Карусель (из старого)

Карусель (из старого)

Тяжелые, холодные капли дождя, с шумом пробиваясь сквозь черные, заскорузлые ветви старых яблонь, с равнодушным шлепаньем падали на облупленный дощатый пол старой карусели, полинялых лошадок из папье-маше, жестяные клепаные двухместные самолетики.

Иногда, особенно при сильных порывах ветра, падали и яблоки — последние, уродливо-бесформенные и переспевшие, чудом провисевшие на дереве до конца ноября. Яблоки лопались при падении, плющились и брызгали по сторонам коричневато-жидким, с ярким винным запахом, пюре.

Когда яблок на полу карусели оказывалось уже до неприличности много, дежурный механик Ольга Петровна Кузнецова, она же и билетер, вздыхая, тяжело приподнималась со своей скамеечки, втиснутой в фанерную будочку, в которой по причине непогоды и отсутствия желающих покататься проводила практически целый свой день, и с хрустом, приподняв ручку рубильника вверх, включала двигатель карусели. Где-то, в глубине круглой жестяной тумбы, вокруг которой и крутились эти самые лошадки и самолетики, что-то щелкало, в пропитанном дождевой влагой воздухе отчетливо распространялся запах подгоревшей изоляции, и лишь через некоторое время, когда двигатель наконец-то схватывал, карусель медленно, скрежеща всеми своими сочленениями и цепями, начинала свой бег по кругу.

Через пару-тройку кругов яблоки, выброшенные центробежной силой, оказывались на земле, где их беззлобно матерившаяся Ольга Петровна полулысой метлой отгребала куда-нибудь в сторону, на истоптанные газоны, подальше от своего аттракциона. Иногда жесткие прутья метлы выскребали из влажного песка, рассыпанного вокруг карусели, потемневшую мелочь, и тогда она, полная нездоровой полнотой, широко расставляя забинтованные эластичными бинтами ноги, с кряхтеньем собирала монетки, заботливо протирала их о полу синего, линялого от частых стирок халата и складывала в бесформенный кошелек с никелированными защелками.

Весь механизм карусели многократно уже пережил свой максимальный срок допустимой эксплуатации, но его отчего-то не списывали и год за годом, с весны до поздней осени, Ольга Петровна изо дня в день щелкала ручкой рубильника, принося дирекции парка мизерный доход, в иные месяцы не перекрывающий расходы по содержанию аттракциона, не говоря уже о пусть небольшой, но ежемесячной зарплате Кузнецовой.

Ольга Петровна, несмотря на свою полноту, к будочке этой уже приноровилась, умудряясь в ее тесном фанерном нутре не только перекусить, но иной раз и поспать, прислонившись к стенке с выпиленным округлым окошком для продажи билетов, хотя, если честно сказать, разбухшие ее колени высовывались наружу и дверцу, также фанерную, закрыть было никак невозможно. Над окошком потускневшей ртутью амальгамы блестел обломок зеркала и темнел небольшой фотографический снимок, порыжевший и выцветший. На снимке, полуобнявшись, в напряженной позе стояли на фоне серых, грубо намалеванных скал, виноградной лозы и водопада молодая девица лет восемнадцати, с призывно накрашенными чувственными губами, в которой с трудом можно было узнать Ольгу Петровну, и увешанный орденами и медалями летчик-офицер, заметно старше своей подруги.

1. — Ольга, Ольга! — к подружке, перекапывающей небольшой, обильно сдобренный перегоревшим коксом участочек земли за приземистым двухэтажным зданием бани, подбежала раскрасневшаяся, с бисеринками пота над верхней губой девочка лет тринадцати, в полупросвечивающемся от многочисленных стирок сарафанчике. — Ольга, побежали быстрее к пруду! Там десантники с парашютами и летчики... Офицеры... Красивые — ужас! Все уже там, и Клавка, и Верка... Маринка и та прибежала, хотя у нее папка в органах...

— Верка, говоришь? — недоверчиво переспросила Ольга, рано созревшая девушка, со сформировавшейся уже грудью и слегка удлиненными, блядскими глазами необычайно-глубокого зеленого цвета. — Подожди меня здесь, — попросила Ольга подругу. — Я только переоденусь...

