Акварель

Холодно. Ему стало вдруг безумно холодно. Он вынужденно распахнул глаза – всё вокруг пылало всеми оттенками красного. Багряные протуберанцы жадно тянулись к нему. Ему стало безумно страшно. Он заплакал от страха и безысходности. Но вдруг, рассеивая кровавый туман, перед глазами мигнула и ровно засияла ярко-зелёная звездочка. Он потянулся к ней губами и попытался проглотить. Звёздочкой оказался сосок, из которого в рот хлынуло тёплое молоко. А вскоре его взяли на руки, и тихий голос запел. Последние тревожные красные пятна рассеялись – мир вокруг стал светло-зелёным. Он сладко зевнул и спокойно уснул.

***

– Молодой человек, – ректор не выдержал прямого взгляда пронзительных голубых глаз и отвернулся. – У вас замечательное чувство цвета и перспективы. Оба рисунка, где есть хоть одно здание – великолепны. Но ваши портреты и натюрморты… Простите, но они никуда не годятся.

Он поворошил рукой рисунки на столе. Поднял один, взглянул ещё раз и разочарованно бросил обратно.

– А вы не думали стать архитектором? Я бы мог написать вам рекомендацию…

– Не думал! – резко и грубо ответил юноша. – Я вернусь в следующем году.

Он сгрёб свои рисунки со стола и стремительно покинул кабинет. Ноздри его гневно раздувались. Выйдя из здания Академии изобразительных искусств, он ещё раз внимательно на неё посмотрел. Оно всё ещё было зеленоватым, но уже не таким ярким, как прежде. «Может, не стоит снова пробовать поступить?». Упрямо отбросив эту мысль, он представил, как бы здание смотрелось именно в такой палитре, а не в обычной ему коричневой. Именно так для него выглядело всё, что его не интересовало – смешением красного и зелёного.

Идея заинтересовала. Он отошёл чуть в сторону, побродил влево вправо, ища лучший ракурс, перекинул со спины этюдник, достал пару тюбиков зелёной краски, чуть подумал, добавил в неё каплю голубой, и нанёс на холст первые чёткие скупые мазки.

Юноша увлеченно рисовал, забыв обо всём, забывая иногда даже дышать. Лишь однажды, рисуя одно из многочисленных окон, рука его дернулась – отвлекся на лай собаки – и мазок не вышел. В бешенстве он сломал кисть и начал остервенело топтать её, будто именно она была виновата. Люди опасливо косились на беснующегося художника и обходили его стороной.

Уже после того, как точная копия здания воплотилась на холсте, он всё-таки смешал немного серого и добавил к стерильной картине схематично изображенных людей. Они ему были не интересны, более того, он считал их лишними. Но совсем избавиться от них он пока не решался. Кисть выпала из ослабевшей руки на брусчатку – закончил.

– Браво, – вдруг раздался дребезжащий голос и пара хлопков. Юноша обернулся. За спиной стоял пожилой господин, держащий трость под мышкой и глядящий на него хитрыми поблёскивающими глазками. – У вас несомненный талант.

– Я знаю, – буркнул художник, вытирая измазанные краской руки о тряпку.

– Сколько?

– Что «сколько»? – только что откровенно коричневый человек, после этого вопроса стал стремительно зеленеть, пока не приобрёл цвет незрелого помидора.

– Сколько вы хотите за эту картину?

– Ваша цена. Но не менее кроны – это цена холста, красок и кисти.

– Я дам десять, – сказал старик, вручая купюру, визитку и забирая этюд, – а завтра буду ждать вас в девять утра на Браунау в мастерской «Рейнхольд и сыновья», где мы обсудим дальнейшее сотрудничество. Придёте?

Юноша еще раз внимательно посмотрел на зелёного собеседника, на зелёную визитку и согласно кивнул.

***

– К службе не годны, – не поднимая головы от бумаг, сказал военврач, делая характерный взмах рукой, словно выметая сор, и откладывая дело в жидкую стопку дел таких же везунчиков на краю стола. – Можете быть свободны.

