Констанция. Часть 1

Для похода в клуб я купила новое зелёное коктейльное платье — шелковистое, с тонкими бретельками, которое мягко облегало фигуру и переливалось при свете, — и такого же цвета туфли на высоком каблуке. Светка, моя соседка, одобрила, сказала, что «отбоя не будет», и потребовала, чтобы я разрешила ей надеть платье на Новый год. Конечно, я разрешила, хоть она и на размер больше, чем я.

Пойти в клуб я решилась, когда на работе услышала, как коллеги в столовой в очередной раз сплетничали про меня. Мол, она же «такая», поэтому одна и на корпоративы не ходит. Этим обабившимся смолоду клушам невдомёк, что на их корпоративы я не хожу как раз из-за таких, как они.

Я знала, была уверена в том, что где-то должен быть другой мир. Мир для таких, как я. Не может же быть такого, чтобы во всём Екатеринбурге не нашлось человека, с которым мы могли бы быть вместе, который понял бы меня.

Плюс ещё Светка: с виду, прямо скажем, не красавица — полновата, с жиденькими волосами, — но парней меняет чуть ли не каждый месяц. И я решилась. В конце концов, пора уже было заняться личной жизнью, а не только пытаться выжить в одиночестве.

Всё началось с гибели родителей. Мать, фанатичная поклонница христианства, которое в её исполнении выглядело больше как языческий культ, чем религия, решила окунуться в прорубь на Крещение. Мы тогда жили на Заводской улице, неподалёку от церкви на берегу Исети. Каждую зиму они организовывали на реке эти купания. Отец не одобрял это всё, но пошёл с матерью на реку. Я осталась дома.

О том, что случилось, я узнала только вечером. Конечно, я уже беспокоилась, что родители так долго не возвращаются, пыталась им позвонить, но телефон отца был недоступен, а материнский не отвечал. Когда в домофон позвонили, я с радостным облегчением подбежала к двери, открыла и увидела на пороге двоих полицейских — мужчину и женщину. У женщины в руках был пакет, из которого торчал рукав маминой красно-белой куртки.

Мужчина-полицейский первым среагировал и подхватил меня под руку, когда я начала медленно оседать на ставших ватными ногах. Он усадил меня тут же, в прихожей, на табурет, затем сходил на кухню, принёс воды. Женщина вошла в квартиру и, закрыв за собой дверь, поинтересовалась, не нужно ли вызвать скорую. Я молча покачала головой. Слёзы беззвучно катились по щекам. Не знаю почему, но тогда я сразу поняла, что случилось что-то страшное и необратимое.

Обычно человек до последнего момента пытается найти какое-то простое объяснение, успокоить себя. Может, мама попала в больницу, а отец остался с ней. Может, это не её куртка, а просто похожая. Можно было придумать что угодно, но я сразу почувствовала, что осталась навсегда одна.

Когда слёзы высохли и ко мне вернулась способность воспринимать происходящее, полицейские рассказали, что моя мать вошла в ледяную воду, затем пару раз окунулась с головой, а на третий раз не вынырнула. Народ вокруг проруби стоял и смотрел. Наконец, из воды появилась её рука, судорожно пытающаяся ухватиться за скользкий край. Но её утаскивало под лёд. Не оставляя попыток выбраться, она изрезала пальцы в кровь об острые ледяные края, но что-то под водой оказалось сильнее. Никто вокруг не решился ничего предпринять. Все просто стояли и смотрели, снимали происходящее на телефоны. Собственно, детальные подробности я потом и узнала, посмотрев одно из таких видео, когда наконец решилась это сделать.

Отец прыгнул в воду как был, в одежде. Его тело водолазы вытащили ближе к концу дня. Тело матери так и не нашли. Официальная версия гласила, что мать затянуло под лёд течением, хотя все понимали, что никакого течения на запруженной Исети быть не может. Отец утонул из-за быстро намокшей зимней одежды.

Идти в морг на опознание я отказалась. У отца при себе были документы, паспорт — по нему полиция и нашла, где он проживал. Других родственников у меня не было. Я успела снять с карточки родителей всё, что на ней было, пока банк её не заблокировал. Денег хватило, чтобы кремировать тело и купить место в колумбарии.

