгибе птичьей шеи, ее было видно лучше всего.

- Матушка очень рада тебя видеть. – Сказал он.

- Кажется, я начинаю понимать… - Ответила ему Лена и кротко кивнула.

- Ты знаешь, зачем ты сюда пришла?! – Мама снова огласила залу своим дребезжащим голосом.

- Я… искала тебя.

- А меня нужно было искать?

Лена глянула на старика в надежде на очередную подсказку, но он не позволил себе больше встревать в их разговор. Лицо этого странного плешивого карлика показалось ей лицом даже не мертвеца, но просто еще одной восковой фигуры, похожей на ту, какой подпирали тележку со статуей. Исторической ветошью. Правда, с нескрываемо наглым взглядом.

- Потому что я люблю тебя! – выпалила вдруг Лена. Она подняла глаза на птицу и даже простерла к ней руки. Интонация у нее получилась действительно искренняя. Товарищи на диванах явно оценили. Самое главное, тогда она не могла сказать, что имела это ввиду на самом деле или просто настолько боялась быть съеденной.

Но это и не имело большого значения.

- Паскуда моя дорогая. Смирнова… – Шипела мама. Лена почувствовала, что птица явно напрягается, пытается совершить какое-то внутреннее усилие. – Я звала тебя только для одного. Я хочу, чтобы ты…

Мне кое-что отдала.

- Отдала?

- Пустяк! - Мама сорвалась на полуслове и, как душевнобольная, (насколько это понятие вообще было применимо к птице) затараторила – сука, сука, сука…

Мне нужно что-то такое, с чем тебе будет совсем не жалко расстаться!

- Что угодно, мамочка! Проси чего угодно!

Лена опять упала на колени. Она уже поняла, что мама это любила. Она попыталась сообразить, чего же от нее могли хотеть. Она думала о том, что воспринимать мамины слова иногда следовала прямо противоположно тому, что она пыталась сказать. Но от этого все делалось только сложнее.

-Прежде чем ты отдашь мне это…

Мразь… гнида… мразь!

Ты должна будешь это заслужить. Дорогая моя.

Лена сложила руки в молитвенном жесте.

- Что нужно, мамуля?Я уже так много выдержала… Я все-все для тебя сделаю. Все-все.

- Молодец. – Сказал ей на ухо опять очнувшийся старик. – Так и надо. Только так и надо.

- Прежде чем ты отдашь… получишь это… ты должна будешь очиститься. Это очень важно.

- Да, мамуля. Да. Для тебя все, что угодно!

У Лены по израненной щеке потекла слеза. И снова разница между абсолютной любовью и страхом смерти оставалось предельно условной.

Птица снова напряглась.

- Хочешь ли ты стать святой, девочка моя, хочешь ли ты стать героем?!

- Да, да. Только этого и хочу. Да будет воля твоя! Да будет имя твое! Все для тебя.

После этих слов птица опустилась вниз, снова на уровень плачущей, молящейся Лены и произнесла:

- А знаешь ли ты, сучка, что это значит, быть героем?! Отвечай!

Лена заплакала еще сильнее. Она уже совсем не знала, как ей быть и что отвечать. Ее состояние напоминало религиозный экстаз.

Тут опять вмешался Плешивый. В нужный момент он прошептал ей ответ на ухо. Даже два раза для доходчивости.

Его мысль показалась Лене пронзительно ясной и единственно верной.

- Быть героем… - крикнула она сквозь зубы, сквозь слезы, сквозь саму себя. – Быть героем, значит говорить правильно! Значит знать нужные слова! Ты научишь меня, мамочка?! Я хочу говорить правильно, я хочу выучить эти слова!

- Нет! – Прошипела птица одобрительно-странно. – Какая же ты бездарность!

Ее громадная голова взмыла вверх.

- Матушка определенно, - старик акцентировал на этом слове внимание, - определенно вас научит. Прямо сейчас. Вы будете говорить как надо, а тогда она доверит вам что-то очень важное.

Вы готовы?

Лена вся тряслась.

- Я готова! Готова! - Затараторила она. Ладони ее оставались по-прежнему сложены в молитвенном жесте.

- Научи меня говорить правильно, родная! Научи меня быть героем!

В ответ птица опять раскрыла свои могучие крылья и впервые издала звук подобающий чудищу. Это был визг, полный одновременно какой-то удушливой тоски и вместе с тем злобного ликования. Услышав его, приживалы на пурпурных диванах и даже Ленин «советчик» еще раз (на всякий случай) попадали на колени.

- Сейчас мама подготовится к первому уроку, - сказал он, поднимаясь. – Это не займет много времени.