Словно камень упал с сердца. Он ведь только ощутил вкус сытой довольной жизни – его почтовые марки и открытки с достопримечательностями Мюнхена пользовались устойчивым спросом и приносили солидный доход, часть которого он отправлял сестре. И совершенно не готов был отправляться на войну, костёр которой со знанием дела раздували сейчас политики. Впервые он решился посмотреть на человека в белом халате – уже повлияв на его судьбу, тот стремительно коричневел. Но тут взгляд зацепился за край воротника мундира, выглядывающего из-под халата. Чем больше он смотрел на воротник, расшитый красной нитью, тем больше он видел листок базилика. Лист этого растения был багряно-изумрудным – впервые на его памяти смешение красного и зелёного родило этот уникальный оттенок. Много тёмно-зелёного сулило успех. Но тёмно-малиновые жилки пугали.

Он задумался. Вся простота принятия решений враз сломалась: красный – плохо, зеленый – хорошо. А багряно-изумрудный – это как?

Врач заметил заминку и все-таки посмотрел на мужчину, с выпученными глазами смотрящего на него.

– Что-то ещё? – врач выпрямился. Накинутый халат распахнулся на груди, открывая мундир целиком.

– Да, – вдруг чётко, по-военному, резанул уже бывший художник, не отрывая ни на секунду взгляда от базиликового сукна, – как я могу записаться добровольцем в баварскую армию?

***

Снаряд упал совсем рядом, осыпав его комьями земли. В ушах зазвенело, но страха не было, лишь задорная самоуверенность – весь путь по дну окопу был для него словно детской игрой с простыми и понятными правилами: идти по зелёному – на красное на наступать. Он играл в эту игру со смертью уже третий год, неизменно выигрывая, заработав у солдат полка прозвище «богемский ефрейтор» - они искренне считали, что ему раз за разом невредимым доставлять донесения помогал сам Бог.

До артиллерийской позиции, которую выдавали огромные холмы из отстреленных гильз, оставалось рукой подать, когда внезапно вся окружающая его зелень исчезла, а влажная грязная земля вокруг стала стремительно наливаться тёмно-малиновым. Его глаза лихорадочно заметались, выискивая хоть малейший клочок спасительного зеленого – ведь до этого он был всегда! Но не в этот раз. Что же делать? Что означает этот цвет, откуда-то ему уже знакомый, хотя он мог поклясться, что с ним такое случилось впервые? Залечь? Бежать? Стоять? Вернуться назад? Он обернулся – вдалеке, над позицией его полка разгоралось красное зарево – опасность. Нужно бежать. Ибо он знал причину этого, а бумага, что могла спасти боевых товарищей, сейчас лежала в сумке.

Вот уже два года он мог видеть опасность не только себе, но и своим однополчанам, с кем сдружился, кого считал своими братьями – настоящих баварцев, истинных сыновей великой Германии, так разительно отличавшихся статью и достоинством от союзнического сброда.

И он побежал по густо-малиновой земле так быстро, как мог. Вперёд. Туда, где виднелась развороченная одним из попаданий пулемётная ячейка. Он уже слышал вой снаряда, когда бросился на землю, стаскивая на себя с бруствера труп. Планета прыгнула и сильно ударила его в спину, а сверху пролился целый водопад грязи и камней. Стало нечем дышать – рот, глаза, уши забились. Все цвета пропали, сменяясь чернотой, посреди которой распускался цветок боли.

Он пришел в себя, поняв, что задыхается. Истерично разрыв землю, выцарапался из-под измочаленного осколками куска мяса и жадно вдохнул горький, пахнущий пироксилином воздух. Боль в бедре была нестерпимой. Он попытался встать, но тут же рухнул обратно, взвыв и до хруста стиснув зубы. Скользкая холодная глина ткнулась в пылающее лицо, словно влажная повязка на лоб, принося облегчение. Он вдруг вспомнил, где видел этот малиновый цвет – жилки листика базилика. И он только что через одну перебрался! Его разобрал безумный беспричинный смех. Он смеялся, булькая натекшей в отпечаток лица водой, пока не зашёлся в надсадном кашле. Послышались голоса – его услышали с батареи.

– Это ж пехотинец, – кто-то грубо перевернул его на спину. – Ефрейтор, живой?

– Не стреляйте, там свои, – просипел он, протягивая артиллеристу бумагу, вытащенную непослушной рукой из сумки. Красное свечение над позициями его части угасало, по мере того, как артиллерист читал донесение – успел. Только тогда он позволил себе провалиться в спасительное забытьё.