Последующие месяцы прошли как в тумане. Я жила механически: кое-что ела, иногда спала. Я не ходила в университет, не оплачивала квартиру и телефон. Зачем, если звонить всё равно было некому? У меня не было друзей. С одноклассниками я уже распрощалась, а в университете, пока училась на первом курсе, подружиться ни с кем не успела. Меня никто не искал, я была никому не нужна, и меня это устраивало. Я злилась на родителей за то, что они оставили меня одну ради дурацкого ритуала. Я злилась на отца, что он бросился спасать мать. Я злилась на себя, что не пошла с ними и тоже не утонула.

Но постепенно рана начала затягиваться. Родительские деньги заканчивались. Я продала квартиру в центре Екатеринбурга и купила двушку на окраине, в соседнем городке Арамиль. Кое-как я сдала летнюю сессию, перешла на второй курс, но в конце первого семестра бросила. По-моему, женщина в деканате оформила мне академический отпуск, но возвращаться я не собиралась.

Я нашла работу в техподдержке страховой компании. Туда брали студентов без опыта работы, если учишься по профилю. Мой курс назывался «Информационные технологии и моделирование» при Уральском государственном лесотехническом университете. «ИнТиМ на УГЛУ», как называли его студенты. Бросив учёбу, я осталась работать уже на полную ставку. Начальство было довольно, платили немного, но на жизнь хватало.

Светку я нашла случайно. Вернее, это она меня нашла — просто пересеклись по работе. Она сказала, что хочет съехать от родителей и ищет недорогое жильё. Я, сама того не ожидая от себя, предложила ей комнату у себя за коммуналку. Она согласилась. Так мы стали жить вдвоём. Былые невзгоды постепенно поблекли, я продолжала жить, работать.

Но постепенно захотелось иметь что-то большее, чем соседку по квартире. С ней, конечно, было не так одиноко — уютнее, я бы сказала. Но я по-прежнему была одна. У Светки была своя жизнь, свои увлечения, любовники. А у меня не было ничего и никого.

То, что я какая-то не такая, я поняла ещё в школе. В раздевалке после физкультуры девчонки, как обычно, мерялись, у кого насколько выросла грудь, хвастались, где они уже бреются, сплетничали, кому с кем из парней в классе удалось поцеловаться, кто кого за что потрогал и кто с кем переспал — но последнее было уже в старших классах. Мне хватило ума остановить своё желание подойти к кому-нибудь из одноклассниц, признаться. Я не общалась с мальчиками — мне они были не интересны. Вернее, я пыталась, но опыт не удался. Естественно, это было на вечеринке, у кого-то на дне рождения. Я выпила, он тоже был уже пьян. От него пахло не только алкоголем, но и воняло потом. Я честно терпела, пока он шарил по моему телу, старался стянуть одежду. Но когда он полез целоваться мокрыми от слюны губами, я не выдержала. Оттолкнув моего несостоявшегося любовника, я встала и ушла.

Клуб находился на улице Малышева, дом пятьдесят три, и назывался «Камилла Вульгарис». Все знают эту уродскую высотку на Малышева, торчащую посреди улицы. Вот там и был клуб, который по выходным устраивал тематические дни для встречающихся друг с другом девушек.

Конечно, идти было страшно, тем более одной. Но Светка пойти со мной отказалась. Я её понимаю. Наверное, это то же самое, что для мужчины пойти в какую-нибудь «Голубую Устрицу». Я заранее посмотрела карты, панорамы, узнала, как лучше добраться. Поэтому прибыла в клуб даже раньше, чем рассчитывала.

Охранница, выполняющая роль швейцара на входе, оценила меня взглядом — холодным, сканирующим, будто проверяла, достаточно ли я «подхожу» — и молча пропустила. Клуб был спланирован по принципу театра. Справа, в глубине зала, находилась сцена, перед которой на небольшом возвышении был организован танцпол. Столики располагались полукруглым амфитеатром, постепенно поднимающимся с каждым рядом. Посетителей пока было немного. Интерьер, оформленный в красных тонах с золотом, усиливал впечатление, будто ты находишься в какой-то опере — в злачном, душном варианте, где бархат уже потёрт, а позолота местами облупилась, но издали выглядит роскошно.