Она с силой воткнула лопату в землю и вприпрыжку взбежала на невысокое дощатое крыльцо, неизвестно когда прилепленное к торцу бани. Ольга со своей матерью жили в служебной комнатушке при бане, которую им выдали еще при жизни Ольгиного отца — кочегара. Отца, которого девочка, кстати, и не помнила, зарезали по пьяни лет десять назад, но комнату не отобрали, и мать, как-то уж так получилось, переняла у мужа вахту и теперь швыряла уголек в ревущую топку не хуже иного мужика.

Через несколько минут Ольга выскочила на улицу уже в чистеньком платьице с яркими васильками, несколько коротковатом. Впрочем, от этого только выигрывали ее загорелые стройные ноги. В парке играл духовой оркестр: пожарные в парадных формах с начищенными пуговицами и касками, всюду продавались цветы, воздушные шары и мороженое.

«...Солнечным и самым светлым краем / Стала вся Советская земля. / Сталинским обильным урожаем / Ширятся колхозные поля». На каждом столбе — жестяная воронка громкоговорителя. Сотни гуляющих заполнили скверы и аллеи. Стриженые кусты необычайно колючего боярышника попеременно с портретами членов ЦК и передовиков производства. Дворники в длинных прорезиненных фартуках из шлангов поливали водой разгоряченный полуденным солнцем асфальт.

У старого армянина в белом халате, колдующего над своим раскаленным чаном, девчонки купили по порции сладкой ваты и, продравшись сквозь шеренгу кустарника, оказались на берегу пруда, а там...

На разгоряченных от солнца досках лодочного причала, выстроившись в линию, стояли, замерев, человек десять парашютистов в черных комбинезонах, а совсем еще молодой человек, почти мальчишка в кожаном шлеме, отчаянно смущаясь обступивших лодочную станцию многочисленных зевак, докладывал высокому и, по мнению Ольги, необычайно красивому, смуглолицему офицеру с тонкими, тщательно подбритыми, несколько щеголеватыми усами:

— ...Товарищ начальник училища. Вверенное мне отделение воздушных десантников-парашютистов учебные прыжки закончило. Происшествий и замечаний нет. После проверки и укладки парашютов отделение проследует в расположение части. Летчик-инструктор лейтенант Груздев.

— Вольно! — приказал офицер-красавец и, посмотрев на Ольгу, клейкими пальцами уминающую остатки сахарной ваты в коричневый комочек, подмигнул ей, и только ей (она это точно почувствовала), а когда парашютисты под командованием лейтенантика Груздева покинули причал и большинство отдыхающих разбрелось кто куда, подошел, улыбаясь, к ней и, слегка приподняв Ольгину головку своими, пропахшими табаком пальцами, спросил, вглядываясь в ее бездонно-зеленые глаза:

— И как же тебя зовут, девочка?

— Ольга, — с придыханием ответила она, облизнув сладкие свои губы, расправила плечи, с вызовом подалась вперед...

— И где же живет Ольга? — вновь в своей странной, необычной манере обронил офицер, все также улыбаясь и почти не скрываясь, разглядывал фигурку девочки.

— Там, за баней... — махнула Ольга неопределенно и, неожиданно подхватив подружку под руку, бросилась прочь.

— Я найду тебя, Ольга! Непременно найду! — не скрываясь, во весь голос крикнул он ей в спину. — В следующее воскресенье жди в гости. Приду знакомиться с родителями... Обязательно приду...

Он не пришел. Да, наверное, и не мог прийти, так как в назначенный им день вот уже целую неделю шла война.

2.

