Затруднительное положение… (встречи с Гоголем)

Душным субботним днем пожилой человек дремал у пустого телевизора. Телевизор этот что-то выкрикивал по своему обыкновению, но до того унылое и маловразумительное, что только и мог вызывать дремоту. В дрёме показалось пожилому человеку, что тренькнул звонок двери, тренькнул только раз и затих. Несмотря на дрёму, пожилой человек решил всё же проверить, хоть и убежден был, что это ему спросонья почудилось. Зевая, он подошел к двери и глянул в глазок.

То, что он увидел за дверью привело его несколько в чувство. За дверь стоял незнакомый человек, да ещё и в медицинской маске. Про себя решив двери не открывать, хозяин было двинулся обратно к телевизору, но тут звонок тренькнул снова.

— Кто там? — нехотя откликнулся пожилой.

— Николай Васильевич здесь проживают? — раздалось снаружи.

— А что вам угодно? — сдуру полюбопытствовал пожилой человек вместо того, чтобы сразу сказать, что никакого Николая Васильевича здесь не водится.

— Угодно-с, сударь, потребовать сатисфакции.

Любопытство одолело хозяина квартиры, и он отворил двери незваному гостю. Гость этот представлял собой человека довольно престранного вида с румяными щеками, с бакенбардами, которые тянулись от самых ушей, через щёки, и скрывались под маской. Самым необычным, конечно, была именно что эта самая маска. Во-первых, недавняя эпидемия стала уже забываться, как и забываться стали голубоватые маски, распространенные в ту пору. И, наконец, маска странно сидела на лице незнакомца, будто и не было за нею никакого носа.

— Майор Ковалев! — едва войдя в квартиру с достоинством представился гость. — Имею дело к коллежскому регистратору департамента уделов, господину Гоголю.

— Не изволите-с чаю? — предложил хозяин, зачем-то языком позапрошлого века.

Здесь автору хочется несколько отступить, чтобы объяснить поведение пожилого человека. Нет ничего необычного, что человек существенного возраста впустил незнакомца в квартиру — любопытство вещь довольно заразная. Переход же на старую лексику обязан обилию литературных произведений, изучаемых в школе на уроках. Кто же, положим, не помнит Анну Сергеевну из упражнений по русскому языку? Ту, которая предлагала Базарову погулять поутру, чтобы узнать латинские названия полевых растений. Вот сдались ей эти названия? Сидела бы дома, испила бы кофию.

Но, вернемся к нашему случаю. Майор Ковалев чаю изволили. На кухне пожилой человек, проснувшись уже окончательно, заварил густо чай, достал из шкапа (прошу прощения, но и я уроков в школе не избежал) розочку с вишневым вареньем и уселся напротив майора.

— Ну-с, милостивый государь, не изволите ли объясниться, — прихлёбывая, обратился он к гостю.

Ковалев покрутил чашку чая в руках и через маску стал объясняться. По всему выходило, что майор недоволен тем, как Николай Васильевич вывел его в своей повести, и по этому случаю требует опровержения.

— Писатели всратые! (тут надо напомнить, что Ковалев получил чин коллежского ассестора через Кавказ, и выражаться умел крепко). Используют героев как инструменты, совершенно обратно тому, что их герои представляют из себя! — продолжал гость. — Вот я, возьмите, майор и коллежский ассесор — и вдруг без носа! Пакость какая! Вот вы, к примеру, попользовавшись щипцами или, скажем, другим инструментом, разве бросите их на дороге? Опозорил фамилию на века!

— Позвольте-с! — в недоумении воскликнул пожилой человек, сам не равнодушный к писательскому творчеству. — Герой для того и есть, чтобы отражать явления эпохи!

— Не позволю-с! — вскрикнул майор. — Какое тут явление — носы у господ отнимать? Эпидемия ли какая? — уже спокойнее заговорил Ковалев, вертя чашку в руках, не зная, как подступиться к чаю.

— Вот Анна Каренина… — начал было пожилой человек.

— Каренина — дура набитая! Взбалмошная баба!

— Ежели так рассуждать, то и не найдете человека довольного самим собою. Разве что Порфирий Петрович…

— Порфирий — буффон! Сам себя за клоуна выдает! Не ковбой Мальборо!

Подумав немного, майор продолжал:

— Каких только героев писатели не сгубили в угоду себе! У Башмачкина зачем было шинель отымать — мечту всей жизни? Хому Брута до разрыва сердца довел? Тарас Бульба мог бы и к психиатру сходить, полечиться и на сына не наезжать.

— Что-то, простите, вы изволите-с не так рассуждать, — осмелился возразить пожилой человек. — Акакий Акакиевич демонстрируют…

— Именно, что демонстрируют! А он живой персонаж! Человек! И следовало ему жить по-человечески, в тепле и уюте! А я? Я, например, как без носа посватаюсь к дочери Палагеи Григорьевны, штаб-офицерши?! Без носа никак!

— Ну так Николай Васильевич же вернули-с вам нос!

— Вернуть-то вернул, но носы перепутал! Приставил мне нос пьяницы цирюльника! Куда мне с таким — никакого благородства! Или бакенбарды теперь сбривать? Хожу словно чучело! На людях показаться стыдно!

Не зная, что отвечать хозяин посоветовал гостю обратится непосредственно к Гоголю.

— В том и дело, что отыскать его не могу. Из Петербурга сюда притащился…

— А там разве нет, в Петербурге-то?

— Стоит на Конюшенной, скрестил на груди руки в защитной позе — не подступиться! Игнорирует! Другой — бюст безрукий. Толку от него никакого. Вот я и подумал добиться правды в Москве.

Поразмыслив, пожилой человек вошел в положение майора Ковалева. Быстро собравшись, он повел коллежского ассесора в начало Гоголевского бульвара к знаменитому писателю. Но Гоголя на месте не оказалось, соседи заметили, что Гоголь вчера отбыл на именины какого-то поэта.

Коллежский ассесор, майор Ковалев, оказался в затруднительном положении. Пожилой же человек был вынужден в положение майора войти и пригласил его погостить у себя.

Такая вот история, господа!