Как только я вошла, ко мне подбежала хостесса — высокая женщина с идеальной укладкой и цепким взглядом — и спросила, бронировала ли я столик. Я ответила отрицательно.

— Вы одна? — поинтересовалась она.

— Да, — ответила я, чувствуя себя немного неловко.

Я выбрала столик в дальнем конце второго ряда. Он был немного в стороне и показался мне уютнее остальных. Я не была ещё готова к активному общению и надеялась пока просто спокойно всё рассмотреть, проникнуться атмосферой, а потом, может быть, уже попытаться с кем-то познакомиться.

Буквально через минуту, как ушла хозяйка, оставив меня с меню, ко мне подошла официантка. До её прихода я рассеянно листала страницы с закусками и напитками, даже не представляя, хочу ли я есть или пить. Чтобы не показаться странной, я заказала какой-то первый попавшийся недорогой коктейль и сказала, что ещё посмотрю меню. Официантка с бейджиком «Кармен» кивнула и ушла.

В зале негромко играла спокойная музыка. Приятный женский вокал пел под немного однообразную электронную мелодию. Клуб постепенно заполнялся людьми. Девушки и женщины разных возрастов — от едва достигших совершеннолетия до тех, кому давно за сорок, — приходили, занимали столики, обнимались. Кто-то уже начал танцевать, и музыку сделали погромче, приглушив свет в зале. Тени затанцевали по стенам, превращая лица в движущиеся маски.

— Привет, ты новенькая? — вдруг услышала я голос рядом с собой.

Я невольно вздрогнула и обернулась. Передо мной стояла черноволосая девушка с короткой стрижкой, в облегающем белом топе без рукавов и в джинсах-скини. Её плечи и руки были сухими, жилистыми, с едва заметной дорожкой вен под бледной кожей. В руках она держала два хайбола с содержимым всех цветов радуги. Разноцветные слои коктейля плавали, не перемешиваясь.

Я ничего не ответила — пауза затянулась, но девушка, видимо, и так поняла, что я из себя представляю. Она поставила бокалы на столик и, не дожидаясь приглашения, села напротив.

— За счёт заведения, — сообщила она, указывая на напитки. — Я — Лидия.

— Стен, — ответила я.

— Как? — переспросила Лидия, наклонившись поближе. От неё пахло мятой и чем-то сладким, приторно-цветочным.

— Констанция, — повторила я.

Я давно привыкла к тому, как люди реагируют на моё необычное имя. Насколько я помню, виноват в этом был отец. Во времена его молодости все знали, откуда это имя, и часто удивлялись выбору. Сейчас, когда нестандартными именами уже никого не впечатлишь, люди лишь переспрашивали, услышав незнакомое, неожиданное имя, и, пожав плечами, кивали головой: «Констанция, так Констанция, могло быть и хуже», — наверняка думали они. Сокращённый же вариант — Стен, похожий на мужское имя, — сложился как-то сам собой. В школе, конечно, дразнили и Костиком, и Подстанцией, и Станцией-Товарной, но постепенно все сошлось на варианте Стен. Мама звала Коней, мне этот вариант не нравился, он был похож на какую-то лошадиную кличку, а отец всегда только полным именем — Констанция.

— За знакомство и добро пожаловать в «Камиллу Вульгарис»! — провозгласила тост Лидия и подняла бокал.

Мы выпили. Коктейль был приятным на вкус — терпким, с фруктовой горечью — и, как мне показалось, довольно крепким. Когда он закончился, официантка тут же принесла мне новый.

— Ты пришла с кем-нибудь познакомиться или пока просто посмотреть? — поинтересовалась Лидия.