Лена с религиозным замиранием посмотрела на клюв матери, на недвижимые белки ее глаз, а затем назад, на залу. Когда ее визг затих, там начала происходить явная чертовщина. Из полумрака со всех сторон, откуда не возьмись, стали проявляться очертания громадных предметов мебели – многометровых деревянных столов, стульев на которые могли бы усесться лишь сказочные великаны, открытых настежь шкафов и сервантов, в которых Лена различала очертания длинных разноцветных одежд и столовых приборов размером с автомобиль. Все это было соразмерно разве что с телом мамы, и было вызвано к жизни ничем иным, как ее последним криком.Все люди в зале, включая и всех ее самых верных клевретов, стали казаться Лене лишь лилипутами во внезапно возникшем царстве гигантов.

Ни один из воловоглазых стариков не оказался ни раздавлен, ни даже как-то задет всем этим действом. Заранее наблюдая ткущиеся из темноты очертания мебели, они аккуратно отступали и уворачивались, ловко при этом нагребая в руки свой хлам и унося свои покрывала. Довольно быстро вся зала, походившая раньше на станцию метро, превратилась в чью-то неряшливую квартирку, состоящую из всего одной комнаты, а все ее обитатели – в некое подобие насекомых.

Дальше началось самое жуткое. В закоулках комнаты, в самых ее темных и грязных, и труднодоступных местах Лена стала замечать комочки какого-то бежевого налета, множество маленьких, непонятных, укромных тайничков. В детстве она читала, что пережившие угрозу голодной смерти люди прятали вот так пережеванный хлеб или любую другую еду. Однако скоро все прояснилось. Полуголые старики и редкие, бывшие в их числе военные начали отовсюду лезть к этим комочкам, разгребать их и выносить на свет. Это были трупы. Трупы, трупы, трупы самой разной степени свежести, разного пола и возраста.

Солдатики подставляли лестницы и находили аккуратные скопления тел за чайными сервизами громадных шкафов, в карманах великанских пальто. Они доставляли всех этих удивленных, разбухших и неподвижных, взрослых и детей из-под темноты исполинского холодильника, из-под дивана размером с корабль. Трупы обнаруживались буквально всюду, словно квартира была только для того и обустроена, чтобы спрятать их в ней как можно больше. И теперь эти трупы тянулись стройной вереницей на плечах и на руках солдат и даже самых крепких стариков прямо к левому колоколу.

Когда кормушка матери наполнилась едой в первый раз, ее возлюбленная дочь, наконец, разъединила руки.

- Предатели! - Крикнула птица с неожиданно ласковой интонацией. - Предатели и враги! Холуи!

Плешивый склонился над Леной с очередным советом:

- Ты должна повторять, повторять все, что говорит мама, чтобы научиться говорить правильно. В этом и состоит урок.

- Холуи! – Крикнула Лена, пока ее разодранную щеку пекло от слез, - Предатели… и враги!

- Молодец. - Сказал плешивый.

На этих его словах мама вонзила свой клюв в первую порцию трупов и заглотила, как показалось Лене, сразу несколько человек одним движением. Она начала мотать головой вверх-вниз, как и в прошлый раз, проталкивая добычу в горло; темная кровь брызнула и заляпала ее клюв и вообще все вокруг. Послышался хруст костей. Лена запомнила посиневшую мужскую ногу, нелепо, как сигарета или соломинка торчащую еще какое-то время из клюва.

- Жиды! Нацисты! – Воскликнула птица.

- Жиды… Нацисты… - Надрывно повторила ее любимая дочь.

И птица принялась за новую порцию пищи.

- Ааааа!! – Вдруг завизжала Лена, как бы осознав, лишь только на миг, что же с ней все-таки происходило. Она повернула голову и наткнулась на буровящие, копеечные глазки Плешивого:

- Так надо, Леночка. – Шептал он. Голос его как бы обволакивал и усмирял. – Вы не переживайте сильно. Все смертны. Все под господом ходим. Вопрос в том, как мы жили, Лена.

Вот как вы жили?

- Я?

Его слова вдруг иссякли, обессмыслились для Лены где-то на середине предложения.

- Я?

Тупо повторила она.

- Жизнь сейчас вот сами знаете какая. Кто сопьется. Кто под машину попадет. Иммигрирует, не дай бог. И все как-то впустую, знаете ли. Ни себе, ни людям. А вот вы Леночка, вы жили по-настоящему.

- Я… – Лепетала она. И смотрела только на то, как исчезали окровавленные конечности в маминой ненасытной пасти.

Как только колокол опустошался, солдаты и старики снова его наполняли. Бесконечным казался строй из опухших, посиневших, едковонючих, нестройными рядами выстроенных в очередь тел.

