Вертельная собака

Если бы вы спросили старожилов и дачников посёлков, стоящих на берегах Нарвы и непротяженной, но переменчивой Россони, о моем деде – Николае Николаевиче (внутри нашей семьи – Кол Колыч), они бы только пожали плечами и повертели пальцем у виска.

На дачу под Ивангородом дед перебрался в начале двухтысячных, уже вдовцом, оставив квартиру в Питере вдове погибшего на Кавказе единственного сына — моей матери. Мать предпринимала неоднократные попытки наладить личную жизнь, попутно записав меня на фамилию отчима, – дед посчитал это предательством по отношению к отцу. Мать же считала его чокнутым, поэтому я никогда не ездил летом «на деревню дедушке». Деда я помнил смутно – только по первым годам своей жизни. В конечном итоге всё моё «общение» с ним свелось к ежегодному получению матерью (по старинке - на почте) денежного перевода к моему дню рождения.

Как я узнал позже, Кол Колыч жил без телевизора и не был подвержен дачной моде: не огораживался профнастилом, не обшивал дом сайдингом; не менял окна на пластиковые, а шиферную крышу — на металлочерепицу. Большую часть года он ходил в одном и том же выцветшем бушлате и в чёрной вязаной шапочке. Топил печь дровами. Питался преимущественно гречкой и варёной картошкой. Единственным его транспортом на протяжении тридцати лет была белая «Нива». Самым ценным в его доме были книги и компьютер с принтером.

При этом он по–военному следил за собой: в доме была стиральная машинка в виде бака с пропеллером в рабочем состоянии, гладильная доска и хороший утюг.

Я ошибался всю жизнь. Мой дед не был бомжеватым Плюшкиным, как его рисовала мать. Просто всё, до последней копейки, он вкладывал в архивные поиски, поездки по стране и приобретение антикварных книг.

Мой дед – Николай Николаевич Груздев совершил одно из величайших открытий в российской истории. Вся его сверхбережливость бросалась в глаза, но шла лишь фоном на заднем плане многолетней исследовательской работы, главным действующим лицом которой стал Карстен Роде — датский капер на службе Ивана Грозного.

***

Грязь. Дурная еда. Комары болот. Бешеный царь и его подхалимы…

«О, если бы не царские милости, то, клянусь мессой, я бы давно вернулся в Данию. Я славно послужил русскому царю. Теперь настало время взять своё», — думал капитан Карстен Роде, глядя как люди Строганова выползают из подземного лаза на коленях, обёрнутых тряпьём и вездесущей русской берестой.

В каждой гавани северных и южных морей были люди, которые переправляли нужные товары важным людям, минуя таможни. Московиты таких называли «корчемники». Эти местные умельцы были столь же изворотливы, как и их братья по ремеслу, где-нибудь в Данциге или Любеке.

Таким человеком Карстена стал корчмарь Йохан. Четырёх людей Строганова он взял с собой на пристани Норовской, не доверяя своей каперской команде. Часть царского груза он решил припрятать. Море - неспокойная стихия: то человека смоет за борт, то бумагу разъест солью.

Стояла тёмная, осенняя ночь. Лаз был длиной в двести датских футов или в сорок русских саженей. Прорыт от старого, пустого свинарника на заднем дворе корчмы до сухого каменного мешка. Подпёрт дубовыми крепями. По полу лаза были пущены деревянные желоба, на которых ставилась малая телега на колёсах с двумя железными рымами на противоположных концах, к которым вязались две тонкие, но прочные пеньковые бечевы.

Здесь же Йохан держал бочонок сухого пороха. Достаточно лишь было запалить трут и пустить бочонок в лаз – и он захоронит все следы.

Сначала на телегу лёг животом вниз рыжий Стефан с лампой, заправленной конопляным маслом, и полез по лазу, ловко перебирая цепкими пальцами, в каменный мешок.

Затем люди вытянули телегу за канат обратно и отправили в лаз второго человека. Тут уже телегу утянул в темноту один Стефан. Потом поставили на неё первый рундук, обёрнутый в просмолённую парусину, и стали попарно тягать телегу за бечевы: c грузом – туда, без груза – обратно.

— Это последний, — по-немецки отвлек капитана от дум корчмарь.

Четверо строгановских, капитан и корчмарь, выбрались из подполья.

В большой зале у открытого очага сидел немой холоп корчмаря и неотрывно смотрел за бараньей ногой, вращающейся на вертеле. Скрипело дерево – вертел вращала коротколапая собачка, бредущая внутри особого колеса рядом с очагом. Собачка остановилась и чихнула от дыма. Немой было встрепенулся. Но колесо завращалось снова.

Строгановские присели на лавки за один стол.

