Виктория Миш

Последний день

12+
Последний день
Работа №1. Тема дуэли: Пион роняет лепестки
Текст:

I.

Цветы осыпались, облепив собой обнаженную землю, прилипнув к её влажному бугристому телу. Они вслушиваются в её тяжелое, хриплое осеннее дыхание, слабеющее с каждой минутой, и понимающе молчат. Я прижимаюсь к ней тоже, раздвигая собой лепестки, вжимаюсь во влажную грязь и вдыхаю запах сырой почвы. Жучок заползает за ухо и теряется в волосах. Я улыбаюсь.

— Арсений Аркадьевич, вам почта, — сонно повторяет Аллочка уже в который раз, и я устало поднимаю глаза, встречая её пустой серый взгляд на фоне пустого серого неба.

— Почта, почта… Лепестки опали. Смерть, Аллочка. Какая там почта?

Аллочка пожимает плечами и морщится — свитерок колет кожу:

— Закупки по дверным петлям. От Мурина… Морина…

Я вздыхаю и с трудом встаю, отряхивая дорогой серый пиджак, словно это может очистить его от густой мокрой грязи. Аллочка равнодушно смотрит сквозь меня и покусывает губы. Очередной лепесток, кроваво-алый, опускается на её соломенные волосы.

II.

Анита Григорьевна громко печатает, словно наказывая старенькую клавиатуру за неведомые грехи её праотцов. Она не замечает меня, и тогда я подхожу и опираюсь на её стол, отодвигая недопитую кружку с кофе и несколькими окурками, одиноко плавающими внутри:

— Зачем?

Она на мгновение поднимает взгляд и отвечает:

— Документация по “Моно-люкс-инвест-прайм”. Пригодится… следующим.

В больших круглых очках отражаются таблицы, буквы и цифры, сливающиеся в бессмысленный шум. Глаз не видно, слёз — тоже. Я бросаю высохший лепесток к окуркам в кофейную чашку и отхожу к окну. Там показывают дождь. Стук клавиш и стук капель сливаются вместе, и я начинаю стучать пальцами по когда-то-белому подоконнику. Получается вальс. Раз-два-три. Раз-два…

III.

Аллочка пропала одной из первых, и, кажется, я единственный заметил это исчезновение. В воздухе качается висельником запах клубники: её любимые духи, сладкая дешевизна. Красная лакированная сумочка сиротливо свешивает лямки с дивана. Черное пальто, распятое на вешалке, зияет черным пятном. Я выкидываю его в окно, в руки ливня, и оно исчезает далеко внизу, наверное, в опустевшей клумбе. На балконе курит Олежка, в его руках — смешной лорнет:

— Вам страшно, Арсений Аркадьевич?

— Нет, — отвечаю я как полагается, а затем думаю, — Может быть. Не знаю.

— Это всё дожди. Если бы не дожди, цветы продержались бы ещё с месяц. Я бы купил мопед. Я всегда мечтал о мопеде.

— Вы заметили, что Аллочки не стало?

Он отрывает глаза от неведомых далей:

— Да? Что ж.

— Она была…

Мне не хватает сил продолжить (да и можно ли сказать про нее большее?) и я тупо смотрю на город. Вода уносит лепестки цветов в канализацию, улицы сереют и сиротеют. По аллее идёт мужчина в нелепой яркой шапке, открывает сумку, пытается закурить, недовольно ругается на мокрые спички и исчезает в воздухе: помятая сигарета падает на землю и её сразу уносит за решетку, вниз, в первородную темноту. Олежка грустно усмехается.

IV.

— Я люблю вас, — говорит Анита Григорьевна.

— Неправда, — говорю я.

Мы молчим.

В её очках отражаются мои глаза.

— У меня дома есть пион. Он цветет вечно, — говорит Анита Григорьевна.

— Глупости, — говорю я.

Мы молчим.

В её очках мои глаза принимают странный вид.

V.

Олежки не стало. Я оставил его лорнет на рабочем столе.

VI.

— Это было мой ему подарок на какой-то глупый выдуманный праздник. Нам обоим нравится театр. Нравился театр… Я люблю “Чайку” больше всего на свете, — говорит Анита Григорьевна, пока мы спускаемся по служебной лестнице, — Иногда ночью я играю сама с собой, меняю персонажей, одежду… И каждый раз получается что-то новое… Я хочу, чтобы вы сегодня называли меня Ниной.

— Хорошо, Нина.

Мы выходим на улицу и идём под дождём — наши зонтики остались в опустевшем офисе. Капли проникают под одежду, делая нас частью пейзажа улицы. Нина держит меня под руку: в её круглых очках отражаются облака и небо:

— Костя…

VII.