- А куда же ей столько? – Пробормотала Лена себе под нос. Мама, тем временем, только начинала входить во вкус. Казалось, что все тела, пройдя через ее ощипанно-могучую шею, не попадали ей в желудок, а точно проваливались в бездонную яму.

- Вам надо внимательно слушать. И учиться говорить. – Напоминал ей Плешивый.

- Пятая колонна! – Шипела мама, вырывая чьи-то кишки и разбрасывая их по полу.

- Пятая колонна! – Повторяли за ней хором все вокруг. Из тени снова вышли приближенные к матери старики. Среди них была и та самая женщина с несимметричной грудью и красной завивкой, которая толкнула Лену на лестнице. На ней уже почти не было золота. Остался только крест и икона и добавилась рваная хламида.

- Повторяй… Живо. – Гаркнула она на Лену.

Плешивый коснулся ее теплой очень тяжелой рукой, и она все-таки повторила.

Под звук хрустящих костей кровь брызнула ей прямо на сложенные руки и грудь.

- Я… - Произнесла она уже почти беззвучно.

Люди в хламидах окружили плотным кольцом ее и Плешивого. Люстра на потолке отчего-то вдруг замигала, и свет ее потускнел. В опустившемся на залу полумраке все это напоминало теперь настоящую древнюю мистерию в честь безжалостного бога-людоеда. Его культ был основан на поклонении страху, и именно призраку этого всеобщего страха и приносили бесконечные жертвы.

Постепенно птица перестала ругаться перед каждым своим укусом. Эта обязанность полностью легла на плечи стариков. Перед каждым маминым «блюдом» они стали выкрикивать хором разные оскорбления в надежде, что Лена будет их повторять. И она повторяла:

- Лижите пятки своих хозяев, гниды!

- Допрыгались, бляди? Допрыгались!

Сначала она продолжала тараторить свое безумное, затяжное, тихое «я» в перерывах между обязательным фразами, но потом забылась окончательно, и стала произносить только то, что требовалось. Все это длилось долго. Мучительно и неоправданно долго. Не закончилось ни пятым, не двадцать пятым наполненным до краев колоколом. Лена совсем не ожидала такого. Ей уже начало казаться, что с каждой новой, безукоризненно повторенной фразой сам ее язык, ее речь тоже обессмысливается, как и речь Плешивого. И даже сама способность говорить постепенно переходит в полную зависимость от тех, за кем она была должна повторять. Это был уже даже не русский язык. Это была мантра, состоящая из потока оскорблений, читаемых нараспев.

- Марионетки…

Уже незнакомые Лене звуки каверзного иностранного языка перестали через какое-то время ее удивлять. Она впала в забытие. А потом неожиданно почувствовала, что уже была готова. Не понятно до конца к чему и почему, но готова. Возможно, что-то подобное испытывает курица перед тем, как снести первое в своей жизни яйцо; майская пчела, предвкушая близость богатого нектаром цветка. Это ощущение нельзя было спутать ни с чем.

Это был окончательный триумф истины над рассудком.

Тут круговорот поедания трупов прервался. Словно все окружающие почувствовали, то же самое, что и Лена.

Она еще пару минут недвижимо просидела на коленях на спутанном ковре между двух колоколов и, наконец, поднялась. Она осмотрела всех. Все эти покорные, перепуганные, пьяные от ненависти рожи. Она остановила взгляд на чьей-то опухшей руке с красным маникюром. Испачканная в крови, она лежала за чашей колокола, просто на полу. Лена открыла рот, но не смогла ничего сказать. Просто не сумела. У нее, и в правду, пропал дар речи.

- Чб о-то! Та хп’эр?

Ей стоило огромного труда выдавить из себя хотя бы это.

Она поглядела на маму. Ее морда, окровавленная, жутко самодовольная, смотрела на нее так, как родитель смотрит на несмышлёного ребенка.

- Хьрабв, а? – Промычала Лена с вызовом. -А!? Бта ты хот ла н-е дац?

Никто из присутствующих не шелохнулся.

- Н-е даць! – Повторила она с усилием. Сложнее всего дался ей последний слог. - Гври, Гври! – Твердила она.

Но мама молчала.

Краем уха Лена услышала, что в очереди позади засуетились. Многие из тех, кто держал все это время трупы, стали расступаться в стороны прямо со своими ношами на плечах и на руках. Из глубины зала теперь вносили какое-то особенное тело. Самое заветное мамино лакомство.

Этот парень обратил на себя внимание сразу. Кучерявый, высокий, голубоглазый юноша с неряшливой трехдневной щетиной, тонким носом и впалыми посиневшими щеками. Он был без одежды и, кажется, (это поразило Лену), подавал признаки жизни. Он был ей точно знаком, но сколько бы она ни старалась, она не могла вспомнить, где встречалась с ним в последний раз. Впрочем, всё как всегда. Она смотрела на него с интересом, словно утопая, словно через толщу мутной и грязной воды.

