Три счастливых старика

Глебушка определённо сошёл с ума. Сбрендил, рехнулся, с катушек слетел напрочь.

Пару дней назад заявился в мою хату посередь ночи. Бледный, руки трясутся, зуб на зуб не попадает. И с порога понёс околёсицу:

— Макар, слышь, того самого... И сказать как не знаю... В общем, — набрал воздуху в лёгкие и выдал странное: — Валентина моя вернулась...

У меня аж челюсть отвисла самым натуральным образом. Ведь Валька, жена Глебова, лежит там, откуда не возвращаются, то бишь на погосте сельском. Там, где только три места и осталось занять — мне, Глебушке и Евгению Петровичу.

Ну, попробовал я, конечно, успокоить его. Мол, чего это ты Глебушка надумал, Вальку уж год как схоронили, горюешь, понимаю, сам когда-то по своей Катьке убивался, волосья рвал, возьми себя в руки, мол, успокойся, давай-ка махнём по рюмашке рябиновой и отпустит. А он выпучил зенки, да как замашет руками, заорёт:

— Мы с тобой, — кричал, — полвека дружим! А ты мне не веришь, за полоумного держишь, пустобрёха?! Не ожидал, Макар, от тебя, ой, не ожидал...

Развернулся так, что чуть костыль мой коленкой не вышиб, и почапал к себе. С того дня из избы носу не казал.

Ну, я товарищ не гордый, пообижался для виду и пошёл мириться, на рыбалку звать, в этом году страсть сколько рыбы развелось, хоть черпаком черпай. А этот будущий дурки пациент даже за ворота не пустил. Выставил в форточку ружьё и кричит:

— Не буди лихо, Макар, не доводи до греха!

У меня аж от обиды в горле не то что ком, а комище встал. Ну, думаю, всё, каюк, спятил наш Глебушка от одиночества.

Да и как тут ума не лишиться. В сельце нашем, что Весёленьким зовётся, всех жителей осталось только три старых дурня, кому уезжать было незачем, да и некуда. А вокруг одна тайга: волки воют, филины ухают, леший со скуки бесится. Ближайший приличный посёлок в тридцати вёрстах. Ещё и Колька, шофёр, что провизию с письмами нам привозил, запропастился куда-то. Запил, что ли, стервец, последние папиросы докуриваем. Вот Глебушка и не выдержал: психика штука хрупкая, больше чем надо прогнул, она и треснула.

Ну, пошёл, я, конечно, к Петровичу нашему за помощью. Он мужик лобастый, умный, всю жизнь врачом проработал в амбулатории, книжки читает, как синяк сивуху хлебает. Когда в первый раз про Глебушкин недуг ему рассказал, он так и велел: ты его, мол, какое-то время не тревожь, авось отойдёт, оклемается, а если буянить начнёт, сразу ко мне, чего-нибудь придумаем.

Только встретил Петрович тоже не шибко приветливо. В дом не пригласил, послушал, повздыхал, краску поколупал на заборе. И всё украдкой на окно косился, будто бабу в доме прятал, которой взяться неоткуда.

— Извини, Макар, занят я сейчас. Ты не трожь Глеба, перебесится. А я пойду, занят я, Макар, занят...

Ну, не в моих порядках руки опускать.

Подобрался я украдкой к Глебовой хате, благо она задними окнами прямиком на лес смотрит. Разведаю, думал, обстановку, как к Глебушке незаметно подкрасться. Он хлипкий, я с ним на раз-два справлюсь. Главное, обезвредить, спеленать аки младенца, чтобы себе и другим навредить не мог, а там уж я своими методами его поврачую, дедами проверенными.

Глянул, значит, в окошко, благо неплотно занавешенное, и... обмер. По затылку будто шматом мороженого мяса провели.

Сидит Глебушка у стола, рассказывает чего-то, хохочет и пельмени лепит. А напротив Валюха сидит, по виду ни на грамм не усопшая, а очень даже живая. И тоже пельмени лепит.

Бежал я назад, к дому Петровича, на своих троих так, как никогда в жизни не бегал. Эфиопские спортсмены бы позавидовали. Вломился к нему, даже не постучав, и чуть меня тут же Кондратий не хватил. Если бы Петрович вовремя табурет не подставил, всю сраку бы себе отбил.

Петрович, и правда, был не один. Только не с бабой, а со Стёпой, сыном его. С тем сыном, который года три назад в Афганистане погиб. Всё, что от него осталось, привезли тогда в гробике, будто на малого ребёнка сделанном. А теперь он стоял передо мной: красивый, подтянутый, в отутюженной гимнастёрке.

— Здравствуйте, Макар Иванович! Долгонько не видались. Вот, вернулся я, заживём теперь. Заживём ведь, правда?..

***

И вот сижу я теперь на лавке, грею кости на скупом осеннем солнышке, слушаю смешливый говор Глебушки с его Валюхой и перестук воланчиков о ракетки (Евгений Петрович со Стёпой турнир по бадминтону затеяли), глажу сопящего Полкашу, которого, уж не вспомнить сколько лет тому, мишка задрал, и улыбаюсь как дурак. Скоро, совсем скоро, и мои вернутся, и станет в Весёленьком хорошо. Вот тогда и правда заживём.