Сна здесь нет

Ты слышишь? Ветер в трещинах скал. Капли падают в бездну, откуда не возвращается даже эхо. А над всем — дыхание лабиринта.

Оно бьётся в ритме пульса подземного сердца: медленно, тягуче – точь-в-точь муха в застывшей смоле. Обволакивает, затягивает. Погружает в сон, где царствуют тени невысказанных желаний. 

И шепчет:

– Я знаю, кто ты. И тебе давно пора бы вернуться.

Но что, если я не помню, кем была до пришедшего зова?

Сон и явь мешаются. Прошлое, настоящее и будущее теряют чёткость границ. Я помню, вижу, а может, только готовлюсь увидеть. 

Чернштормье. Там нет нормальных улиц и никогда не было. Дома без номеров. Тусклые фонари. Их огоньки мерцают в тумане, словно глаза призраков. В карманах горожан нет карт, куда можно было бы заглянуть и найти верный путь. 

Лабиринт. Он вырезан в живом камне, где каждый поворот – выбор, тупик – исповедь, а шаг – обещание, данное себе в приступе отчаяния. Поверхность причудливо сплетается с глубиной, а высота неба – с низостью подземелий. 

Говорят, явится голос, что разорвёт эту связь. Но верится с трудом. Даже тем, кто помнит сказания Древних.

А ведь когда-то я была эльфийкой. По крайней мере, так мне казалось. Длинные волосы лунным светом струились по плечам. Кончики ушей взмывали вверх – рвались к звёздам…

Теперь звёзд не видно под сводами пещеры.

Хотя где‑то в глубине души ещё живёт память о лесах, которых я, быть может, никогда не видела, а нашла в чужих снах и потеряла там, где другие видят явь.

Шёпот, однажды явившись, уже не смолкал. Казалось, кто-то встал за сердцем и правит его биение, чтобы в ритме совпало с пронзившей меня болью:

– Тебе уготовано много больше, чем быть тем, кем тебя сотворили.

Отступившая боль наполнила душу радостью.

Путь вёл вперёд — тёплый, пульсирующий, точно живая вена. Верилось: он приведёт куда надо.

Пещера сладострастия и её гроты. Она ждёт, как и её неустанные труженицы.

Паучихи. Помню, заметила движение в глубине подземелий. Тонкие силуэты мерцали в полумраке, будто он сам их создал. Как и то, над чем они трудились.

Паутина. Рождена из снов — густых, как смола, с неясными шорохами. Сплетена со вздохами в темноте. Вобрала крупицы скрытых мечтаний, хрупких, как стекло.

Каждая нить – обещание, каждая нить – мечта: здесь, в глубине, ты встретишь любовь. Она пылает в местах, которые мы привыкли прятать: в робком страхе, обнажённой уязвимости, трепетной, почти постыдной надежде. 

Лабиринт шептал:

– Войди, обрети богатство чувств и бессмертие желаний. Ведь желание не умирает, подобно надежде, а обращается в изгибы лабиринта. И не думай, что ты здесь случайно. Ты возвращаешься, как возвращаются к первой любви – с дрожью в руках и слезами, которые не поймёшь, от счастья они или от боли. 

Шёпот шелестел. Проникал в душу. Обвивал нитью, словно лозой. С пальца – на руку, с руки – на тело. Я растворялась, срасталась, сливалась.

А в голове всё звучало и звучало:

– Ты с нами. Не сопротивляйся, не беги. Просто скажи «да». Ведь ты уже внутри и постепенно всё узнаешь.

Голос прервался, ибо что ещё тут скажешь? Я часть лабиринта, его поворотов и тупиков. И скрытых в них тайн мира.

Но это мне только предстояло понять.

В центре – обитель Маркины, древней паучихи, что веками сплетала паутину из тени и желания, из страха и мечты.

Ноги Маркины – корни, уходящие в скалу, – впивались в живой камень. Им не нужна вода: они жаждут душ тех, кто слишком долго смотрели ей в лицо. И видели в глазах-зеркалах то, что хотели: юноши – любовь, старики – отблески былой славы. 