Парня с презрением бросили в кровавую кашу из человеческих потрохов внутри полу-колокола.Он чуть зашевелился и посмотрел в свою очередь прямо на Лену.

- Гхар-пта! Гнеэес клас ы!! Лаим?

Крикнула она и подняла голову к маме. В интонации ее было недоумение и мольба. Она явственно ощущала, как с каждой секундой всякое подобие осмысленной речи становилось для нее недостижимым.

-Кат-и-оха? Катон? – Прокричала она, указывая пальцем на парня.

Тот попробовал резко подняться из мертвецкой жижи, но подоспевший военный уложил его обратно ударом локтя в висок. Парень пока еще был слишком слаб. И тут Лена вспомнила, где все же видела его раньше.

Это было как будто одно слово. Скомканное и давшееся ей с колоссальным трудом, в котором едва проглядывалось подобие смысла:

- Эртембрад! – Завопила она, указывая на парня. – Эртембрад!Эр-тем-брад! – Повторила она по слогам, как будто от этого стало яснее…

- Леночка, это будет ваше последнее испытание. – Подоспел к ней Плешивый. Все тем же мягким движением тяжелой ладони он остановил ее в момент, когда она была уже готова броситься к юноше.

- Последнее испытание. И матушка сможет, наконец, вам полностью довериться.

Лена обернулась на него, пристально посмотрела в его коварные, крысиные глазки. Ни с того ни с сего ей сделалось предельно ясно, о каком испытании шла речь.

Мама хотела съесть этого юношу живьем, но самое главное - разделить трапезу со своей любимой дочерью. Дать ей попробовать кусочек. Только так их связь могла стать окончательной и неразрывной. Только так она могла довериться ей полностью.

- Вы ведь сами все прекрасно понимаете. – Кивая, произнес Плешивый.

Лена с отвращением одернула его руку.

- Но! Эртембрад! – Возразила она ему, а потом маме. Какая неслыханная наглость. Этой выходкой она вполне могла перечеркнуть все, включая и свою собственную жизнь.

И она была недалека от истины.

- Вы ведь уже… взрослая. – Сказал Плешивый своим обычным канцелярским тоном. – Вы должны также понимать, что либо вы с нами, либо там. Вон там.

Он указал открытой ладонью на трупный полу-колокол.

- Выбирайте.

- Но! Эртембрад! – Завопила Лена и топнула ногой, и захрипела, брызгая слюной. Она бросилась к юноше, но мама опередила ее. Птица заглотила его молниеносно, целиком, только чуть расплескав мерзостную жижу.

Военные и старики в хламидах начали смыкать вокруг Лены все более плотное кольцо, прижимая ее е гнезду.

- Вам нужно только попробовать. И все. – Продолжил Плешивый. – Вы увидите. Вы все поймете. Это на самом деле не так страшно.

- Эртем… Брад… - Ответила Лена, неотрывно наблюдая за клювом мамы.

Птица теперь отчаянно пыталась то ли пережевать, то ли проглотить тело парня. Хотя удавалось ей это, почему-то, с большим трудом. Оказалось, что съесть человека живьем было совсем не так легко, как целую гору трупов. Юноша явно брыкался и причинял ей боль. Пару минут все наблюдали за тем, что постепенно перерастало в настоящую схватку мамы со своей жертвой.

В это время до Лены вдруг также дошло, что действительно значило «научиться говорить правильно». Это значило изменить ее язык таким образом, чтобы он сам стал таким же как у мамы - как бы перевернутым наоборот. И то, что происходило с ней сейчас, вся эта деградация и уничтожение ее речи, было не более чем переходом и промежуточной стадией. И она явно застряла на этой промежуточной стадии. Окончательное превращение должно было случиться с ней тогда, когда она бы разделила с мамой обед.

Дорогая мамочка просто-напросто хотела найти с дочерью общий язык. Это было так естественно и по-своему невинно. А то, что ей угрожали смертью, внезапно показалось ей доказательством самой чистой любви. Это значило, что мама была готова на все, лишь бы направить дочь на путь истинный и дать ей самое лучшее.

И только одно загадочное слово. Меняющее все слово, оно почему-то еще стояло поперек русла реки этих бушующих и постепенно завладевающих Леной порочных мыслей.

- Эртембрад! – Повторила она в бесчестный раз, чем уже окончательно разозлила и Плешивого, и солдат, и вообще всех. Вместе с этим всякое желание оправдывать маму снова покинуло ее.

Как только они почувствовали намек на неповиновение, они схватили ее и силой поставили на колени. А затем даже раздвинули чьими-то грязными, грубыми, пахнущими мертвечиной пальцами рот.

