Урок по истории (1)

                                                              1

            Шурка Царёв в расстроенных чувствах брёл из школы домой. День сегодня явно не задался. На переменке после первого урока поцапались с Вовкой Булюном. Потому что он самый настоящий трепло. Обещал принести медную трубку для «самопала» в обмен на гаечный ключ и не принёс. А ключ забрал ещё два дня назад. Потом Топор, учитель истории, мало того, что «съездил» по шее, так ещё из класса выгнал. А что сделал такого? Подумаешь, залез во время урока под вешалку с верхней одеждой, которая стоит у задней стены класса, и кукарекнул оттуда. Правая рука у Топора крепкая, хотя и «сухая», до сих пор шея ноет. Лупит он пацанов каким-то особым образом. Подходит сзади, левой рукой раскручивает правую и ударяет ею по башке. Уроки по истории скучные. Топор бубнит под нос себе про питекантропов и неандертальцев. Никто его не слушает, каждый занимается своими делами. Поэтому пацаны и хулиганят. Пускают бумажные самолётики, бросают в доску огрызки, кнопки на стул подкладывают. А на переменках, когда учитель ходит по коридору, вешают скрепку с листком на хлястик пиджака. На бумажке крупно – какое-нибудь слово нехорошее.
            На улице Шурку догнал Мишка Карась из 5-го «Б».
            - Слышал, слободские пацаны траншею со снарядами в овраге нашли? Айда, посмотрим!
            - Тебя тоже выгнали?
            - Не. Я сам убёг.
            Побежали трусцой в сторону оврага. Он тянулся от окраины деревни, где стояли коровники, и заканчивался почти у самой реки. Собственно, река и начиналась с ручейка, протекающего по дну оврага. Овраг же упирался в почти отвесную стену, из-под которой бил «ключ». Река Быстрая (почему так назвали, непонятно) впадала в Уды, а та, в свою очередь, в Северский Донец, ну и так далее. Странно и удивительно как-то. Получается, что вода этого ручейка попадает, в конце концов, в океан. Овраг и прилегавшая к нему территория - излюбленное место для всяческих игр, и прежде всего – «в войну». Всё по-серьезному. «Немецкую» армию возглавляет Андрюха Пыркин. Он больше всех похож на Гитлера. В Красной Армии командиром является Тимоха Жуков, сокращённо – Жук. Во-первых, потому что однофамилец маршала, во-вторых, он старше всех, шестой класс заканчивает, в третьих, он из дома сбежал и живёт в землянке. В настоящей. Две недели её копали. Конечно, «красноармейцы» всегда побеждают «фашистов». Их берут в плен, сажают в глубокие бетонированные ямы для силоса и даже «пендалей» дают. Правда, Жук за это отправляет на «гауптвахту» - в старый деревянный сортир. Говорит, что пленных бить нельзя.
            Внизу, меся ногами грязь, копошились несколько пацанов. Они вынимали из ниши в стене мины с «ветряками» и укладывали их на дно оврага. Шурка с Карасём спустились по уступам и подключились к делу. Мины были, в основном, без детонаторов, но попадались и целые. Работа шла споро. Вскоре откопали две авиационные бомбы, больше метра длиной. Их отнесли вчетвером и положили рядом с противопехотными. Стали попадаться ленты патрон, ручные гранаты. Работа была в самом разгаре, когда сверху послышался хриплый голос Шуркиного деда Матвея:
            - Эй, вы чего, совсем сдурели? Ну-ка вылезайте оттуда!
            Пацаны неохотно полезли наверх.

            Дед Шурки, Матвей Ильич Кушаков, работавший в начале тридцатых годов первым председателем колхоза, а теперь главным конюхом, стоял на краю оврага у распотрошённой траншеи со снарядами и перед его глазами, как в немом кино, тягуче двигались картины прошлого. Война шла уже почти три месяца, немец пёр на восток, наши отступали. К сентябрю большая часть Украины была в оккупации, Харьков оказался в кольце с трёх сторон. День и ночь нескончаемыми потоками шли эшелоны, дороги были забиты отступавшими войсками, машинами, телегами, скотом, толпами беженцев. В сентябре прошла ещё одна мобилизация. Забирали уже сорокалетних мужиков и совсем молодых пацанов. Скорее, это была даже не мобилизация, а набор ополченцев. Матвей Ильич, несмотря на уговоры жены Лизы, тоже пошел добровольцем. Три недели их муштровали кадровые офицеры. Ходили строем, стреляли из винтовок, кололи штыками набитые соломой чучела. Кушаков служил срочную в Средней Азии и успел там повоевать с басмачами Джунаид-хана. Сейчас, бегая с винтовкой Мосина наперевес, он отметил про себя, что в подготовке солдат с тех пор мало что изменилось. Между тем обстановка накалялась, в середине октября деревенских ополченцев присоединили к наспех сформированному из отступающих частей батальону и поставили задачу: остановить немцев у моста через реку в восьми километрах от деревни, обеспечивая отход регулярных войск, а затем мост взорвать.
            Батальон, вооруженный винтовками с двумя комплектами патронов и «коктейлями Молотова» - бутылками с зажигательной смесью, окопался вдоль дороги и по берегу реки. Окопчики неглубокие, зарываться в землю времени не было. По обеим сторонам шоссе установили две «сорокопятки» - противотанковые пушки. Бой начался неожиданно. На дороге, зажатой между достаточно высокими холмами, показалась колонна немецких танков, сопровождаемых автоматчиками. Расчёты слаженно засновали у орудий и после нескольких выстрелов головная машина немцев задымила. Колонна остановилась, автоматчики залегли у обочины и открыли бешеную стрельбу. Оглушающе-трубно ударили танковые пушки. Несколько снарядов упало в реку, остальные накрыли окопы батальона. Рядом с Кушаковым лежал, вцепившись в винтовку и вжав голову в землю, Ванька Топорков, односельчанин, совсем пацанёнок. С наступлением темноты бой постепенно стал затихать, раздавались лишь редкие автоматные очереди немцев и одиночные выстрелы со стороны нашей линии обороны. Ночью, передвигаясь ползком, в окопчик заглянул командир взвода лейтенант Ухов, парень лет двадцати пяти.