Рядом в тени живёт Треппель – вечный соперник Маркины, что сросся с грибами, заполонившими подземелье. Только грибница скрыта, и гости видят лишь мудрые глаза да печальную улыбку на его лице.

Его жилище – для тех, кто считает себя выше плоти. Вот в полумраке грота лорд Каэлус. Он смотрит на Треппеля и произносит:

– Желаю знать, что ждёт мою династию спустя сотню лет!

Треппель улыбается – медленно, неотвратимо. Так раскрывается ядовитый цветок.

– Знание требует жертвы, милорд. Но золотом тут не обойдёшься – нужно бы чего-то потоньше.

Каэлус снимает перстень с рубином, кладёт на алтарь. Камень мерцает, как капля застывшей крови.

Треппель проводит над ним рукой, и в воздух взмывает туманный образ: трон, покрытый паутиной, и тень, распластанная на нём.

– Это невозможно! – шепчет Каэлус.

– Сны здесь не лгут, – замечает Треппель. Взгляд его ласков, а голос мягок. Он добавляет: – Но надо обрести мужество, чтобы принять истину как она есть.

Каэлус сжимает кулаки и уходит. В глазах пляшут отблески зловещего предзнаменования. Скоро под ударами меча падёт его неверный отпрыск.

И трон, который мог бы занять его предок, остаётся пустым: тень от идущего к нему правителя соседней державы падает на опустевшее место, как и обещано. 

Однако Каэлус, ослепленный подозрениями, ничего не замечает. Даже того, что второе кольцо – подарок жены – соскальзывает с пальца, падает и остаётся на холодном камне алтаря. Мать не сможет остаться вживых, увидев смерть сына.

Мало? Вот ещё.

Молодой маг Элиан стоит перед Треппелем; руки его дрожат от нетерпения.

– Говорят, вы знаете путь к подлинному могуществу. Но мне интересна власть над тканью реальности, а не фальшивки, вроде трюков с огнём или ветром.

Треппель кивает, достаёт хрустальный шар – внутри в вихре кружится звёздная пыль – и поясняет:

– Вот ключ. Но чтобы удержать его, следует отказаться от всего, что делает вас человеком: привязанности, сострадание, страхи.

Элиан заглядывает в шар; в его зрачках отражается бесконечность. Он шагает вперёд, тянет руку и вдруг вскрикивает:

– Постойте! А если я ошибусь?

Треппель склоняет голову:

– Тогда сольётесь с вихрем. Как и все, кто не смог отпустить.

Элиан отступает. Шар меркнет. Но стоит магу повернуться к выходу, как посох тихо скользит к подножию алтаря, будто наделённый собственной волей.

Треппель замирает в полумраке, наблюдая, как новые гости  приближаются к порогу. Каждый несёт что-то ценное: сомнения, амбиции, страхи. И каждый уверен, что уйдёт с тем, за чем пришёл.

Вот так они и живут – две твари рядом: Маркина и Треппель. Одна кормится телесными страстями, другой – духовными; первая – грех во плоти, второй – плод гордыни. Обоих питает надежда, ибо это самый сладкий яд и крепкий фундамент для храма, возведённого над пустотой.

Помнится, в летнюю ночь Тройного Света, когда три луны выстроились в цепь, и их свет пронзил самые глубокие шахты, в пещеру пришли путники.

Студенты.

Среди них маячил маг с книгой, обтянутой кожей дракона, – летописец Эриатон, бывалый странник, чьи глаза видели слишком много. Он слушал без осуждений, запоминал имена, слёзы, шёпоты. Он был как я – наблюдатель, не вмешивающийся, но всё подмечающий.

С ним прибыл Лихан. Среди служанок Маркины он присмотрел Любэль, юную эльфийку с волосами, легче мха. Та рассказала: её привезли с севера, где Древние воспевают ветер, а не продают себя.

– Я выведу тебя наружу, – пообещал Лихан. – Ты научишься читать руны, освоишь новое дело. Хочешь стать целительницей?

И он увёз Любэль, как забирают свет из пещеры в надежде, что тот не погаснет.

Комочками тьмы рассыпались и поспешили за ними мои маленькие шпионы-пауки. Они мне потом поведали: свет всё же погас.