- Ну, Леночка. Теперь уже поздно что-то менять. Как, знаете, говорят в народе, «нравится, не нравится, терпи моя красавица…»

И хотя чувства к матери у Лены оставались противоречивы, в отношении Плешивого все стало совсем однозначно. За одну эту низкую издевку насильника и садиста ему захотелось проломить череп и от души станцевать на его агонизирующем, окровавленном теле.

Мясницкие пальцы были уже вот-вот готовы порвать Ленин рот.

Мама же по-прежнему не могла совладать с проглоченным ей парнем. Его жизнелюбию и отчаянному упорству оставалось только позавидовать. Отпор с его стороны стал шоком для всех, включая и саму Лену. Птица вскоре порядком обессилела, но вместе с тем и рассвирепела сильней прежнего. Ее белесые глаза налились кровью, из пасти помимо звуков борьбы стало доноситься что-то похожее на проклятия на разных человеческих языках. Зрелище это было не для слабонервных.

Вскоре птица «додумалась» до того, что, размахнувшись длинной шеей точно кнутом, долбанула своей же собственной головой о стену позади себя. Наверно так она надеялась осадить парня. Долбанула раз и два, и, наконец, три.

А потом в зале воцарилась тишина.

Оказалось, что все это время позади гудел громадный, возникший из ниоткуда холодильник.

Мама не то, чтобы проглотила юношу целиком. Скорее он сам, то ли случайно, то ли преднамеренно провалился в ее глотку. Воспользовавшись положением, птица быстро и триумфально пропихнула его внутрь. Лена уже поняла, что ни о какой совместной трапезе речь больше не шла. Но самое интересное было впереди. Стоило парню окончательно исчезнуть из вида в материном бездонном теле, как он начал терзать ее изнутри.

Сначала птица вздрогнула и начала беспорядочно мотать левой головой. Она попыталась как бы вызывать у себя рвотный рефлекс и выплюнуть юношу наружу, но у нее ничего не вышло. В конвульсиях она задрала голову кверху и издала еще несколько звериных визгов. А в самом конце последовал вполне осмысленный окрик о том, что мол, все пропало и ее окружили одни трусы и предатели.

Затем она снова ударила себя головой об стену еще отчаянней прежнего.

Всем стало ясно, что что-то пошло не так. Совсем не так. Матушке было больно. Она завертелась на месте, стала истошно бить крыльями по краям гнезда, оставляя повсюду множество перьев и распространяя сладковато-гнилостный запах своего насиженного места. Оживилась и ее златоядная, правая голова. По-прежнему не открывая глаз, она как бы снизу вверх «взглянула» на злоключения правой головы и обернулась к старикам.

Она, возможно, тоже хотела что-то сказать и даже открыла клюв, но не проронила ни звука. Так и осталась беспомощно вытянутой, вздрагивающей при каждом рывке материного тела. Вместо нее опять заговорила голова плотоядная и голосом старинного радиоведущего, на этот раз мужчины средних лет, потребовала найти того, кто додумался принести ей эту «отравленную гадость".

Все это подтвердило мысль Лены о том, что на две головы у мамы был все-таки один мозг.

Призыв искать виновных не был воспринят никем всерьез. Учитывая, что все здесь были «свои», искать было, в общем-то, не из кого. Даже Лена уловила это всеобщее настроение очень четко.

Мерзкие руки вскоре отпустили ее голову, оставив жгучее послевкусие в уголках рта.

Старики стали сбиваться в кучу, но уже не вокруг нее, а как бы просто поближе друг к другу и подальше от мамы. Ведь сама мама в опале теперь могла с легкостью снести голову каждому из них случайным ударом крыла. Лена тоже отступила от гнезда и колоколов вместе с ними. Пораженные той нечаянной бедой, которая постигла птицу, старики стали постепенно утрачивать к девушке интерес. Даже Плешивый перестал с ней разговаривать.

Тем временем маме становилось все хуже. Ее попытки выплюнуть свою единственную живую добычу были истошны и безуспешны. Что-то явно происходило в ее бездонном животе. Что-то такое, что могло бы ее убить. В мучительном порыве она поднялась на своих когтистых лапах над гнездом и расправила крылья так широко, что они заняли все пространство поперек залы, от одной колоннады до другой.

В этот момент всю ее свиту, и солдат, и саму Лену обдало таким пронзительным трупным запахом, что все они начали кашлять. Даже учитывая, сколько трупов все еще было повсюду - на руках у солдат, в нераскрытых «заначках» исполинской мебели, просто на полу - такой сокрушающей, слезоточивой вони они не чувствовали никогда.