С первого взгляда она мне понравилась. Конечно, во мне уже плескалась хорошая порция алкоголя, но с Лидией мне стало как-то спокойнее. Я не была уверена, хочет ли она меня «снять» или же действительно хочет помочь новенькой влиться в их культуру. То, что она была тут завсегдатаем, сомнений не вызывало: с ней кто-то периодически здоровался, она кому-то махала рукой и улыбалась. Мне это даже нравилось — я чувствовала себя уверенней, когда рядом со мной сидел опытный человек, и думала, что другие девушки тоже будут относиться ко мне более доброжелательно, если увидят меня с кем-то из «местных».

— Просто посмотреть, — ответила я.

Лидия молча кивнула. Музыка играла уже довольно громко, так что разговаривать стало труднее. Мы выпили ещё по одной порции коктейля, и я начала ощущать, что уже совсем пьяна. Лидия же вела себя как ни в чём не бывало. Казалось, крепкий напиток её не берёт.

— Пойдём, потанцуем? — предложила она.

Я согласилась. В тот момент я думала, что всё контролирую, хоть меня и шатало. Я помнила, как мы танцевали. Потом музыка замедлилась, Лидия прижалась ко мне и обняла за шею. Какими-то вспышками в сознании всплывали её губы, встретившиеся с моими, её язык, оставляющий сладкую влагу на моей коже. Потом были руки Лидии, которые находились на моём теле совсем не там, где они должны были быть. В какой-то момент на мне не стало платья. Я помнила себя лежащей на большой кровати вместе с Лидией и с кем-то ещё — размытый силуэт, тень в красноватом полумраке. Сладкий ликёр лился по коже, и я слизывала его. И снова был танцпол и я, пытающаяся синхронно повторять движения за Лидией.

Воспоминания заканчивались холодным сиденьем машины и Лидией, уговаривающей меня: «Уезжай, уезжай!» Уже полностью потерявшая контроль над собой, я на автомате произнесла домашний адрес и отключилась.

Я очнулась от холода. Хоть осень и была тёплой, но ночью уже начинались заморозки. Платье и туфли были снова на мне, а вот ни дорогого белья, ни сумочки не было. Я не могла понять, где мы остановились. Вокруг было темно, лишь огоньки на приборной панели отражались в стёклах, как маленькие злые глаза. Я села, но, видимо, слишком резко. К горлу подкатила тошнота — густая, едкая. Сделав несколько глубоких вдохов, я сумела её побороть и собралась было узнать, в чём дело, у водителя, но вопрос застыл у меня на губах. В машине, кроме меня, никого не было. Я ещё раз попыталась вглядеться в окружающую тьму, но так ничего и не разглядела. Неподалёку вроде высилось что-то тёмное, похожее на здания, но я их не узнавала.

Я дёрнула ручку, собираясь выбраться наружу, но дверь не открылась. И тут мне стало страшно — тем липким, животным страхом, который не оставляет места для логики. Разбавленное алкоголем воображение тут же представило на выбор целый ряд возможных сценариев: что меня увезли в рабство, что водителя убили, а меня, не заметив, угнали вместе с машиной в кузове грузовика. Возможно, водитель меня просто изнасиловал и бросил вместе с машиной где-то на окраине. Я столько выпила, что могла не почувствовать и такого.

— Вы прибыли. — вдруг раздался радостный женский голос, синтетический и безжизненный. — Стоимость поездки: четыреста восемьдесят четыре золотых. Пожалуйста, воспользуйтесь терминалом оплаты между сидениями или назовите код постоянного клиента.

Электронный голос меня немного успокоил. Значит, я всё-таки в такси, и оно куда-то меня привезло, возможно, даже домой. Не обратив внимания на то, что электронный голос требует какие-то золотые, я оглядела салон в поисках упомянутого терминала. Между сидениями я обнаружила круг размером с ладонь с синей подсветкой по периметру. Ни кнопок, ни дисплеев, ни щели для карточки я не увидела. И тут я вспомнила, что карточка, как и все документы, осталась в сумочке. Я ещё раз осмотрела сиденье, нагнулась и ощупала пол — сумочки не было. Может, её украл водитель? Но в чём смысл, если я всё равно осталась в его машине?

