Классики в гипсе… (Встречи с Гоголем)

Весь израненный, Николай Васильевич сидел перед пожилым человеком. Рука писателя была в гипсе, нос и вовсе отбит, а по шинели тянулись глубокие шрамы. Сказать, что пожилой человек был удивлен — ничего не сказать. Даже он, уже привыкший к внезапному появлению Гоголя на своей кухне, был потрясен экстравагантным видом Николая Васильевича.

— Литаки́ пога́ны, — только и буркнул писатель, объявившись на кухне, — яки пчелы жужжат.

— А нос, нос…?! — воскликнул пожилой.

— А што нос? Свалил вовремя. Гуляе по Невскому. Весело ему…

Гоголь не закончил фразу и достал носовой платок. Осознав комизм ситуации, скривился и сунул платок обратно в карман.

— А коза? Что с козой? — не мог успокоиться хозяин.

— Вбило ко́зу. Наповал вбило́!

— Жалость какая…, — захныкал пожилой человек, вспоминая животное, которое с интересом отнеслось к его творчеству.

— Чого вдруг? — неожиданно откликнулся Николай Васильевич.

—Ну как, ну как…, — запричитал пожилой, — умереть такой юной…

— Может оно и лучше.

Гоголь снова полез в карман.

— Вон Миша — стоит в Пятигорске и забот не знает.

— Какой Миша?

Николай Васильевич с удивлением посмотрел на пожилого человека, еще сильнее скривился и загундел:

— Миша-погибпоэтневольникчести…

— Аааа, — въехал пожилой человек. — А почему в Пятигорске? Здесь тоже есть, у Красных ворот стоит.

— Да тож двойник, — засмеялся писатель. — Любять тут двойников, и не поймешь иногда…вроде он, а вроде не он.

— Тьфу на вас! — перепугался пожилой, но спросил. — А что хорошего в ранней смерти?

— Как же? — удивился Николай Васильевич. — Ни тебе отдышки, ни колик в боку, ни изжоги… Возьми, к примеру, автора — завидовать нечему.

— Какого автора? — не понял пожилой человек.

— Нашего автора! — стал объяснять писатель. — Сидит, марает бумагу, малюет нас с тобой, вместо того, чтоб делом заниматься — бурсаков наставлять.

Первоначальное потрясение пожилого переросло в панику.

— Ты хочешь сказать… — прошептал хозяин, перейдя на «ты».

— Сказать, не сказать…стаканы давай, — мне полечиться надо. Он много не намалюе — оленевод запретил разглашать.

Не поняв, пожилой человек продолжал спрашивать:

— А как же Муза?

— Муза — старая шалава, дает сейчас ограниченно. Проституция под запретом. Тюрьма народов…

Тут я действительно вспомнил про наложенные ограничения, прикусил язык и пошел собираться. Бурсаки сами себя не научат. Да и спокойнее с ними.

Такие дела.