— Дядька Иван, а богоугодное ли то дело – пса, как белку, в колесо пускать? – громко заурчал животом рыжий паренёк, во все глаза глядя на вертел.

— Дурак ты, Стёпка! У аглинских людей этих псов на развод плодят. От их верчения любое мясо скуснее. От того корчма моя зовётся «Лауфендер хунд» - сиречь «Бегущий пёс»! Большую деньгу за собаку немцам отдал! – подбоченился корчмарь.

«Лжец! Подобрал первую же попавшуюся шавку! Но хитрости ему не занимать – на такую диковину народ толпами пойдет. И какой русский не любит постоять в очереди за мясом с душком и плохим хлебом, если стоит лишь сказать, что они заморские?» – издевательски засмеялся про себя Роде, но лицо его осталось невозмутимым. Он поймал взгляд Йохана и перевел на мгновение глаза на строгановских. Тот понятливо кивнул.

— Давайте, мужики, выпьем! И ты – Васька, пей! – толкнул в плечо немого корчмарь и засуетился, доставая из-под стойки отдельный глиняный кувшин.

Мужики выпили все разом.

Первым замертво упал лицом на стол Стёпка. Остальные хрипели и бились на лавках, оттягивая вороты рубах и царапая себя судорожными пальцами. Йохан придерживал немого Ваську коленом, зачем-то пихая ему в рот серое, замызганное полотенце. Роде шагнул к корчмарю со спины, вытягивая из ножен кинжал и одним сильным ударом засадил ему в правый бок по рукоять. Провернул и выдернул.

Корчмарь упал на бок и скукожился, подвывая. Быстро затих. По земляному полу с грязной соломой растекалась тёмная лужа. Датчанин вытер кинжал поднятой стёпкиной шапкой и вложил его обратно в ножны. Выбрал у убитых мешок почище и вытряхнул из него всё содержимое на пол. Снял вертел с очага и стащил с него баранью ногу в мешок. Прошел за стойку и выбрал пару стеклянных штофов, выдергивая пробки и принюхиваясь к содержимому.

Карстен вернулся к очагу. Собака в колесе притихла, молча глядя на человека красными, воспалёнными от сажи глазами. Он открыл дверцу колеса и вытянул жилистой рукой собачку на свет.

— Милейшее божье создание, но полностью прокопчённое, – датчанин поморщился от запаха, — Бежишь в колесе, закрученном сильными твоего мирка, пока те не нажрутся… Решено! Возьму тебя с собой, на удачу! Даю слово, что ты больше не будешь испытывать страданий от людей!

Красное пламя играло всполохами на спокойном лице капитана.

***

О смерти деда мы с матерью узнали в середине сентября от ивангородского нотариуса.

Я не был привязан к офису – работал по удалёнке в IT-компании. Поэтому располагал свободным временем.

В пятницу утром мы с матерью выехали в Ивангород на её машине.

Из офиса нотариуса я вышел с уведомлением о приеме заявления о вступлении в наследство по завещанию, а мать – поджав обколотые косметологом губы. В тот же час она укатила обратно в Питер, а я остался и, взяв такси, поехал осмотреть «наследство» в деревушку N.

За серым, покосившимся высоким забором, выпуклом в одном месте от распирающих и нависающих сверху красных ветвей рябины, стоял дом с мансардой под шиферной крышей, обшитый почерневшими и выгоревшими на солнце досками. Две широкие доски вели от ворот старого деревянного гаража прямо на улицу. В глубине участка среди каких—то кустов, скорее всего, виднелась баня.

Так и стоял у калитки, осматриваясь.

От соседнего вверх по улице дома отделилась женская фигура и бодро стала перемещаться ко мне, мелькая двумя палками для скандинавской ходьбы.

— Здравствуйте! Вы Алексей? А я Волчок!

— Кто? – не понял я.

— Ой, не удивляйтесь. Все удивляются. Просто у меня фамилия такая – Волчок. Вы же Алексей – внук Николая Николаевича? А я все жду, жду… С утра до вечера веду наблюдение. И ночью тоже – мало ли кто в дом полезет… – выдала за секунды румяная пенсионерка.

— А… — хотел переспросить я, но не успел.

— Вот – я вам ключики от дома принесла. Давайте покажу как калитка открывается. А меня зовут Татьяна Ивановна. Тепло стоит, я печь не протапливала. Можем пока электрообогреватель включить – у нас сельский тариф, много не намотает. Мы раньше в Нарве жили… Да, ну её – эту Европу. Это надо же такое придумать – «паспорт иностранца». Там, знаете, Алексей, что было написано – «Алиенс пасспорт». Как название фильма «Чужие», знаете? Да сами они… Ссс… С челюстями… Как наподдавала бы я им…, — Волчок Т.И. продолжала удивлять мгновенными переходами от одной мысли к другой.