Я ещё раз подёргала дверь. В ответ голос снова напомнил про оплату. Похоже, без оплаты двери не откроются. Меня охватила паника — глухая, давящая, с пульсирующей болью в висках. Я стала бить ладонями по стёклам и кричать, чтобы меня выпустили, что я схожу домой и принесу другую карточку. Но компьютер был непреклонен и, вдобавок к требованию оплаты золотыми, предупредил об уголовной ответственности и возможности автоматического вызова полиции. Я подумала, что, даже если случилось невероятное и в Екатеринбурге появилось беспилотное такси, в котором мне посчастливилось оказаться, то в нём должна быть какая-то связь с оператором, со службой поддержки. Я знала это — я сама работала в аналогичной системе. В конце семи кругов ада автоматического голосового интерфейса всегда сидит живой человек. Я перегнулась через сиденья вперёд, чтобы поискать на панели какую-нибудь соответствующую кнопку, и тут меня вырвало.

Выпитая мной смесь коктейлей залила всю приборную панель, передние сиденья и терминал оплаты. Резкая кислая вонь заполнила салон, а у меня заболела голова — ноющей, разливающейся болью, ударяющей в основание черепа острыми толчками. Между тем терминал оплаты погас, на панели нервно замигали и тоже погасли несколько индикаторов. Включился большой монитор посередине, на котором, прежде чем он снова потух, я увидела очертания района, где я жила. И наконец в дверях что-то щёлкнуло. Дёрнув за ручку, я, не ожидая, что она откроется, вывалилась наружу и растянулась на асфальте, больно ударившись бедром.

На морозном ночном воздухе мне стало легче. Даже голова стала меньше пульсировать. Но вокруг по-прежнему было темно. Лишь луна из-за тонких облаков тускло освещала окружающий пейзаж — блеклый, плоский, словно на старой фотографии. Я встала и огляделась. Такси действительно остановилось перед въездом в мой двор. Я видела свой дом: пять этажей, красные кирпичные вставки и странные полукружья над балконами у самой крыши. Но во всём доме не горело ни одного окна, на улице не горел ни один фонарь, во дворе не было припарковано ни одной машины. А корпуса домов стояли будто припудренные чем-то серым — налётом, похожим на пепел.

Я осмотрела себя. Платье испачкалось какой-то странной чёрной пылью, которая никак не стряхивалась, а лишь размазывалась по ткани, будто сажа. Я была ещё сильно пьяна, меня безбожно шатало, я уже жалела, что вообще пошла в тот клуб и так напилась. Изо всех сил я пыталась понять, что происходит. Сделав пару шагов, я чуть не упала, но оперлась рукой о вовремя появившийся рядом столб. Очень хотелось пить — горло саднило, язык казался распухшим.

Передо мной была наша детская площадка. Вернее, тут она была раньше. Сейчас я видела погнутые трубы, хаотично торчащие из земли, куски бетона с арматурой, ржавые остовы качелей. Вокруг не было ни травинки, ни одного дерева. Поверхность всей площадки была чёрной и какой-то слишком блестящей, будто её недавно покрыли свежим асфальтом, только асфальт бывает серым, а это чернота — густая, маслянистая.

Кратчайший путь к моему подъезду лежал здесь. Раньше тут была тропинка. Я хоть и пыталась держать себя в руках, но мысли в голове плавали, как рыбы в мутной воде. То, что стало с домом, районом и этими чёртовыми качелями, волновало меня гораздо меньше, чем стремление побыстрее добраться до дома, раздеться, принять душ и заснуть. Да и хрен с ним, с душем, — мне просто нужно было попасть домой.