По пути мы встречаем пару стариков, танцующих вальс, и любуемся, пока они не исчезают. Нина плачет, а я смотрю в небо, врезаясь лицом в капли дождя, смешивая слёзы с горькой небесной водой.

— Куда мы уходим? — тихо спрашивает Нина. Я пожимаю плечами:

— Я здесь столько же, сколько и вы. Цветы опадают, люди исчезают. Иногда с ветром, иногда с дождем, всегда — с зимой.

— Я надеюсь, что там есть театры. На что надеетесь вы?

Я долго думаю, но не нахожу ответа.

VIII.

Её маленькая квартира задыхается от маленьких вещиц: фарфоровые котята играют на полках, подушечки и коврики покрывают пол, высохшие цветы не дают свету проникнуть внутрь, овивая стекло своими умершими телами. Не снимая ботинок, Нина проходит в комнату и садится на диван. Я прохожу следом и сажусь напротив. Между нами — стеклянный столик, коврик, рецепты из поликлиники, пустая пачка “Парацетамола”, чучело птицы, пластиковый горшок и искусственный пион, воткнутый в землю с такой силой, что стебель его надломился почти у самого основания. В её очках я снова вижу свои глаза, обрамленные (с самого начала) паутинкой морщинок.

Нина (тихо): Как вы обнаружили себя в этом мире?

Я: Перекладывая бумаги из одного ящика в другой. Кажется, бессмысленность этого действия наложила отпечаток на всю мою жизнь.

Нина: Я была на кладбище, а в моей руке — этот цветок. На могиле — пусто, лишь фраза италиком: “Я вновь пред тобой стою очарован…”

Я: Из одного ящика в другой, папки, бумаги, заметки, записки. Я разве начальник? Я муравей. Смешно, если бы не так грустно. 

Нина: Я зашла в офис случайно, возвращаясь с кладбища. Цвели вишни. Аллочка была в окне такая счастливая. Я тоже захотела так улыбаться, вот и зашла...

Я: И так пусто внутри от всего этого. Так пусто, пусто, пусто. 

Нина: И всё было такое живое. Кофе по утрам, сплетни, романы. Театры…

Я: Словно мне недодали чего-то в этом мире, каких-то правил, каких-то объяснений. Мне кто-то что-то должен, но я не понимаю, что… 

Нина: Вас не становится, Арсений Аркадьевич. Что вы чувствуете?


Несправедливо… Несправедливо. Почему вы так спокойны, Анита Григорьевна, Нина, Пластиковый Пион? Я исчезаю перед вашими глазами, моя судьба отражается в ваших очках. Мой страх. Моё замешательство. Мой ад. Я так ничего и не успел понять.


Действие четвертое


Почти пустая квартира, та же, но оформленная в стиле хай-тек. За окном цветут вишни. Молодая женщина с рыжими волосами молча сидит на белом кожаном диване. В её руках толстый томик. Молодой человек в клетчатой рубашке держит в руках кружку с чаем и смотрит в окно. Рядом молча сидит кот.


Лариса: Мне снился странный сон.

Антошка (гладит кота): Это из-за полной луны.
Лариса: Я вновь пред тобою стою очарован...

Долго молчат. Кричат чайки. Свет фокусируется в центре комнаты, на низком журнальном столике. В пластиковом горшке — пластиковый пион.

Лариса (напряженно): Это должно быть здесь?
Антошка (отстраненно): Грубо говоря, никто никому ничего не должен. Этот мир жестокий, и я в нем дикарь. 
Я точу копье. Я рву зубами сырое мясо.  Я боюсь холода. Я боюсь ночи.

Лариса: Где кот?
Антошка: Убежал. Проснулся. Или уснул. Грубо говоря, перестал. 
Лариса: А мы?..

Свет гаснет. Со сцены уносят всё, кроме пиона и актеров. Свет зажигается. Лариса сидит в воздухе, словно на невидимом диване, Антошка смотрит в темноту закулисья и гладит пустоту. Его серый дорогой пиджак испачкан грязью.

Лариса: Мне снился странный сон.

Антошка: Страшный?

Лариса: Не очень. Просто бессмысленный. Веретеница образов, один тянет за ручку другой, а потом все они умирают, рассыпаются жухлой листвой, собираются вновь — словно ребенок горстью черпает песок. Такое бывает, когда только начинаешь засыпать. Это ли не настоящая реальность? Пробуждаясь, наш мозг уродует хаос, создает иллюзию, которую мы называем “понятность”. Она хрупкая и нежная, как лепесток, тронь — полетит... Кулак сожми — ничего не оставишь.

Антошка (тихо): Пион осыпался…

Лариса (после паузы, оборачиваясь к кому-то невидимому): Выключите свет.