Деревянные ступеньки, навесной замок, застекленная веранда, тяжелая дверь на внутреннем замке, обитая тёмным материалом («дермантин» — выплыло у меня откуда—то из памяти).

— Водоснабжение централизованное, но туалет холодный – он там в дальше в сенях. Надо заказывать гов…ой, простите…ассенизационную машину, — Татьяна Ивановна продолжила экскурсию. – Разувайтесь, тут дорожки у него – можно и в носках походить пока не холодно. Я вам потом принесу шерстяные из верблюжьей шерсти. Правда, говорят, что лучшие носки и пояса – из шерсти яка. Сейчас зайдем в комнату, и я покажу вам Николая Николаевича…

— Как это? Разве он не … того? Не умер? – опешил я.

— Умер, конечно, но …, — пенсионерка щелкнула выключателем. – Вон — на письменном столе стоит урна с его прахом согласно его завещания. Я была её получателем. Наша ритуалка — самая нормальная. Свозили в Питер на кремацию. А вот конкуренты у них кингисеппские – не очень, все люди говорят. Но вы не думайте ни о чём – Николай Николаевич оплатил мне заранее все хлопоты. Как знал, словно предвидел …, — дрогнула она голосом.

На столе в комнате действительно стояла серебристая урна. С виду как термокружка — литра на два.

— Ну, Алексей, вы тут осваивайтесь потихоньку. Вот – масляный обогреватель можно включить, — Татьяна Ивановна, выкатила из-за дивана что-то серое, древнее, на колесиках. – А я к вам вечером еще заскочу – проведать и поужинать что-нибудь прихвачу.

Когда Татьяна Ивановна ушла, я сел на стул возле стола и взял урну в руки. Медленно тронул и отвинтил крышку. Заглянул – внутри был только серый крупный пепел.

— Ну, здравствуй, дед… — тихо сказал я в урну, и заплакал.

***

Вечером соседка Татьяна Ивановна пришла с сумкой, забитой кастрюльками и контейнерами с едой под детским, атласным, стёганым одеялом: кастрюлька борща, картофельное пюре и две котлеты, квашенная с брусникой капуста, две буханки пшеничного хлеба, пирожки с луком и яйцом, пирожки с малиной, две литровых банки варенья, грибы, сыр, соленья...

— Я тут, Алексей, собрала вам немножко перекусить. — сказала она. – И еще вот – отдельная коробка от Николая Николаевича.

Коробку я разбирал после ужина.

Ключи и документы на «Ниву», документы на дом и на какие-то земельные участки, банковские выписки, каталог его библиотеки, флешка, письмо деда.

«Здравствуй, Лёшка! Очень жалею, что не удалось с тобой побольше пообщаться как нормальному деду с единственным внуком. Надеюсь, ты меня простишь, когда узнаешь о предмете изысканий, занявших всю мою жизнь. Краткую их выжимку ты найдешь на флэш-карте (пароль следующий: твой богатырь и даты отца).

Оставлю тебе два земельных участка в N. Прошу тебя - не торопись. Дождись, когда ты полностью вступишь в наследство и все документы юридически правильно будут выверены на твоё имя.

После того, как ты найдешь искомое (а я верю, что найдешь) – развей мой прах по Нарове. И я поплыву тихонечко в море.

Лёшка, самое главное условие – всё должно остаться в России. Иначе прокляну (неуд. шутка).

Твой непутёвый дед».

«Ну, Кол Колыч, и задал ты задачку, - подумал я. – Какой еще «мой богатырь»?

Ходил. Думал. Выпил чаю с малиновым вареньем. Снова вспоминал. Наконец осенило! Семейное предание гласило, что когда я научился выговаривать звук «р», в то же время отец мне читал русские сказки и былины – одно наложилось на другое, и «Илья Муромец» я произносил как «Ирья Урюремец»

Вставил дедову флешку в свой ноут. «ИрьяУрюремец22.01.197…15.08.20…»

***

Из записок Н.Н. Груздева:

Библиотека Ивана Грозного (Либерея, Либирея, от лат. liber – «книга») - приданое Софьи Палеолог (ок.1455 -1503), жены Ивана III.

Сгорела в Москве при пожарах, уничтожена, перевезена в Вологду, все кожаные переплеты съедены поляками в Смуту в осаждённом Кремле и т.д. – св. 50 версий.