Мир поверхности оказался чужим. Имя Любэли звучало там странно, а молчание – подозрительно. Мечты же выглядели наивными.

Лихан охладел. Он мечтал о трибунале магов, а не о жизни с той, кто не знает заклинаний.

Его друг соблазнил девушку, а Лихан не вмешался. Зато использовал как предлог, как повод отстраниться. Любэль ушла; денег не стало, работы тоже.

И вот она снова вступает на влажный камень пещеры. Маркина улыбается, машет рукой; паутина смыкает свои объятья.

А мои шпионы спешат в лабиринт – поведать обо всём случившемся.

Что ж, не впервой!

Вот он – Горизант, торговец душами, которые покупал у людей, оставляя их с кожей, похожей на высушенную кору. Бездушные не замечали уродства, считая, что все им просто завидуют. 

Маркина радовалась новому товару от Горизанта. Но и не только.

Прекрасная юная жена шла по пятам за ним. Она походила на лунный свет – так легка была её поступь. Но глаза заполняла тьма. А звали её Женьяра.

В тот же вечер Горизант отдал Женьяру в услужение Маркине. Взамен получил секрет прохода в глубинные тоннели, где живут старшие паучихи – те, что помнят времена, когда мир был ещё молод. Золото брать не стал. 

– Точно ли так? – уточнила Маркина. – Может, возьмёшь твердой монетой?

Горизант покачал головой:

– Золото алчут лишь слабые. Я не такой, да и не хочу, чтобы цена стала выше, чем кажется.

– Тем более, что платить её придётся не тебе, – усмехнулась Маркина. – Ладно, ступай, куда хочешь!

Горизант улыбнулся в ответ и побрёл к проходу во тьму.

Треппель смотрел вслед гостю своей соперницы, растворяющемуся в темноте. И улыбался. Следующая встреча будет между ними. Ведь яд паучих только раззадорит слабую плоть, не насытив гордого духа Горизанта.

А позже в пещеру явилась Ровинна – певица с голосом, способным дробить камень. Она пришла не ради плоти – искала правду. С ней шла княгина вервольфов Фрейя.

Из всех прислужниц Маркина тогда предпочла Тамарис.

Девушка скользнула взглядом по гостьям. И вдруг заговорила с Фрейей на древнем языке – том, что затих чуть не десять веков назад. 

Я вздрогнула, слыша его, смутно припоминая. Ведь когда-то...

Но не одна я подивилась. 

– Откуда ты знаешь эту речь? – воскликнула Ровинна.

– Мне снился сон, – пояснила та. – Сон о свободе, в котором звучала песня о... нет, сейчас не припомню.

Ровинна отшатнулась, подхватила юбки и выскочила из пещеры.

Удивлённая Фрейя смотрела ей вслед, переводя испуганный взгляд с Тамарис на Маркину.

– Я вернусь! – донеслось снаружи.

Маркина рассмеялась. 

– Посмотрим, что скажешь сейчас! – рявкнула Фрейя, сбрасывая платье и падая на четвереньки.

Тело её  выгнулось, стало меняться, обретая волчьи формы, но...  Маркина махнула рукой; Фрейя только протестующе заскулила и рухнула без сил на пол пещеры.

Тамарис печально осмотрела тело получеловека-полуволка, распростёртое у своих ног. А Маркина велела:

– Вниз, к остальным её! И можешь отдыхать.

Тамарис склонилась в поклоне, подхватила пленницу и понесла в глубину, где смутные видения поверхности не потревожили бы их.

И погрузилась в сон.

Маркина взмахнула рукой и позвала:

– Женьяра, подай питьё!

Высокая черноволосая служанка возникла перед ней с подносом из чистого золота. Маркина взяла с него кубок, присмотрелась и проговорила:

– Что ты так медлительна? И вообще, чего это с тобой? Ну-ка, ну-ка...

Она взяла Женьяру за подбородок, приподняла лицо вверх и заглянула в чёрные зрачки.

– Что за...

Женьяра отстранилась, немного смутившись, проговорила:

– Всё хорошо, моя госпожа. Просто чуть-чуть устала. 