Я сделала шаг и почувствовала, как мокрая грязь, которой оказалось то, что я приняла за асфальт, медленно и настойчиво начала обволакивать мою ногу. Грязь была прохладной, но не холодной, и даже немного приятной — как влажный бархат. Я подумала об испорченных туфлях, но даже это меня не остановило. Я решила идти дальше, лишь бы побыстрее дойти. Но только я оторвала от земли вторую ногу, чтобы сделать шаг, как почувствовала неладное. Первая нога продолжала погружаться. Грязь засасывала её. Я чувствовала, как что-то толчками охватывало её и тянуло вниз. Нога ушла под землю уже почти до колена. Я отшатнулась обратно, но не удержалась и начала опрокидываться на спину. Подставив в последний момент руки, чтобы хоть как-то удержаться, я добилась лишь того, что разодрала ладони до крови. Платье задралось, открыв тёмному окружающему миру мою недавно сделанную татуировку в виде двух роз — голубой и розовой, переплетённых колючими стеблями. Тогда это был практически единственный близкий контакт с другой женщиной, когда тату-мастер набивала мне её. Но сейчас мне было уже всё равно. Я изо всех сил попятилась назад, отталкиваясь свободной ногой от бордюра, пытаясь освободиться. Я почувствовала, как в глубине грязи соскользнула обувь, и начала шевелить пальцами и ступнёй, чтобы быстрее вытащить ногу. Но безрезультатно. Жижа перестала меня засасывать, но и отпускать не желала.

Прекратив попытки, я села на холодный бетонный край бордюра, поджав под себя свободную ногу, чтобы передохнуть. Меня по-прежнему мутило, но тошнить было уже нечем. Страха не было — возможно, из-за сюрреалистичности происходящего. Была злость, и адреналин помог немного протрезветь.

Я начала копать грязь руками. Наощупь она была похожа на детский пластилин — тесто для лепки, которое не липнет к рукам и засыхает, если его оставить на воздухе. Тактильные ощущения были очень приятными: влажное и прохладное грязевое тесто медленно сочилось между пальцами, почти не оставляя следов, но стоило оторванному куску вернуться обратно, как он бесследно растворялся в общей массе.

Раскопав вокруг ноги как можно более широкую ямку, я начала снова тянуть, пока чёрное тесто не сомкнулось снова. Мне удалось вытянуть конечность обратно сантиметров на двадцать, когда она снова застряла. Я стала раскидывать массу и снова тянуть. Наконец, с глухим чавканьем ступня выскочила на волю, и я опрокинулась на спину, тяжело дыша.

Я понятия не имела, сколько прошло времени. Если я была в клубе всю ночь или большую её часть, то, учитывая дорогу и ковыряние в грязи, уже должно было наступить утро. Но вокруг по-прежнему было темно. Мои глаза давно привыкли к темноте, и, бессильно лёжа на спине, я стала замечать, что остатки детской площадки медленно двигаются — и двигаются по направлению ко мне. Нужно было вставать и идти, но я не могла. Я чувствовала спиной холодный и твёрдый асфальт, у меня болело всё тело, саднила тонувшая в грязи нога, будто её натёрли песком. Но встать я не могла.

Я откатилась подальше от грязи и закрыла веки. Мир вокруг закружился каруселью. Мне показалось, что меня всю целиком начало засасывать в чёрный водоворот из этой песчаной жижи. От испуга я снова открыла глаза.

С трудом поднявшись, я побрела, едва переставляя ноги, в обход. Вторую туфлю я оставила где-то на краю площадки, но сейчас её там уже не было — грязь забрала её. Когда я начала удаляться от злополучной трясины, мне показалось, что я услышала печальный вздох за спиной. Это был первый звук, который я услышала тут с момента приезда. Вспомнив о такси, я обернулась — машины не было.

Дверь в подъезде отсутствовала — просто чёрный зев проёма, ведущий в никуда. Но мне было уже всё равно. Я, как сомнамбула, вошла в дом, начала подниматься по лестнице и тут же снова чуть не упала, попытавшись по привычке опереться о перила. Лестницу ничего не ограждало, а все стены были припорошены всё той же непонятной чёрной сажей, по которой скользили руки, не находя зацепки. Пытаясь сохранять равновесие и не упасть вниз, я начала осторожный подъём.

