Спички

Он впервые увидел её, выбегающей из подъезда с окровавленным лицом.

Тогда он не знал, но отец девушки снова продемонстрировал акт «воспитания».

Удивительно, но она не плакала. Смеялась, размазывая тушь и кровь по лицу, и беззвучный крик срывался в пустоту вечернего города: «Ну что, ещё есть желающие сделать мне больно?»

Он подошёл. Дал пачку одноразовых салфеток. Забавно, но этой пачке было несколько лет и валялась она на дне сумки абсолютно не востребованная…до этого дня. Бросив полный озорной злости взгляд в его сторону она громко высморкалась кровью в первую салфетку и хохотнув кинула под ноги.

- Не так я себе представлял спасение принцессы, - он улыбнулся, отбрасывая мыском салфеточный комок подальше.

Она подмигнула.

Кто-то назвал бы это химией. Влечением. Но правда была проще: ему не хватало тепла, ей — хоть какого-то внимания. Обоим — по шестнадцать, и в жилах у обоих кипел яд подросткового одиночества.

Они спали вместе в первый же день.

Она кусала его за губы до крови, царапала спину, кричала во время секса – не от удовольствия, а будто хотела, чтобы кто-то наконец услышал её боль.

Позже, в сизом свете уличного фонаря за окном, она рассказала про мать, которая повесилась. Про отца, который теперь бил её — не потому, что ненавидел, а потому, что не мог ударить смерть.

Он слушал её, зная, что просто словами тут не помочь. Он мог предложить взамен только одно — прикоснуться к его внутренним демонам, помочь хоть ненадолго забыться в иной извращенной версии реальности.

Иронично, она искала в нём спасение, но нашла лишь другое проявление ада... Ада настолько беспощадного, настолько глубоко раздирающего плоть психики, что не могла удержаться от желания продолжать. Она действительно отвлеклась, она получала то, что давно хотела.

Он сжимал её запястья, оставляя синяки. Кусал плечи, шею. Бросал на кровать и рычал, глядя в глаза.

А она смеялась.

Потому что это была её боль. Не та, что врывалась в жизнь без спроса, а та, в которую она добровольно ныряла.

Он стал её наркотиком.

Когда мир превращался в серую муть, когда голоса в голове шептали: «Сдохни», — она бежала к нему.

И он оживлял её.

Не словами.

Не нежностью.

А зубами на её коже.

Поначалу он упрекал себя за то, что не может быть для неё настоящим спасением. С самого начала было ясно, что счастливой жизни из таких отношений не выйдет. Но это было удовольствие, теплое, влажное и очень тёмное. Оно обволакивало и заставляло щедро делиться с ней.

Каждый раз, когда она плакала у него на груди, он чувствовал, как его демоны внутри ликуют. Потому что её слёзы были доказательством – она счастлива только тогда, когда чувствует жизнь, наполненную красками боли. Её поломали в самом начале как куклу, но по горькой иронии жизни она не только срослась заново, но приобрела новую форму и новое качество существования. Взращенная в боли душевной, она охотно ныряла в объятия боли телесной.

Оба быстро осознали, что стали зависимы друг от друга. Нет, это была не просто любовь. Это было особое извращение любви.

Она называла его своим антидепрессантом – потому что с ним боль была хоть какой-то альтернативой пустоте. Её временные спутники: друзья по бутылке пива и дешёвым сигаретам в подъезде. Такие же брошенные и ненужные. Каждые со своей маленькой трагедией внутри. Он старался ограничивать этот круг общения, как будто ревновал. Как будто только с ним она должна делиться своей болью.

Ночью в разлуке она звонила ему и шептала в трубку: «Если я умру – похорони меня в красном платье. Я ненавижу чёрный». Он улыбался и мягко успокаивал её, обещая скорую встречу. Странно, очень часто она говорила про смерть в красном платье. Она стала одержима идеей умереть ярко, умереть красиво. Она хотела плюнуть в лицо прожитым годам боли и хоровода ментального насилия над собой короткой, но яркой вспышкой смерти... Глупо.

Прислонившись к спинке кровати, разгоряченные после обычной для них агрессивной близости, она сказала ему:

-Если я пропаду – это не потому, что перестала тебя любить. А потому что наконец-то поняла: мы не спасаем друг друга. Мы просто медленно убиваем.

Она была почти права.

Но не догадывалась, что умирала только она.

А он просто держал ей дверь в бездну. И пока она нуждалась в нём, он был рядом.

Он долго копался в себе, как хирург-самоучка с грязными руками — без наркоза, без надежды на излечение. Искал корень своей ярости. Может, отец, который орал на мать на кухне, пока он зажимал ладонями уши, не желая услышать звуки ударов? Или первый труп, увиденный в двенадцать — одноклассника, размазанного по асфальту после падения с крыши?

Оcознание пришло позже. Демоны не пришли извне. Они всегда жили в нём. Просто дремали, свернувшись клубком в подкорке, пока жизнь не начала отбирать у него людей одного за другим.

Его друзья и приятели исчезали — кто-то умирал в отчаянной попытке ухватить удачу за хвост, кто-то пал жертвой зависимостей, а кого-то он отталкивал намеренно. Слишком боялся, что они увидят ту черноту, которая копилась в нём годами. Он ловил себя на мысли, что ему нравится смотреть, как люди ломаются. Нравилось чувствовать их боль, как свою.

Но она видела.

Первый раз, когда он в пьяной ярости разбил кулаком зеркало, она не испугалась. Не убежала. Просто взяла его окровавленную руку и прижала к своему горлу.

Они были двумя осколками одного разбитого стекла.

Она нравилась ему именно за это — за то, что она не боялась его тьмы. За то, что когда его демоны просыпались ночью, она встречала их смехом, как старых знакомых.

«Мы все сломаны. Просто некоторые умеют это красиво скрывать», -она часто повторяла эту фразу, когда он в порыве ярости ночью крушил мебель и бил кулаками по стенам. Удивительная проницательность для такого юного возраста.

Без того она была прекрасна и в своей спонтанности, она разбавляла его жизнь сладостью спонтанных решений, на фоне которых его собственная взбалмошность уходила на вторые роли. Внутренняя тягучая боль притихала, когда он решал её проблемы, когда он вытаскивал её со дна эмоциональной ямы, когда она признавалась, что не справляется без него. Он наслаждался её зависимостью и был рад стать зависимым сам.

Их последняя ночь началась как обычно.

Она кричала. Он оставлял на ней следы.

Потом она вскочила, оделась и хлопнула дверью.

Он не остановил.

Она всегда возвращалась.

Но не в этот раз.

Позже он узнал: ночью на трассе грузовик снёс девушку в красном.

Она шагнула под колёса с улыбкой. Беременная.

Они лежали на столе в морге: она, её демоны и тот, кто так и не успел стать кем-то больше, чем сгустком клеток под рёбрами.

А он понял, что теперь его боль никогда не закончится.

Потому что она забрала с собой единственное, что делало её терпимой.

Себя.