            - Ну, как вы здесь, живы?
            - Так точно, товарищ лейтенант, живы пока.
            - Нам бы, батя, ещё один день продержаться, потом будем уходить. Стреляйте прицельно, берегите патроны.
            Утром немцы начали утюжить береговой пятачок земли с утроенной силой, подключив артиллерию. Стащив подбитый танк с дороги, они освободили проход для колонны. Наши «сорокопятки», не прекращая стрельбу ни на минуту, подбили ещё две самоходки. И в этот момент где-то вверху возник завывающий тошнотворно-резкий звук и следом за ним раздался оглушительный взрыв, потом второй, третий, а земля, ответив мощным вздрогом, будто раскололась пополам, поглотив всё живое. Кушаков, зажав уши ладонями, лежал в окопчике. По спине больно молотили падавшие сверху комья глины, камни, ещё что-то тяжелое. Сквозь нарастающий грохот Матвей Ильич вдруг услышал отборный мат. Приподняв голову, он увидел Ваньку Топоркова с искаженным лицом, исторгавшего ругательства и стреляющего из винтовки вверх по пикирующему прямо на них «мессершмитту». Потом небо, будто опрокинулось, вбирая их в себя и укрывая от земного ада.
            Очнулся Кушаков ночью, совершенно не понимая, что с ним и где он находится. Вскоре сознание стало медленно возвращаться. Было непривычно тихо. Матвей Ильич попробовал пошевелить рукой. Пальцы воткнулись в нечто вязкое и липкое. Освободив правую руку от глины, он ощупал пространство вокруг себя и наткнулся на голову человека. Голова оказалась холодной, как земля и дуло винтовки. Кушаков почувствовал: кто-то пытается его тащить. Голос Ваньки, еле слышимый, повторял: «Матвей Ильич, Матвей Ильич…». Топорков снял колесо «сорокопятки», придавившее ноги, отгрёб глину со спины. Сразу стало легче, и он попытался сесть. Ноги были онемевшие и не слушались. Уши будто заложило ватой. Ванька стащил с убитого наводчика нательную рубаху, перебинтовал ноги Кушакова, а тот – руку Топоркова. Затем они выбрались из окопа и поползли вдоль реки. Кое-как осилили три десятка метров и оказались в зарослях камыша. Луна тусклым мерцанием освещала место побоища. Развороченную, вздыбленную, в глубоких воронках землю, груды металла, трупы солдат, застывших в неестественных позах. Над рекой навис мост с зияющим провалом посредине. Пахло тиной, гарью, порохом, кровью.
            - Давай, передохнём малость. Что произошло? Где остальные, успели отойти? Я ничего не помню. Только говори громче, ни черта не слышу, - почти прокричал Матвей Ильич и откинулся на спину. Сверху равнодушно мигали далёкие звёзды.
            Ванька наклонился и громко зашептал в самое ухо:
            - Не кричите, Матвей Ильич, немцы близко. От батальона почти ничего не осталось. Меня взрывом отбросило сюда, к реке. Осколок в руку попал. Я отполз и спрятался в осоке. После «мессеров», когда они отбомбились, немцы попёрли танками. Наши отошли на мост, совсем немного, человек двадцать всего. А на ту сторону попало несколько, они и подорвали мост. Фашисты танками начали утюжить окопы, давить всех, кто оставался ещё живой. Кое-кто из солдат и наших деревенских встал с поднятыми руками. Их потом погнали в село. И колонна танковая в ту сторону двинулась. Видно, нацелились найти другую переправу.
            - А как же ты меня нашёл?
            - Когда стемнело, я хотел было ползти отсюда. Вдруг слышу, вроде застонал кто-то. Ну, я вернулся к нашему окопу, смотрю - рядом в воронке лежит наш взводный, лейтенант Ухов. Живот у него весь раскуроченный, кишки вывалились, он их пытается обратно запихнуть и ногами сучит. Хотел я его перевязать, а он говорит, мол, не трать на меня время боец, мне уже недолго осталось. Тут, говорит, кто-то стонал недалеко. Я прислушался, и правда, голос прямо из-под земли в том месте, где наш окоп был. Пока копал, лейтенант помер.
            - Да, дела. Давай думать, что дальше делать. Надо потихоньку ползти к деревне. А там видно будет. По обстановке.

             (Окончание следует)