***

Его мучал один и тот же кошмар: красное пятно на востоке, итак уже занимавшее половину континента, наползает на его Родину, поглощая по пути все другие цветные пятна на пёстрой карте Европы. Все ближе и ближе к ставшей густо-малиновой Германии.

Он проснулся в поту и долго лежал в темноте, пока перед глазами не перестали плавать круги. Он всё ещё видел то красное зарево над своим пехотным полком – теперь такое начинало разгораться над всей страной. Пока еле заметно, но с каждым днём - ярче.

Решительно поднялся с кровати и сел за стол, включая лампу. Девушка в кровати сонно заворочалась и пробормотала:

– Это всего лишь сон. Ложись обратно – ещё слишком рано.

– Вчера было слишком рано, а завтра может стать слишком поздно, – пробормотал он в задумчивости.

Теперь стало отчётливо ясно – никто кроме «богемского ефрейтора» не способен «погасить» угрозу, которую генералы в правительстве опять проморгают. Только ему суждено донести через все опасности и препятствия послание, которое станет спасительным для его народа, пускай, для этого придется переступить ни через одну малиновую жилку.

И когда красного больше не станет, только тогда он сможет выспаться.

***

Сотни тысяч людей внимали, затаив дыхание. А он говорил: вдохновенно, горячо, истово, сам веруя в свои слова. О красной угрозе с востока и о своем великом народе, который только и достоин быть запечатлен в центре холста Истории, а место остальных, в лучшем случае, схематично, парой мазков, нарисованные человечки по краям. Теперь он смело мог так сказать не опасаясь, что его назовут сумасшедшим.

– Вперёд, на восток! – закричал он, вскидывая руку, указывая путь.

Весь мир для него теперь был окрашен в беспокойный буро-зеленый, базиликовый цвет. И теперь только от него зависело, какой из двух смешавшихся цветов победит. Он мечтал, что зелёный, который, правда, он не видел с тех пор, как решил рисовать свои картины не кистью, а ножом и штыком винтовки.

Тёмно-малиновые флаги трепетали на свежем ветру – цвет для новых знамен в свое время он выбирал лично, чтобы ни на секунду не забывать, какая опасность неизбежно ждёт на выбранном пути.

***

Немолодой мужчина метался по бункеру, словно загнанный волк. Весь мир вокруг был затоплен тёмно-малиновым цветом, и не было выхода. Он лихорадочно думал, где же он ошибся? Ведь всегда, всегда за любой самой толстой жилкой следовал кусок листа. Сколько он пережил покушений? Сорок? Но он каждый раз преодолевал эти чертовы жилки. Может и сейчас? Внезапно, он подумал, что давно не видел в реальности это растение.

– Отто, у нас есть базилик?

– Да, мой фюрер, – адъютант убежал и вернулся с целым пучком.

– Оставьте меня.

Да, именно такой цвет, даже темнее, чем ему представлялось. Вот они – прожилки. А вот – конец листа. Он ведь почему-то никогда не задумывался, что у листа есть конец, к которому ведёт центральная, самая толстая прожилка, прямая как автобан. И он сейчас, похоже, на ней, и никуда уже не свернуть.

На пол полетели газеты, ненавистные очки, пепельница, он завыл, сжимая кулаки от безысходности, круша всё вокруг и топая ногами.

И тут ему бросилась в глаза ярко-зелёная звёздочка. Она приветственно мерцала среди учинённого им хаоса. Как в детстве. Она спасла тогда его. Боясь спугнуть наваждение, он на цыпочках, не веря своему счастью, со слезами на глазах подошёл к ней и взял в руку. Звёздочка светилась все ярче, заполняя давно забытым салатово-зелёным успокоительным светом всё вокруг. Но к ней отовсюду тянулись багряные щупальца, чтобы погасить её, убить, уничтожить.

– Не дам! – сжал звездочку в кулаке. Но багрянец упрямо просачивался через пальцы.

Горькие слёзы навернулись на глаза.

– Не дам, – шептал он, рыдая и безуспешно пытаясь спасти самое дорогое, что у него осталось, – не дам…

Решение пришло ему воспоминанием из далекого детства и было удивительно простым.

Он проглотил звёздочку и, вскоре, спокойно уснул.