Ольга с матерью так и не эвакуировались и прожили всю войну в тесной своей комнатухе, что в торце бани, хотя уже с середины июля сорок первого года здание бани отдали под госпиталь. Мать Ольги так и осталась истопницей, а сама девочка каждый вечер стирала и кипятила использованные бинты в небольшой прачечной, организованной в бывшей парилке. Она часто помогала вечно не выспавшимся, задерганным санитаркам обмывать тяжелораненых солдат и уже к концу войны, поднаторевшую на послеоперационных перевязках, вид обнаженного мужского тела перестал будоражить Ольгину юную душу. Ее, многократно видавшую молодых ребят голыми и беззащитными в самых нелицеприятных видах, не коснулась почти обязательная эпидемия школьниц-старшеклассниц — влюбленность. Записочки и случайные робкие прикосновения обошли Ольгу стороной, хотя ее, к концу школы довольно вызывающие формы несомненно лишили сна многих и многих старшеклассников.

Как-то так получилось, что она одна во всем классе, получавшая паек по рабочей карточке, сблизилась с учителями, покуривала с ними в учительской во время перемены, иногда угощала их глюкозой, разведенным спиртом.

В июле сорок пятого эвакуированное летное училище вновь вернулось в городок, и однажды, под вечер, когда Ольга со своей матерью сидели на теплых досках своего крылечка, невесть когда прилепленного к торцу бани, и устало болтали обо всем — о каких-нибудь ничего не стоящих пустяках, а может быть, вообще молчали (да это и не важно по большому-то счету, что они делали на своем крыльце), — а важно то, что неожиданно, откуда-то со стороны, из-за кустов появился он, тот самый необычайно красивый офицер-летчик с такими же тонкими, тщательно подбритыми усиками над сочными припухшими губами, как и до войны, но уже в полковничьих погонах, вместо кубарей, в которых, если честно, Ольга так и не разобралась в свое время.

Свадьбу сыграли довольно скромную, в ближайшем кафе «Бригантина», и на следующее же утро молодая чета Кузнецовых с двумя фанерными чемоданами, выкрашенными коричневой половой краской, отбыла в Москву. Сталин любил своих летчиков, гордился ими и, пожалуй, ни один род войск в победоносной Советской армии не мог пообещать для молодых офицеров столь стремительной карьеры, как в авиации.

Квартиру молодому полковнику, орденоносцу и герою Советского Союза, выделили в небезызвестном доме на набережной, в подъезде, примыкающем к кинотеатру «Ударник». Квартира хоть и однокомнатная, но по московским меркам огромная, с длинным балконом и большой комнатой-чуланом для всяческого хлама, которую Саша (а мужа Ольги звали Александром Федоровичем), смеясь, называл «тещиной комнатой». И хотя «тещина комната» имела место быть, о переезде в Москву своей матери Ольга даже и не заговаривала. Ну не вписывалась эта малограмотная женщина в только что устаканившийся быт молодой семьи, да и в интерьер этой их уютной квартиры на пятом этаже тоже не вписывалась.

— Увы и ах! — как частенько говаривала быстро освоившаяся в московском светском, послевоенном обществе, необычайно похорошевшая Ольга. А как иначе, когда приходится соответствовать и этому дубовому, без щелок и зазоров паркету, и этой мебели карельской березы, поражающей взгляд изгибами и узорами древесины всех оттенков теплого спектра, и этим шторам тяжелого, багровых тонов бархата, неподвижно, крутыми складками ниспадающим у балконного окна. Да и самому воздуху, струящемуся вокруг дома на набережной, пропитанному шоколадом, корицей и ванилью из-за вблизи расположенной кондитерской фабрики, тоже нужно соответствовать. А про красавца мужа и говорить не стоит. Не раз и не два, прогуливаясь вечерами под ручку с Александром вдоль Москвы-реки, замечала Ольга, как на ее Александра Федоровича откровенно заглядываются и не только молодые девицы, изголодавшие за время войны по настоящим мужикам, но и солидные женщины, генеральские жены, живущие по соседству с четой Кузнецовых.

— Смотри, Сашенька, — шутливо грозила пальчиком Ольга. — Замечу что — во сне кастрирую, пикнуть не успеешь.

— Боюсь, родная моя, что ты первая загуляешь, — отвечал на это он, пропуская сквозь пальцы светлые ее волосы, с сомнением вглядываясь в опрокинутое лицо молодой своей супруги. — Уж больно глаза у тебя шаловливые... Неверные.