Все квартиры выглядели нежилыми. Я видела, что за мной остаются следы, а других следов на лестнице не было. Двери в квартиры почти сливались со стенами из-за покрывающей их черноты, и я едва не пропустила это нечто на четвёртом этаже. Я уже повернулась спиной к седьмой квартире, как заметила — или даже почувствовала — за спиной какое-то движение. Резко обернувшись, я увидела, что вместо двери в стене зияет непроницаемо чёрный прямоугольник дверного проёма, и как только я туда посмотрела, там мелькнуло что-то едва уловимое, такое же угольно-чёрное, как и всё остальное вокруг. Я стала медленно отступать, и темнота из квартиры потянулась за мной наружу. Края проёма стали расплываться, а покрытые чёрной пылью стены вокруг стали ещё темнее. То же самое происходило на полу. Что-то тянулось к моим грязным ступням, но я не видела, что именно.

Уперевшись спиной в противоположную дверь, я вскрикнула от неожиданности. Я не сводила глаз с наступавшей на меня тьмы, и вдруг она исчезла с тихим шелестом — словно сыпучий песок струился по стеклу. Лишь две маленькие жёлтые точки блеснули в глубине коридора. Шелест стих, и квартира вновь превратилась просто в пустое жилище без двери.

Не решаясь повернуться, я продолжала подниматься, вытирая спиной стену, пока не дошла до последнего этажа. Здесь была моя квартира, номер девять. Но дверь была не моя. Вернее, она была похожая — стальная, с бронзовой ручкой, — но вся ржавая, с вмятинами и разбитым глазком. Она единственная не покрылась чёрным налётом, и она была приоткрыта. Через небольшую щель я чувствовала поток воздуха, как если бы в квартире было настежь открыто окно. И по-прежнему не было ни единого следа на грязном полу, говорящего о том, что в квартиру кто-то заходил.

Решив всё же, что это Светка не закрыла за собой дверь, я толкнула её и тут же отдёрнула руку от боли. Разодранная асфальтом ладонь с песчинками, оставшимися в мелких ранках, встретилась с неподвижной дверью. Она даже не шелохнулась. Я попыталась просунуть руку в уже имеющуюся щель, чтобы проверить, не мешает ли что-то, но передумала, вспомнив о том нечто, напугавшем меня этажом ниже.

Мне надо было собраться силами и мыслями. Я опустилась на пол и прислонилась к застрявшей двери спиной. Мой мир неведомым способом изменился. Его словно вывернуло наизнанку. Эта нескончаемая ночь, этот бесцветный и безлюдный мир, присыпанный чёрной пылью. В одном фильме именно так выглядел ад — перевёрнутый мир без красок, без надежды, без людей. А может, я в клубе приняла какой-то наркотик? Я почти ничего не помнила из того, что там происходило. Только эти обнажённые тела, Лидию, выпивку и громкую музыку. Я никогда не хотела и не пробовала наркотики, и я не знала, может ли человек, их принявший, осознавать, что он их принял, в своих видениях. Спящие люди иногда понимают, что они спят, — по крайней мере им снится, что они спят. Может, и с галлюцинациями так же? В любом случае, нужно попасть в квартиру и проспаться. Осталось лишь открыть эту чёртову дверь.

Я снова поднялась и попыталась налечь на дверь всем телом. Сил у меня практически не осталось, но дверь немного подалась. Я стала отчаянно толкать её, больно ударяясь плечом. Наконец она открылась достаточно, чтобы я смогла пролезть внутрь. Оказавшись наконец дома, я автоматическим движением закрыла дверь и задвинула внутреннюю задвижку. Лишь после этого поняла, что в обратную сторону она легко захлопнулась.

С закрытой дверью исчез и сквозняк, но осталась вонь, которая шла из комнаты моей соседки. Я уже была готова к худшему, но оказалось, что это всего лишь голуби, которые залетели в комнату через разбитое окно и устроили тут себе гнездовье. Их помётом была покрыта вся комната — пол, стены, какое-то тряпьё, наваленное кучами. Даже на потолке виднелись брызги с приклеившимися к ним мелкими перьями. Когда я вошла в комнату, в ней поднялся целый вихрь от хлопающих крыльев — испуганные птицы бились о стены, оставляя на них грязные разводы. Я поспешила закрыть дверь поплотнее.