И исчезла в глубинах пещеры. Маркина хмыкнул, но ничего не сказала. Хотя в ответе Женьяры ей почудилась...

Ложь! Женьяра, гордая и злая, с глазами, как раскалённый уголь, заразилась чёрным мхом.

Тени в лабиринте шептались, что мох зарождается там, где стынет доверие и рвётся последняя нить между людьми. Его споры таятся во вздохах разочарования, в брошенных сгоряча словах, в молчании, что оборачивается стеной.

Он проявился в одном из созданий Треппеля, но таился до времени, ожидая благодатной почвы.

Женьяра чувствовала: мох растёт в ней, впивается в сердце, оплетает мысли, шепчет горькие истины, которых прежде она не желала слышать. Каждое утро она смотрела в зеркало и видела, как тёмные прожилки проступают под кожей, а глаза пылают всё ярче, будто в них тлеет вечный огонь обиды.

Мои малыши следили за ней неотрывно. Они же поведали мне о разговоре Женьяры и Эриатона. 

– Пусть я умру, – сказала Женьяра. – Но пусть же умрёт и побольше тех, кто меня сломал. 

– Не пострадают ли невиновные? – обеспокоился Эриатон.

Женьяра гневно сверкнула глазами:

– Скоро мне лишь решать, кто тут виновен, а кто готов к раскаянию! Мох послушно исполнит мою волю. Не веришь?

Эриатон молчал. Он знал: слова не помогут – чёрный мох вряд ли лечится раскаянием. Но гнева может и послушаться. 

Женьяра широко дарила себя. Денег и власти она не искала – одной мести. Каждый, кто прикасался к осквернённому телу, уносил с собой часть мха. Сначала – едва заметную тень в глазах, лёгкий укол раздражения. Потом – неукротимую ярость, пожирающую рассудок.

Маркина то упустила, а я помню, как это было. Я всё прекрасно помню.

Вот лорд Вельриан, высокомерный аристократ с перстнями на каждом пальце и взглядом, привыкшим повелевать. Он вошёл в покои Женьяры, неся за собой аромат духов и звон золота, окинул пещеру с пренебрежением и заявил:

– Я заполучил наконец владения глупца Каэлуса. Но ныне того мне мало. Слышал, ты знаешь тайны, недоступные простым смертным. Открой же путь к бессмертию и мне.

Женьяра улыбнулась; в глазах вспыхнули алые отблески.

– Бессмертие? Оно ближе, чем ты думаешь.

Она скользнула к нему, коснулась запястья – едва ощутимо, как дуновение ветра. Лорд вздрогнул, но не отпрянул. В тот же миг невидимые споры чёрного мха проникли в его кровь.

– Ты почувствуешь завтра, – прошептала Женьяра. – А потом и все остальные.

На следующий день, как потом рассказали шпионы, двор лорда огласился криками. Вельриан приказал казнить троих слуг за «заговор», затем разбил зеркало, увидев в нём «предателя». А потом бросился с балкона, опережая свой вопль:

– Я не дам себя уничтожить!

Спустя неделю в покоях Женьяры появилась Лиара – странница с востока, искательница знаний. Золота у неё не было, лишь связка сушёных трав да искренний взгляд.

– Я ищу истину, – сказала она прямо с порога. – Говорят, здесь можно найти ответы. С тех пор, как Элиан слился со звёздным вихрем, нас некому просветить.

Женьяра посмотрела на неё долго, почти с сочувствием. Прошептала едва слышно: «Надо же, ни высокомерия, ни жадности – только чистое стремление к познанию». Но поняла, что это уже ничего не меняло.

Мох повиновался гневу, да только Женьяра со своим гневом уже не справлялась. Тот всё рос и рос, и с каждым градусом кипел всё сильней.

– Истина рядом, – промолвила Женьяра и протянулу руку. – Дотронься! Тебе станет ясно.

Лиара взяла протянутую ладонь, и в тот же миг её глаза расширились. По телу пробежала волна тепла. Лиара отступила, пытаясь осознать, что произошло, но семя уже проросло.