После чего полковник, обычно несколько ссутулившись, уходил на кухню и пил водку. Пил один, не закусывая и даже не задерживая дыхания, лишь курил папиросу за папиросой. И плакал, в пьяных слезах звал кого-то, просил у кого-то прощение. Каялся.

Ольга в такие минуты «под кожу» к мужу не лезла, чувствуя своей врожденной хитростью, что сейчас, на кухне, она будет лишней, позволяла Александру пить, пока он может, пока ему лезет, а потом, взвалив на свои плечи его безвольно обвисшее тело, переносила в комнату, раздевала и укладывала спать на скрипящий кожаный диван, ставила на пол, в изголовье, таз на случай рвоты и, присаживаясь к окну, смотрела на ночную Москву.

Муж, по-видимому, спьяну, иногда принимая ее за свою мать, давно уже умершую от голода в Ленинграде во время блокады (он также был родом из Ленинграда), жаловался и, путаясь и повторяясь, рассказывал одну и ту же страшную историю, случившуюся с ним в самом начале войны, когда немец настырно и упрямо пер и пер на столицу.

Из его слов Ольга поняла, что кто-то, в зимнюю кампанию, проморгал крупное моторизованное соединение немцев, беспрепятственно двигающееся к Москве по дороге, оставленное нашими войсками без внимания, и этот кто-то решил остановить противника силами воздушного десанта, сброшенного с советских тяжелых бомбардировщиков. Но, как часто бывает в запарке, кто-то с кем-то что-то не согласовал, что-то не доукомплектовал, и наверху было решено молодых ребят, десантников, лишенных парашютов, но вооруженных пулеметами и противотанковыми ружьями, сбрасывать на бреющем полете прямо в снег, дабы организовать живой заслон и не допустить фашистов к Москве. Десятки солдат погибли уже при приземлении, сломавшись о заиндевелые сугробы, десятки погибли, попав прямиком под колеса и гусеницы противника, и лишь единицам «повезло»: более-менее удачно приземлившись на землю, они таки вступили в бой и, как ни странно, остановили продвижение врага. Сумели.

3.

Впрочем, Ольге грех было жаловаться на своего супруга. По сравнению с другими офицерами, да и их женами, частенько захаживающих в гости к бездетным Кузнецовым, Александр Федорович пил довольно редко и мало. Сам Василий Сталин, молодой генерал, появлялся у них пьяным до отвращения, с остекленевшими глазами и перекошенным, слюнявым ртом. Несмотря на его невзрачный внешний вид: рябоватость и невысокий рост, дальновидная Ольга решила поиметь на сына вождя народов определенные виды, бросая на того томные взгляды своих зеленых глаз, и лишь появление его в обществе Тимошенко Екатерины Семеновны, второй жены Василия, спутало все ее карты.

— Выблядок! — однажды вполголоса презрительно бросил Александр Федорович, наблюдая со своего балкона, как мертвецки пьяного Василия Иосифовича с трудом впихивают в служебный сверкающий автомобиль. — Сын пса, и сам, скорее всего, сдохнет как собака.

Он обернулся и только тут заметил, что Ольга внимательно вслушивается, стоит на пороге балкона.

— Ну-ну... — фыркнул полковник и, закурив, плотно прикрыл застекленную дверь у нее пред носом.

Когда за Александром Кузнецовым пришли, он не торопясь махнул стакан водки, закурил и, в полном молчании набросив поверх полосатой пижамной куртки увешанный орденами и медалями парадный китель, спокойно пошел на выход в молчаливом сопровождении молодых ребят в строгой штатской одежде. И лишь проходя мимо прижавшейся к дверному косяку супруги, посмотрел на нее грустно и внимательно:

— Дуреха. Зачем тебе это надо было? Ради квартиры или барахла, что вокруг тебя? Напрасно. Разве ты не замечала, что здесь везде, даже на самом распоследнем абажуре, и то бирка с номером пришита? Здесь все не наше: и стены, и вещи. Боюсь, что отсюда ты уйдешь еще более бедной, чем пришла. Если вообще уйдешь.