Свою квартиру я не узнавала. Не было мебели, светильников. Голые стены, голый бетонный пол, ржавые останки труб от батарей отопления. В моей комнате на полу валялся посеревший матрас с подозрительными жёлтыми пятнами, а рядом с ним лежали несколько чёрных пластиковых мешков для мусора с неизвестным содержимым. Я прошла на кухню и увидела там то же самое — голые стены и мусор. Лишь в туалете сохранился треснувший, но целый унитаз без бачка и с чем-то тёмным, слизистым и покрытым белой пеной, плавающим внутри, да раковина с отколотым краем. Я повернула вентиль — из крана тонкой струйкой потекла желтоватая вода, которая, стекая в слив, оставляла в раковине мелкий чёрный песок. От звука льющейся воды я захотела в туалет. Пришлось это сделать в унитаз, стоя над ним, потому что сесть на него я боялась: во-первых, он мог развалиться, а во-вторых, я помнила про чёрное тесто на детской площадке и боялась, что это пенное нечто заберётся внутрь меня.

Преодолев отвращение, я прополоскала рот водой из-под крана. Пить её я не решилась, как ни хотела, но даже так мне стало немного легче, лишь на зубах стал скрипеть песок, от которого я никак не могла избавиться. «Это всего лишь сон, — повторяла я про себя, — жуткий наркотический сон». С этой установкой я добрела до матраса, улеглась с краю, где неприятно пахнущих пятен было меньше всего, и мгновенно уснула.

Когда я очнулась, было светло. Я вспомнила, что случилось накануне ночью, и обрадовалась, что день наконец настал. Но определить время суток хотя бы примерно не представлялось возможным. Небо за окнами было ровного серого цвета — без единого просвета, без намёка на солнце. В отличие от ночи, когда я видела над собой луну и звёзды, теперь всё было затянуто облаками так плотно, что даже не было видно, в какой стороне находится светило. Сейчас могло быть и утро, и день, и даже вечер.

Моя радость от нового дня быстро померкла: я по-прежнему находилась в разгромленной пустующей квартире, воняющей испражнениями и голубиным помётом. Мне захотелось заплакать, но слёзы у меня кончились в тот день, когда погибли родители. Я не смогла выдавить ни слезинки и просто сидела, беззвучно содрогаясь от отчаяния. Я не знала, что произошло и что мне теперь делать. Съездить на работу? Но я практически голая, без денег, без документов. Попытаться попросить помощи? Но я не знала, куда идти, и вообще боялась выходить на улицу. Мне казалось, что, пусть в такой, но в своей квартире я в безопасности. Я не смогу снова открыть дверь и выйти на ту лестничную площадку, спуститься во двор с грязевым тестом вместо газона. Лучше остаться тут и подождать. Возможно, что-то изменится; может, это всё ещё сон, и сейчас в дверь постучит Светка и всё объяснит. Она была единственным человеком в этом мире, с которым меня хоть что-то связывало, — пусть только соседские отношения. То, что её не было рядом, угнетало меня ещё сильнее, чем этот сошедший с ума мир.

Преодолев страх, я разделась. Пусть на мне было лишь тонкое и короткое платье, но оказаться совсем голой в этом странном и незнакомом варианте собственной квартиры было как-то гадко. Я намочила платье в раковине и, как могла, обтёрла себя, стерев чёрную пыль, следы рвоты, липкие разводы от шампанского и ликёров. Пенной слизи в унитазе, казалось, стало больше, но другого места справлять нужду не было. Больше всего я страдала от грязных и спутанных волос, но ни расчесать, ни помыть голову было нечем. В пластиковых мешках около матраса оказалась одежда: старые поношенные вещи, пахнущие затхлостью, плесенью и какой-то химией. Но, к счастью, больше ничем другим. Я нашла протёртые между ног джинсы, слегка мне великоватые, приличную мужскую рубашку и засаленную, с белёсыми следами пота в проймах, но на вид тёплую куртку. Нижнего белья я не нашла, да я бы и не решилась его надеть. Из обуви были только мужские старые кроссовки, ботинки с оторванной подошвой и резиновые сапоги — единственные, которые я могла бы решиться носить. Но с ними я решила подождать.