Карстен (Кирстен) Роде, ок. 1540 (Дитмаршен) – 1573 (неизв., предп. Копенгаген)

В марте 1570 – Роде прибыл в Александровскую слободу и получил жалованную грамоту на свое имя. Капер на службе Ивана Грозного (см. худ. лит. – К.С. Бадигин «Корсары Ивана Грозного»)

+

Как экземпляр «Географии» Птолемея, известный как «Фабрициус», оказался в королевском музее Копенгагена?

+

«...Двор здесь мрачен, но мне позволили работать в архивах Посольского приказа. Я нашёл подтверждения тому, о чем мы говорили с отцом еще в Мортлэйке, обсуждая московитскую кухню. Вкус был поделен между Сельдью и Солью, при всём Сельдь взяла на себя большее. На мой взгляд, наиболее точная рецептура — D.CAN. VER.»

(дневниковая запись Артура Ди (Артемий Иванович Дий), придворного врача при дворе Михаила Фёдоровича, 1630) прим. Н.Н. – сын доктора Д.Д. (007)

+

Основная версия

Иван Грозный постоянно нуждался в деньгах. Опричнина уже выжала из людей всё, что можно. Разделил Либерею на две части. Одну часть он тайно заложил королю Дании Фредерику II. Вторую передал в залог(?) богатейшему современнику – сольвычегодскому купцу Анике Строганову.

Посредник – капер Роде. D. – датчанин. CAN(is) – собака? Датский пёс. VER?

Canis vertigus – вертельная собака!!! Первое упоминание – Англия, 1576. Что если раньше? Что если это не иносказание, а буквально – заведение общепита с собакой?

+

«Лета 7078-го згорел с людми купца Аникея Строганова посадский человек Федоров Иванов сын Выродков, да с аглицким кобелем, да мерин саврас, да котлы железны, да мяса, да масла, да сыров сметанных и кислых, муки 10 пудов, квасу, да зелена вина и вин немеряно – а цену том – што ты, воевода, укажешь»

+

Где находилась корчма Ивана Выродкова?

***

Я позвонил Глебу – моему лучшему университетскому другу. Так совпало, что Глеб занимался приборным поиском и продолжал собирать нумизматическую коллекцию, доставшуюся ему от отца. Поисковиком Глеб был специфическим. Например, он на дух не переносил их копательское обращение «камрад». Общался больше с реконструкторами (Ливонская война, петровское время), чем с кладоискателями со значками доллара в глазах.

Мы зарылись с ним в архив деда на полгода. Каждые выходные Глеб приезжал ко мне в N., и мы разбирали архив деда, выстраивая хронологию событий.

Чтобы отвлечься, я читал и художественную литературу. Никогда ещё я не читал так много. И так много о сокровищах. Прошу простить читателя, но и стиль этих записок, вероятно, навеян Р.Л. Стивенсоном.

К лету были оформлены права на два земельных участка в N. К этому времени мы закупили с Глебом хороший шанцевый инструмент, арендовали георадар.

***

Когда мы открыли с Глебычем первый сундук, то внутри горизонтально, плотно лежали книги. Я дрожащими руками достал один из них. Переплет, обтянутый тёмной кожей, был украшен серебряными накладками. Я осторожно открыл книгу. Латынь. Глеб заглянул через плечо:

— Ты знаешь, Лёха, эти пометки на полях очень похожи на почерк Ивана Грозного…

Так мы нашли часть Либереи.

***

Потом мы ждали на моем участке учёных, журналистов и представителей правоохранительных органов.

— Так просто? — задумчиво сказал я.

— Ну, да — как-то всё буднично и даже прозаично получилось. По законам жанра тебя, Лёха, должны были грохнуть ещё в Ивангороде на выходе у нотариуса. Неонацисты, спецслужбисты или представители тайного ордена Ватикана.

— Я тоже не думал, что напарником у меня станет циничный бородатый чёрт, а не девушка с двумя большими пистолетами в чёрных, обтягивающих шортах.

— Мы даже с тобой никакой завалящейся декларации независимости не выкрали!

— Йо-хо-хо!

***

Я высыпал прах деда в воду. Дед поплыл в Балтику и дальше в океан. Просидел на берегу Нарвы до самого вечера. Белая «Нива» стояла на опушке.

Думал о деде. О том, как он, старый чудак, сидел, может быть, на этом же камне, десятки лет назад. Сколько таких подвижников-краеведов осталось на Руси? Рыцарей истории и памяти. Обоего пола. Рыцарей без доспехов, в армейских ватниках, на старых «Нивах», в резиновых сапогах, сберегающих по крупицам фотографии незнакомых им людей, книги, рукописи, старые гвозди, деревянные наличники и кухонную утварь…

В плеске речной воды я слышал тихий скрип деревянного колеса. Это бежит вертельная собака, крутящая колесо Истории.