И тогда они побежали.Сначала задние ряды, - те, кто стоял от колючего гнезда дальше всех. Потом, те, кто был в середине, и, наконец, старики в хламидах. Кашляя и задыхаясь, спотыкаясь и падая друг на друга, снова вставая и снова падая, они стали что есть мочи уносить ноги подальше от обезумевшей матери. Для них это был настоящий «Последний день Помпеи». Те, кому удавалось вырваться из толпы, начинали прятаться: в темноте под холодильником, за диваном или за шифоньером. А иногда именно там, где еще несколько минут назад укромно лежали трупы.

По воле случая в самый трудный момент Лена оказалась стоящей к матери чуть ли не ближе всех. Ее захлестнула волна истерической паники. Садясь обратно в гнездо, мама действительно взмахом крыльев смела нескольких нерасторопных стариков с ног и размозжила одному из них череп об пол.

Сквозь кашель Лена закричала до хрипоты. Все это было похоже на сон, на сплошной ночной кошмар, от которого следовало немедленно проснуться. Вопящая ей в унисон сами разными голосами мама продолжала извиваться всем телом от распирающей ее боли и махать крыльями. Очередным взмахом крыла она переломала кости еще паре стариков прямо возле Лены. Сама же Лена в последнюю секунду инстинктивно повалилась на пол, и это ее и спасло. Зловонная масса пронеслась прямо над ее головой, совсем ее не задев. Но зато она повалила полу-колокол. Сначала правый, из которого посыпались остатки драгоценностей, а вскоре и левый, из которого на пол расплескалась точно из амфоры со старинным вином густая красная жижа.

Тогда же прямо к лицу Лены прибило и оторванную руку с красным маникюром. Рука оказалась к ней так близко, что девушка едва смогла сдержать уже третий за последние пару минут рвотный порыв.

Мамина агония все усиливалась. Она расправила крылья во всю длину еще пару раз и ударила всем телом в стену. От этого затряслись своды помещения и тут же с треском, прямо на головы убегающим повалилась люстра.

Зал погрузился в еще больший мрак. Единственными источниками света осалишь лишь далекие жаровни у самой лестницы. И их совсем не хватало. В этом мраке возле гнезда блеснуло что-то длинное и желтоватое. Лена подняла глаза и увидела, что это была палица, которую старики прежде так преданно целовали. В припадке слепой ярости птица вытащила ее из гнезда и швырнула прямо в толпу.

Звенящий грохот и звук падающего тела, а затем задавленный, женоподобный крик донесся до Лены. На свой страх и риск она еще больше приподнялась и нашла того, кому он принадлежал. Плешивый. Громадная коронованная палица попала точно в него. И хотя Лена не могла видеть подробностей, силуэта его распластанного на земле тела и струящейся темной крови было достаточно, чтобы все про него понять.

Кровь из разбитого колокола, между тем, стремительно подступала к ней. Она растекалась теперь по всему пространству возле маминого гнезда. Красные диванчики, на которых раньше отдыхали старики, теперь перевернутые и с разбросанными подушками, смотрелись в этих кровавых лужах гротескно. Сами зашибленные насмерть мамины клевреты, а вместе с ними и та женщина с красной завивкой буквально утопали в крови.

Выбрав момент, Лена отшвырнула от себя оторванную руку, поднялась и тоже бросилась бежать, но тут…

Мама остановила ее.

Рассудок гигантской птицы, кажется, ненадолго прояснился. Ее судорожные порывы утихли. Не опуская к ней ни одной их своих голов, она произнесла:

- Какая же ты все-таки никчемная, Леночка! Никогда, никогда я теперь не дам тебе того, что хотела.

Спасибо…

С этими словами птица лапой вышвырнула навстречу Лене какой-то сверток. Он со звоном приземлился прямо у ее ног. Пеленки, в которые этот сверток был окутан, сразу пропитались в крови.

- З…Шт?! Чша тр..ееп Длт’ cа всем ет..м?! А?!

Своим навсегда искалеченным языком спросила Лена, но тут же поняла, насколько это было бессмысленно.

Она молча схватила сверток, - лишь бы ей дали унести ноги, - и побежала прятаться вместе с остальными за мебелью их всеобщей однокомнатной квартирки.

Маму же настиг приступ, вероятно, совсем нестерпимой боли. Настолько сильной, что она даже попробовала взлететь, но от этого только сотрясла стены тесной залы в очередной раз. На головы убегающим с потолка посыпалась штукатурка и целые куски лепнины.

Лена бежала прочь от гнезда, сжимая свой сверток в теплой липкой крови, и изо всех сил старалась не упасть. Ее не удивляло и не занимало больше ничего - ни откуда взялись все эти соткавшиеся когда-то из небытия воловоглазые старики и трупы, и циклопическая мебель, хранившая в себе так много неудобных секретов, а также вонь и нечистоты, и кровь, и навсегда застывший в воздухе звон разбитых колоколов, но главное, - ее больше не интересовало, как такой маленький и подозрительно знакомый, подозрительно живой паренек смог сразить настоящее древнее божество-людоеда, терзавшее человечество уже навернякамного тысяч лет.