Он шагнул за порог, и растерянной Ольге показалось (а быть может, она и в самом деле услышала), как за высокой, тяжелой дверью ее бывший уже супруг удовлетворенно выдохнул:

— Слава Богу, Ольга, что у нас нет детей.

Прав был Александр Кузнецов, ох как прав. Уже через неделю, а то и того раньше (Ольгу затаскали по кабинетам и конторам, не до календарей), ей выдали ордерок на пятиметровую комнату в коммунальной квартире на севере Москвы, и то канцелярская крыса из жилконторы, выдавая ордер, довольно откровенно намекнул, что неплохо бы было его отблагодарить за усердие и человеколюбие. Она поняла и пришла к нему в кабинет после окончания рабочего дня (другими ценностями Ольга на тот момент уже не обладала).

Через некоторое время жена этого ответственного работника ЖЭКа (вот же сука, а клялся, что одинокий!) застукала их за процессом передачи очередной порции благодарности. Был скандал: неверный муж и он же член партии с большим стажем, естественно покаявшись, вернулся в лоно советской ячейки общества, а подурневшая и несколько даже опухшая от частых возлияний спиртного Ольга со своими крашеными чемоданами поехала устраиваться в коммуналку в глухом и не обустроенном Отрадном.

4.

С тех пор жизнь Ольги, подчиняясь странной череде серых, однообразных событий, завертелась словно в каком-то болезненном кошмаре.

Ее, не имеющую за душой никакой приличной профессии, тем не менее с легкостью взяли в ближайшую больницу санитаркой: благо опыт работы с больными и ранеными у Кузнецовой имелся, а в неквалифицированных медицинских работниках в стране наблюдался очевидный «голод». Но любвеобильная и безотказная женщина, особенно если в подпитии, тем более в учреждении, где каждый второй лечащий врач был мужчиной-фронтовиком и где достать спирт при определенной сноровке и наглости было довольно просто, естественно, не смогла удержаться в рамках приличия.

Ольгу Петровну уволили за аморалку — страшную по тем временам запись в трудовой (слава Богу, что к тому времени уже как два года у власти стоял великий разоблачитель культа личности, а то бы пришлось ей, бедолаге, лагерную похлебку отведать), а вместе с ней уволили и нескольких врачей, находившихся с санитаркой Кузнецовой в более или менее продолжительной и довольно близкой связи. Мужиков, правда, уволили по «собственному желанию». Вошли в положение, так сказать.

Некоторое время Ольга Петровна помыкалась еще в курьерах, уборщицах и дворниках, но однажды, плюнув на столицу, на комнатку свою в Отрадненской коммуналке, оказавшейся к тому же ведомственной, и со всем своим немудреным скарбом, вернулась в родной городишко. Мать Ольги, подслеповатая уже к этому времени старуха-пенсионерка, блудную дочь приняла если и без излишней радости, но и не корила, куском хлеба никогда не попрекала (чего больше-то уж?), а в скором времени Ольга Петровна устроилась в местный парк культуры и отдыха дежурным механиком-билетером на карусель в сезон и дворником в межсезонье.

Так бы и жили в теплой этой комнате при бане две женщины, постепенно старея и дряхлея, но Ольгина мать как-то под осень, словно предчувствуя что-то, достала из покосившегося шифоньера свои давно уже приготовленные похоронные вещи — платье да платки, перегладила их зачем-то, после легла спать, чтобы уже никогда не проснуться.

А дочь, отплакав положенное, помянула покойную красненьким и, оформив через ЗАГС какие полагаются бумаги, зажила одна, тихо и мирно. Правда, иногда Ольга Петровна срывается и, выпив бутылку водки, с криками и матерными частушками бегает по парку, грязная и обосанная, радостно рассказывая всем желающим про свое безбедное житье в Москве, в роли полковничихи. Милиция обыкновенно ее не трогает, жалеет что ли, и она, перебедовав ночку на скамейке, вновь превращается в старательного и добросовестного работника — дежурного механика-билетера в сезон и дворника в межсезонье.