Через три дня она вернулась к своему племени и объявила, что все кругом – лжецы и предатели. Она уничтожила записи, сожгла гадальные карты и, в конце концов, исчезла в пустыне, над которой летел крик отчаяния:

– О, боже, как всё пылает! Правда жжёт хуже солнца…

А затем полыхнуло в чертогах Маркины. Вспышки безумия до сих пор перед моими глазами. Я их вижу, вижу…

Гости, приходившие за тайнами, за властью, за вечной молодостью, вдруг стали терять рассудок. Кто-то бился головой о каменные стены, будто хотел вытрясти из черепа навязчивый шёпот. Кто-то рвал на себе одежду, утверждая, что ткань ест кожу не хуже кислоты. А кто-то с пеной у рта кричал о предательстве.

Вскоре уже было и не вспомнить, с чего же всё началось. Одна только Женьяра знала про свой дар и проклятие. Женьяра, да ещё, пожалуй, Эриатон.

Он стоял, вглядываясь в хаос, творившийся вокруг, а в голове билась мысль: «Иногда тьма не тень света, а его сторона». Откуда ему было знать, что то лишь шёпот лабиринта?

Эриатон перевёл взгляд на Женьяру, стоявшую рядом, и недоумённо покачал головой. Затем опустил глаза к своему запястью и отметил: по коже расползалась тонкая сеть чёрных прожилок.

Женьяра перехватила его взгляд и криво усмехнулась. Ей ли было не знать: скоро мох поглотит всё и вся. Тогда наступит тишина. Тишина, к которой она так долго стремилась.

А пока пещеру заполняли вопли безумцев и треск паутины.

Тем временем Маркина, на которую накатывали волны разлившегося моря чувств, сперва наслаждалась. Ох! Её душу вдруг пронзила острая боль – ту часть, где обитала паучья память.Только древние знали, как чинить нити и творить заклинания, чтобы тьма не вырвалась наружу. Однако теперь...

– Тамарис! – крикнула Маркина.

Крик отразился от стен и вернулся к ней одиноким эхом.

Сердце сжалось. Маркина подняла руки, стараясь погасить вибрации, но паутина уже рвалась. И тогда пришло осознание: поздно, всё поздно. Силы, недавно переполнявщие, стали стремительно таять...

Свершилось!

Той же ночью вернулась Ровинна. Она шла по тоннелям, текла по ним, как пламя по сухой траве. За ней следовала целая армия мертвецов, чьи души когда-то поглотила пещера: изгнанных, преданных, сожжённых за правду. Глаза мертвых воинов светились, как угли, а шаги не отдавались эхом. Земля их боялась и не отвечала.

В руке Ровинны виднелся факел с чёрным огнём, из недр которого доносилась песня. Пещеру заполнил древний напев; камни потолка задрожали и стали падать на пол.

Вот она – первая нить. Толстая, как рука великана, пульсирующая, словно вена.

Взмах факелом! Нить вспыхнула и рассыпался в пепел. Паутина закричала – ощутимо для чуткой души, но неслышно обычным ушам.

Огонь побежал по следующей нити, скакнул ещё на одну... Каждая вспышка била по цепям, что держали пещеру в равновесии. Стены задрожали и начали перестраиваться.

И тогда в темноте, глубже всех тоннелей, куда даже свет факелов боялся спускаться, Тамарис открыла глаза. Мягкий и ясный, как капля воды в пустоте, голос заставил её подняться. 

– Тамарис…

Она замерла, прислушавшись к собственным чувствам. На руках виднелись чёрные прожилки. По лицу стало видно, что в душе у неё закипела волна гнева. Но Тамарис боролась!

Сердце забилось в предчувствии неведомого. Страха и след простыл. В глубине её существа, там, где даже пещера не могла бы достать, вдруг зажёгся свет. 

И впервые за всё это время Тамарис почувствовала: она не одна.

Где-то наверху пела Ровинна, и рвалась древняя паутина. А внизу, в темноте, Тамарис сделала первый шаг на встречу свету – тому, что заронил искру и в неё.

В тот же миг паутина вздрогнула, ибо сон о свободе перестал быть сном. Он стал началом конца, чего-то нового – того, что ещё не имело имени, но уже дышало. И лабиринт – я! – слушал и шептал:

– Вот ты и снова здесь. Ну, здравствуй…