Вся правда о...

Дело было в больнице прошлой осенью. Я валялся после аппендицита и плевал в потолок — занятие нехитрое: лежи, развлекай себя как можешь, не пропускай процедуры и мечтай о доме. В двух словах: скука смертная. Но незадолго до выписки к нам подселили щупленького мужичка лет сорока — Гришу. Познакомились, пару раз вместе покурили, потрепались о жизни, и тут в пылу разговора он выдаёт:

— Я как-то полком морской пехоты командовал.

— Да ну! Заливаешь! — ответил я и махнул рукой.

Тот хмыкнул, помотал головой и подсел ко мне на койку. Честно говоря, воякой он не выглядел — оттого и доверия в таких делах не внушал. Дело даже не в комплекции… В чём-то другом. В глазах, что ли? Слишком уж они были… ну да ладно.

— Что я тебе, врать что ли буду? — спросил он, заглядывая в моё лицо. — Серьёзно говорю.

Я ничего не ответил. «А вдруг?», — думалось мне.

— Значит, — продолжил он, — план был такой: десантировать нас в одной точке, а через полчаса забрать в другой. За это время мы бы уложились и вернулись. Но, сам понимаешь, планы на то и планы, чтобы не срабатывать. Ну, короче, — он почесал переносицу и поджал губы, — сидим мы в вертолёте Ми-8, смотрю: пацаны дрожат, автоматы обнимают, губами шевелят, крестятся. А если честно, страшно — аж ноги отказывают, но дрожать нельзя, — Гриша стиснул зубы. — Я не дрожал, командир всё-таки. Я тебе так скажу: физика вообще не решает, решает сила духа. Вот я духом сильный, поэтому и страх свой не показывал. Сидел, на солнышко в иллюминаторе смотрел, чтоб своим невозмутимым видом бойцов подбодрить. А нам ещё, как назло, всем «Ксюхи» раздали. Ну, АКСу. Штука очень неудобная, воевать с ней не просто, а главное — не поменяешь.

Гриша спросил, который час. Стрелки показывали одиннадцать утра. Он важно «угукнул» под нос, поднялся с койки, размеренно прошагал к окну, заложив руки за спину — прямо как генерал на смотре. Присел на подоконник и продолжил:

— Всё, загорается лампочка — значит, пора. Мы встаём. Я, естественно, замыкающий. Открывается люк самолёта, и мы вываливаемся наружу. Лечу и вижу, как мой взвод рассыпается кто куда. Ну, думаю, всё, пиздец — поляжем все. Дёргаю кольцо. Хотя нет, стоп… Какое кольцо? Там же этот… как его? — он всерьёз задумался, почёсывая макушку. — Ну, в общем, ремень такой, он должен сам срабатывать, и парашют раскрывается. Но тут, прикинь, ремень-то не сработал! Вот тогда и пришлось за кольцо хвататься. Меня, конечно, здорово перекрутило в воздухе, но в итоге купол всё-таки открылся, и я выровнялся.

— Да, — отвечаю, — тяжёлая ситуация.

А у самого в голове: «Какой люк самолёта? Вроде в вертолёте летели».

— В полёте, короче, сгребаю в охапку своих бойцов — кого успел поймать. Приземляемся. Кругом лес — тьма кромешная, ночь на дворе. Скинули парашюты, заняли круговую, ждём. Постояли чуток, сверчков послушали — поняли, что одни в округе, и немного расслабились. Вон сколько нас с вертолёта прыгало — тридцать душ, а на земле собралось всего шестеро. А ещё эти ублюдки с зенитки по нам в воздухе отстреливались… Вот так пацанов и положили.

«А тут опять вертолёт», — думаю.

Гриша встал с подоконника и повернулся к окну, выдержав драматическую паузу.

— Короче, война войной, — звонко ударив ладонями по подоконнику, захрипел он. — Задача поставлена, выжившие есть. Значит, что? Правильно — значит, надо задачу исполнять. Ну, память у меня хорошая — нарисовал пацанам прямо на земле примерную карту: маршруты, опорные точки, всё как полагается. В общем, собрались — и выдвигаемся.

Я не перебивал, а ему это только и было нужно: «Шли гуськом полчаса до дороги. Ни единого шороха — профессионалы всё-таки. Присели на обочине. Противник — рукой подать, аж зубы блестят. Ну, думаю, сейчас по-тихому снимем дозорных и к их опорнику подберёмся.

Как вдруг — гром среди ясного неба! — стрельба со всех сторон. Морпехи, как шальные, выскакивают и в полный рост ломятся на вражеские позиции. Ору им: «Стоять, куда прёте!», а они — ноль, будто глухие.