Свет гаснет вновь и больше не зажигается. В темноте голос Ларисы разносится дальше, глубже, резонируя с грудной клеткой огромного невидимого и безграничного существа.

Лариса:

Я вновь пред тобою стою очарован,

Мой мир и мой ад, дай мне понять,

Какой путь и конец мне уготован,

Чью кожу надеть?

Чью роль разыграть?

Занавес.


В темноте слышится выстрел. 

Конкурс завершен:
Да
+12
08:01
583
10:26 (отредактировано)
-1
Люблю пьески. И сюрные тоже.
Но здесь все-таки полный компот винегрет, ввергающий в бессмыслицу. Да и не совсем это пьеса. Получается недорассказ, либо недопьеса. Какая-то банка с порубленным сикось-накось тунцом, ей-богу.
Плюс однозначный, конечно. За эксперимент. А с голосовалкой подумаю.
Да, стих в конце — корявый.
Лучше б его совсем не было. Автор, пишите пьесы. Не отвлекайтесь на то, чего не умеете делать.
22:48
+1
«Рассказ», «пьеса» — все это конструкты, с которыми можно играть, хоть 13 нам лет, хоть 54, хоть любое другое число (которое тоже по сути конструкт). Не стесняйтесь играть :)
01:11 (отредактировано)
+2
Как в «Далекой радуге». Последний день и такая щемящая безысходность. Куда мы уходим? Чем бы мы занимались в последний день? Текст погружает в странный мир, где существование связано с отцветающими пионами. Когда упадет последний лепесток… Хорошо!

Все рассказы хороши, но с ГОЛОСом вернулась сюда. Может, потому, что Стругацких напомнили. Может именно из-за нереальности этой реальности. Понравился стиль, история и недосказанность, и форма. В общем, все)))
22:43
Спасибо ^_^
12:00
+1
Очень хорошо!
Очень.
Даже не беда, что ничего не понятно. Даже наоборот. Здорово, что ничего не понятно.
Очень интересно, кто автор.
22:44
Приятно)
20:45 (отредактировано)
+1
Это довольно занятно, интересно и смело. Замах на Чехова, нашего, Антон Палыча вполне удался. Я не очень люблю переодевание классики в современные одежды, но здесь полное переосмысление в современный мир. Причём не стилизация, не переработка а вживление в тему и мысль Чеховской «Чайки». Если бы Антон Палыч жил сейчас, он мог бы написать именно так.
Естественно большой плюс! Автору — Браво!
ГОЛОС.
22:43
Спасибо, это очень приятно)
10:45
+1
Тот случай, когда все три рассказа на одинаково хорошем уровне, это ставит меня перед нелегким выбором. Хорошо, что все три автора — мастера изложения, сумевшие увлечь читателя в мир произведения. Тогда нужно исходить из другого критерия -сюжета. Тут, на мой взгляд, он наиболее оригинален. Непрерывная череда появлений и изчезновений персонажей, попытка анализа происходящего. В этом есть что-то значимое, зарытое автором слишком глубоко и требующее перечитывания. Но мне именно это и понравилось. Поэтому ГОЛОС.
22:43
Спасибо! Греете душу
17:28
+3
Вот сейчас некоторые совершенно справедливо скажут: «Танита, ты ж тут хвалилась сценическим опытом, а ну, что скажешь о пьесе?»
И я отвечу: «Ну как бы да, но — нет»
Слушайте, пьеса — такая хамелеонистая вещь… если обычный текст — посредник между автором и читателем, то пьеса- это же один из посредников. Автор отдаёт пьесу труппе, режиссёр переваривает идею и ставит задачу актёрам, и только потом зритель получает что-то итоговое. Пьеса — акт доверия сценариста исполнителям. Одна и та же пьеса в разное время и в разных театрах играет по-разному. Это и круто, и страшно.
Здесь у нас имеется совершенно чудесный текст про обреченных и короткая пьеса. Они взаимосвязаны, они проистекают друг из друга и при этом чужды… как и люди, как и каждый из нас, играющий сразу в нескольких пьесах по несколько ролей.
И я не очень поняла отсылки и привязки, но ах какая картинка нарисовалась: сперва киношная, потом театральная. И пофиг, что я не очень понимаю, почему, что и как, мне просто очень нравится, как написано, как создана атмосфера.
За эксперимент и за очень тонко созданное ощущение печали исчезновения, за необычное раскрытие темы, прошу сюда засчитать
ГОЛОС
22:42
Спасибо! Очень приятный комментарий :)
01:21
Очень класно, хотя для меня тут скорее ощущение ускользающего времени, чем чёткая идея.

Сбоку подсказывают, что пионы отцветают в конце июня и с осенью не стыкуются.
07:31
А вот пластиковые отцветают как раз осенью crazy
Загрузка...
Ольга Силаева