Лену заботило лишь одно... Как ей проснуться, как скорее выйти из этого преступно затянутого, жесткого сна. Как вынырнуть на поверхность из глубины этого непроглядного, поглотившего всех и вся морока. Как ей спастись…

Она бежала и уворачивалась от тяжелых кусков падающей отделки, от попадавшейся ей стариков и военных; перепрыгивала через скомканные дырявые одеяла, в которых просвечивало утаенное золото, через брошенные трупы и складки ковра. Она обернулась к маме только однажды - и нашла ее кусающей и ломающей уже обоими клювами свои собственные крылья.

Таков был ее конец.

Но оборачиваться ей, наверно, не стоило совсем. Вслепую она налетела на знакомого ей жирного, загорелого старика и не удержалась на ногах, и на всей скорости полетела вместе со свертком на пол.

Падать, однако, в прямом смысле слова ей было уже просто некуда. В полете она закрыла глаза и когда их открыла, то обнаружила себя стоящей ровно на ногах в месте, которое больше никак не походило на шумную залу с рушащимися сводами. Тут было очень тихо и темно, и даже еще темнее, чем там. Эта резкая смена обстановки осадила ее. Все здесь напоминало ей внутренность какого-то громадного чана без горлышка, в который ее поместила невидимая божественная рука. Вторая ассоциация, пришедшая ей в голову, была связана с ребенком, преждевременно осознавшим себя еще в чреве матери.

От недоумения она села на этот непроницаемо черный пол. Всякое ощущение верха и низа стало здесь очень условным, как и в самом начале ее путешествия. Она осмотрела сначала молчаливую черноту, а потом и себя, голую, избитую, всю в крови, и, наконец, сам окровавленный сверток в пеленках грязно-белого оттенка. В этот момент пространство вокруг как будто немного просветлело. Она поняла, что все это время несла с собой вообще не понятно что. Подарок от плотоядной птицы, которая до сих пор упорно пыталась представиться ее матерью.

Она поймала себя на том, что этот сверток был, судя по всему, единственным результатом всего проделанного ею сегодня пути. Результатом всех перенесенных ею бед и испытаний. Ведь «мама» звала ее из глубин своего дворца, пыталась приблизить к себе только для того, чтобы его ей вручить. Мысль об этом несколько шокировала Лену. Ей стало очень любопытно этот «подарок» раскрыть.

С омерзением она развернула потяжелевшие от крови пеленки. То, что «мама» выбросила ей из гнезда, было попыткой изобразить яйцо, с которым следовало обращаться как с настоящим человеческим ребенком. Это яйцо было железным и довольно увесистым. А еще оно было как бы совершенно неправильной формы – похожим скорее на громадную пулю с небольшой цилиндрической выпуклостью на конце. Единственным, что действительно сближало эту железную болванку с яйцом, была его раскраска. Она пестрила плохо различимыми в полутьме этническими узорами пасхального яйца. Золотыми буквами на ней было четко выведено во многих местах церковно-славянское ХВ.

Лена полностью сняла с «яйца» пеленку и тихо охнула. Это был артиллерийский снаряд, издевательски выкрашенный под пасхальное яйцо. Лена дернулась и выронила его на пол.

Издавая звонкий металлический звук, снаряд покатился от нее прочь в темноту.И тут она вскочила, отбросила пеленку и зачем-то пошла за ним. Словно в этой пустоте и темноте было больше нечего делать. С тем как она приближалась к стенке окружавшего ее чана, к животу своей настоящей матери, до нее начинали доноситься, как бы снаружи, неразборчивый мужской голос и плеск воды.

Но все это ее не сильно интересовало.

Ее интересовало то, а ради, собственно, чего она должна была претерпеть сегодня все ужасы и страдания. Ради чего? Именно это Лена на самом деле пыталась узнать у мамы, когда та передавала ей «яйцо». Что же в нем было такого? К чему столько возни и боли?

Скоро снаряд перестал катиться. Он уперся в ту самую темно-бесконечно-высокую стену, из-за которой исходили звуки. Лена посмотрела на него и поняла, что была изначально не права. Это был вовсе не снаряд, а урна для праха, выполненная в форме раскрашенного в пасхальные цвета снаряда. То, что должно было изображать на нем головку взрывателя, просто отпало от столкновения со стеной и на пол посыпался чей-то пепельно-серый с комочками прах.

