Дар травницы

Старушка травница нашла обессиленного волчонка под старой елью на краю заросшего поля. Ловкая опасная ласка вцепилась в загривок зверёныша, хорошо, не там, где запросто могла выпить всю волчонкову кровь. Хотел малыш поиграть с забавным незнакомцем, да сплоховал. Хоть и мала ласка, да не для игр она, а для смертельной битвы. Мать-волчица могла бы отстоять дитё, одним ударом лапы, одним клацанием челюстей перешибить гибкое проворное тельце, да не оказалось матери рядом. Кровопийцу только и спугнуло, что тихий неспешный шаг человека. Юркнула, словно рыжеватая молния, в нору меж корней ели: тут у неё и было подземное гнездо, не иначе, как с детёнышами. Всё простительно в диком лесном мире, всё объяснимо.

А жизни в волчонке только и оставалось, что постанывать-поскуливать, да лизать едва послушным язычком поднявшие с земли старческие руки. Принесла травница чуть живого домой, призадумалась. Ведомы ей были ещё от своей бабки травы да коренья, останавливающие кровь. И те, что подкрепляли силы человека, или, как говаривала уже её собственная внучка, "способствовали кроветворению". Приходили к травнице люди, когда ещё не пустовала ближняя к её избушке деревня. Приходили даже те, кто по заглазью называл ведьмой: нужда заставит, болезнь принудит. И уходили, разубеждённые в ведьминском колдовстве. Всего-то и отхаживала травница, что отварами, кашицами из кореньев, да целебными примочками. Ставила всех на ноги, пока было, кого. Вот только зверей ей на долгом веку лечить не доводилось. Ни диких, лесных, ни тем более домашнюю скотинку-животинку, первую отраду да помощницу в нелёгком сельском житии. Для того на центральной усадьбе был ветеринар, немолодой, толстый да усатый дядька, что перед выходом на пенсию сам заходил к травнице, справлялся, чем бы полечить суставы да печень.

Вспомнила травница о внучке, вздохнула. Не получилось передать по наследству родовое умение. Дочка, поучившись в школе-интернате, так уж сельсовет заставил, вступила в Комсомол, уехала на БАМ, да там и осталась, замужем за бригадиром строителей-железнодорожников. Не то семафорит на железной дороге, не то обходчицей работает. Травница особо не интересовалась, да и не понимала. Всё не то.

Внучка на лето приезжала к бабушке: как-никак, родная кровь. И кое-что всё же переняла. Поступила в медицинский. Но очень уж её научили там доверять таблеткам. До того, что и бабушке родной не постеснялась привозить горстями, на, мол, для поправки здоровья, живи до ста лет! Да в этом ли счастье? Травница не понимала, что такое "мерить давление", "проверять уровень холестерина", "считать калории". Не так её предки жили. И она по-иному жить не хотела, да и не сумела бы.

Уже студенткой внучка приезжала с весёлыми озорными ребятами, говорила: "однокурсники". Красивые, и силой Бог не обидел. Но всё какие-то глуповатые, будто юродивые. Внучка, похоже, привозила их на бабушку посмотреть. Так они и впивались в старушку глазами, а больше в пучки духмяных трав, развешанных под потолком, в баночки да мешочки с кореньями. Вдыхали, будто на вкус другую жизнь пробовали, говорили непонятное: "Экзотика!" А какая тут экзотика? Нет у неё ни в пучках, ни в мешочках такой травы. Есть девясил, череда, душица... Да много чего есть, только вот чем волчонка потчевать, неведомо. Примет ли цельбу с доверием, без тайных помыслов, как прежде принимали люди? Поможет ли ему? Всё-ж таки зверь, не человек.

Вот она, травница, называет свой дар, переданный от матери дочери, цельбой. А те юноши всë больше говорили о врачевстве, да о лекарском искусстве. Врачевство — что это? Будто ворона прилетела да смотрит: помрёт или выживет тот, кто доверил себя в руки целителя. А лекарство? Хоть "акай" в нём, хоть "екай" — разве ж оно в таблетках да пузырьках? Травница помнила, как в детстве впервые произнесла незнакомое "акающее" слово как "рекарство". Чудилась ей река, что течёт мимо, а над рекой — снова ворон или ворона. Каркает. Добра не сулит.

Молодые на гитаре играли, песни пели. А в лесу нужна тишина. Даже травам нужна, чтобы полнились, наливались они от солнца, ветра, дождя и праха сыпучего целебными соками. Чтобы сплетались в корнях, стеблях, листьях и соцветиях, а после в плодах-семенах четыре стихии: огня, воздуха, воды и земли. Хорошо, что недолго пели внучкины знакомцы. Только ведь и потом не делом были заняты. Сядут, бывало, на открытом крылечке и начнут спориться, лясы точить, всё о "медицине Галлена и Парацельса", да о какой-то "гомеопатии". Может, оно и хорошее дело, эта гомеопатия, да только ни мать, ни бабка её тому не учили. Внучка смеялась, говорила: "Ты у меня, бабушка, сильнейший гомеопат! Лишнего не дашь, необходимое приметишь". Ничего не поняла во внучкиной похвале травница. А сейчас вздохнула, поднялась с лавки, под которую из последних сил забился волчонок, и пошла к своим молчаливым друзьям, травным веничкам да мешочкам с кореньями, "примечать необходимое".

Волчонок спал, постанывал, шевелил-перебирал чуть приметно лапками. Видать, пытался во сне убежать от нежданно острозубой неприятельницы. А может, мамку искал.

***

Молодая волчица выбежала на заросшую тонким ольшаником опушку леса. Положила возле деревянной колоды тушку крупного зайца. Странно: и принесённая прежде тетёрка была всё ещё здесь, уже пованивала, несмотря на осенние утренние морозы. Никакой зверь, ни лис, ни коршун не решились тронуть чужую добычу. Или их отпугнул дух человечьего жилья?

Мать-спасительница не забрала, как обычно бывало, приношение дочери. И на другой раз не забрала, когда острые зубы разжались, бросив рядом с тетёркой и зайцем обидчицу. Как звали маленького зверька, быстрого и злобного, будто небесная молния, волчица не знала. Зачем принесла к порогу лесной избушки, не могла себе объяснить. Но точно помнила: это — обидчица.

Волчица села, подняла острую морду к полной луне и впервые запела тоскливую волчью песню. Ту песню, какую волки поют от бессилия изменить судьбу. Хотя сейчас волчица уже и умела справляться со всем сама.