Своим архаровцам командую: «Ждать здесь, не отсвечивать, огня не открывать». Сам — за морпехами. Хватаю самого остервенелого за шкирку, валю в грязь. А он, будто в каком-то боевом трансе, орёт: «Пустите, дайте гадов порвать!»

Оплеухой в чувство привёл. «Где командир?» — «Убили командира. Всех офицеров убили. Мы сами по себе».

Во дела! «Ну всё, сынки, теперь я ваш командир», — говорю ему. «Так точно!» — отвечает.

Вернул я, значит, морпехов из атаки, завёл в лесок подальше. Рассадил их по пенькам, осмотрю — глаза дикие, адреналин ещё фигачит. Короче, разговариваю с ними как есть: «Мужики, слушайте сюда. Общее дело делаем — значит теперь я ваш командир».

— А их сколько было? — влез я.

— Да целый полк! Пятьсот человек. Ты дальше слушай. Обмозговали мы все вместе, как лучше подавить позиции противника, чтоб «ленточка» наша пошла. Решили сделать два фланга. Так и выдвинулись.

Он снова выдержал драматическую паузу для пущего эффекта и:

«Воюем потихоньку, суть да дело. Я уж из своего АКМ пять рожков опустошил. Гляжу — противника впятеро больше. Нет, раз в десять точно больше было. Но отступать-то нельзя. Впереди три бетонных дзота, из каждого пулемёт торчит и валит наших шеренгами. Надо эти огневые точки заставить замолчать. Решил сам браться — пацанов на амбразуры посылать жалко.

Подзываю к себе ближайшего бойца. Паренёк под пулями ползёт, трясётся, мамку вспоминает. «Снимай броник», — говорю. Он глаза круглые делает: «Как снимать, товарищ командир?» «Так и снимай!» — рычу. Нацепил на себя два бронежилета и пополз к дзотам.

Первый дзот — швырнул две гранаты в амбразуру. Щебень летит, пулемёт замолк. Ко второму подбираюсь — та же история. Третий… И тут из него боец выскакивает. Не думал даже — прыгнул на него с голыми руками. Три удара головой — и чувствую, как череп у него проламывается. Гранаты в дзот — осечка, твою мать!»

— Что, обе?

— Да, обе. Сам бы не поверил, если б рассказали, но так бывает. Так вот. «Не уйду, пока не зачищу», — вот о чём думал. Перекрестился и залетел во внутрь. Из АК-12 даю длинную очередь по всему помещению, сам ору как ненормальный. Тишина. Пятерых, оказывается, завалил — всех, кто в дзоте был. Даже не поняли, наверное, бедолаги.

Дверь палаты скрипнула, и Гриша, вздрогнув, съёжился, нервно уставившись в сторону входа. Вошёл сосед, попросил сахару. Только тогда Гриша расслабился.

— Ну давай, продолжай! — я нетерпеливо замахал руками. — Оч-чень интересно же!

И правда было интересно. В голове крутилась одна назойливая мысль: «А вдруг?»

Гриша прислушался, убедился, что сосед ушёл и в коридоре тихо, и вернулся на свою койку.

— Только назад пополз — и тут, представляешь, херак! — он легонько ударил себя по затылку, на секунду замолчал, затем развёл руки и зашептал. — Всё погасло. Темнота. Очнулся уже у своих. Оказалось, пуля в меня прилетела, рикошетнула от каски да самого стрелка завалила. Вот такая, браток, ирония судьбы.

— Вот это да!

— В общем, «ленточка» наша пошла как положено, вовремя. А меня потом генерал к себе вызвал. Сидит, документы на столе разложил: «Ну что, командир, — говорит, — все бумаги подписал. „Героя“ заслужил». Я, конечно, звезду принимать отказался — неудобно как-то, просто работу делал, сам понимаешь, ничего особенного. Но приятно было, скрывать не буду. Вот такие дела, братишка. Не мышцы, а сила духа — вот, что города берёт!

Гриша показал пальцем в воздух, что-то вроде: «О как!»

— Который час, кстати? — поинтересовался он.

— Половина двенадцатого.

— Пойду-ка покурю, наверное.

— Так сейчас уколы придут делать.

— Да я это… потом сам зайду. Если медичка спросит, скажи, что я сам потом зайду, а сейчас — нет меня, куда пошёл — не знаешь.

Я кивнул, притворно серьёзный, и раскрыл книгу, но буквы расплывались перед глазами. «Ну и сосед мне попался, — давил я смех, пряча ухмылку в страницы, — Герой!»

Так он и носился по коридорам, шарахаясь от медсестёр с их предательскими шприцами, пока меня не выписали, не забывая в перерывах описывать свой боевой путь — и вертолёт, сбитый с автомата, и танк, украденный у противника, и одиночное десантирование в тыл. Вот тебе и сила духа.