Лена подняла урну и прижала ее к груди. Это было сумасшествие. Такое сумасшествие, в которое она единственно могла и хотела теперь верить, потому что верить было больше не во что. Потому что иначе жизнь была бы слишком абсурдной и невыносимой – прямо как желудочная боль мамы.

Лена стала качать урну со слезами на глазах на пекущей иссеченной щеке - как свое нерожденное дитя.

Она начала напевать урне протяжную, давно позабытую колыбельную. Когда-то в детстве ее напевала ей мама - она часто говорила, что однажды дочка передаст ее и своим детям. Так и вышло. Голос Лена был тихим и полным жалости к себе. Слова колыбельной при этом звучали как-то странно-однообразно и будто не принадлежали ни одному конкретному языку. По крайней мере так Лена это воспринимала.

Зловещие крики с той стороны стены постепенно становились все громче и скоро заглушили ее.

А затем ей в глаза ударил яркий свет. Она замолчала и подумала, что с тех пор, как с мамой приключилось несчастье, мир сделался уж слишком непредсказуемым. Вмиг ей стало тепло и очень душно. От глухой темноты вокруг не осталось и следа, впрочем, как и от урны, ее драгоценного малыша, который выскользнул у нее из рук в последний момент и провалился в пустоту. Она не сразу поняла, что сидит в ванной, погруженная в воду. Вода эта была вся красная от крови, а по ее поверхности дрейфовали комки человеческих волос.

Она подняла голову и опешила. Крики из-за стены, уже не сдерживаемые ничем, проврались к ней окончательно и причинили ей вкупе с ярким светом почти физическую боль. Кричал мужчина. Раздетый по пояс, он стоял рядом с ванной с телефоном руках. Он был ей одновременно знаком и незнаком совсем, и от того вдвойне страшен.

А потом она поняла, в чем дело.

Тот несчастный, которого не смогла проглотить мама. Из-за которого рухнуло все.

Он ее почему-то решил преследовать.

Лена вскочила и расплескала кровавую воду и всю окружавшую ее мерзость по стенам ванной. Незнакомец бросился к ней, а она стала изо всех сил отбиваться, в беспамятстве требуя то вернуть своего ребенка назад, то, наконец, оставить ее после всего, что с ней сегодня уже сделали.

Все эта гамма сложных, драматических чувств в ней не нашла, однако, никакого другого выражения, кроме одного-единственного слова. Слова, которое, как уже стало ясно, окончательно выместило в ее надорвавшемся сознании все многообразие человеческого языка. Казалось, что, когда она употребила это слово впервые, у гнезда мамы, оно имело какое-то другое значение.

Но это было уже неважно.

- Эртембрад! Эртембрад! Эр-тем… Бра-а-ад! – Кричала Лена, уворачиваясь, чтобы не смотреть этому человеку в глаза. Все, решительно все вокруг было в крови.

- Эртембрад!

Он пытался схватить ее за плечи и вытащить из ванной, она – выдавить ему глаза.

Он отбился и прокричал ей на ухо:

- Ты шо, не узнаешь меня что ли…

Таинственный победитель древнего божества ожидаемо смог перебороть и обессилевшую Лену. Несмотря на то, что она расцарапала ему ногтями все лицо. С грохотом и возней он вытащил ее из ванной, и она повалилась на банный коврик как на влажную подстилку из холодного мха.

Она уставилась на слепящий свет в плафоне над потолком и продолжила шевелить губами, произнося это самое слово, в котором для нее заключался теперь целый мир. Она, как ей казалось, все еще требовала, чтобы ей вернули ее законного малыша и больше не прикасались к ней руками. Она просила принести поскорее какую-нибудь одежду. Хотя хотелось ей в первую очередь того, о чем она никак не могла попросить.

Лежа тогда на полу этой замызганной незнакомой ванной, Лена больше всего желала, чтобы ее кошмарный сон, наконец, закончился. Чтобы она могла проснуться в своей теплой постели в холодном поту и порадоваться тому, что жизнь совсем не похожа на это кровавое безумие. Это было бы так славно.... Но у нее почему-то не получалось. Сон все время оказывался сильнее.

Ее приподняли на руках, и чей-то далекий, иссякающий голос сказал что-то про скорую помощь.

Она повернула голову к выходу и поморщилась.

Грязная вода из ванной все-таки вылилась за порог.

  • Дайте критику
Другие работы автора:
+1
08:34
211
23:06
Сюрреализм в чистом виде — мерзкий, тошнотворный, непредсказуемый — но вместе с тем очень яркий, невольно затягивает в водоворот больного бреда. Взгляд на мир глазами сумасшедшего.
Образ двухоголовой птицемамы — лютое безумие, как и весь рассказ.
Такое творчество, как отдельный вид искусства.
Загрузка...
Анна Неделина №1