Театр одной тени

Я вышел из театра и поток холодного воздуха словно вывел меня из оцепенения. В голове до сих пор стояли слова главрежа “Твой моноспектакль сворачивается…”

“Сво-ра-чи-ва-ется” - как же это тяжело звучит даже в голове.

На улице мелкой рябью шёл дождь, я достал зонт и погрузившись в свои мысли пошел по мостовой к дому. Хотя домой не хотелось, гнетущая тишина и одинокие стены, точно меня доведут до депрессии. Свернув на блошиный рынок, я начал ходить вдоль рядов всматриваясь в прилавки. Тут было все, начиная от монет, заканчивая старыми холодильниками. Дождь постепенно заканчивался. Я достал сигарету и сделав затяжку почувствовал себя немного легче.

“И почему я этого не сделал раньше?” - пробежался мысль.

Осмотрев рынок, я уже собирался к выходу, как моё внимание привлекла лавка с актерскими принадлежностями. Я подошёл ближе, на прилавке лежали различные краски и кисточки для грима, накладные носы, клей, вдоль небольшого шатра весели парики и шапочки, несколько костюмов начиная от века так 18 и заканчивая афганской формой. Старичок, сухощавый с впалыми губами, улыбнулся мне и спросил:

- Актер?

- Да какой там - махнул рукой я - вчера еще думал, что играю не плохо, а сегодня мне говорят сворачивай свой моноспектакль, а я в него всю душу вложил.

- Знакомо…

- Тоже актёр?

- Был когда-то, но когда театр развалился в 90-х пошел вот в торговлю, так все и торгую.

- А кого играли?

И тут наш диалог перешёл в профессиональное русло, он рассказал как в конце 80-х играл в малом театре, что потом несколько пьес в Питере, а потом развал и никому он оказался не нужен. Но по мере нашего разговора, я заметил старый сундук, по размерам не большой, как табуретка. Я слушая одним ухом о том, что у него уже колени нормально не сгибаются, а ему все приходится тут сидеть и на жизнь зарабатывать спросил:

- А что это за сундук?

- Какой? - удивился он.

- Да вон, где костюмы. - указал я пальцем

Он посмотрел куда я указываю.

- А, этот. Да продал один актер пару месяцев назад, рассказывал, что играл в прошлом, но актерская карьера не задалась, вот решил продать, там тройка костюмов лежит, могу по дешевке отдать.

- Сколько? - спросил я, раздумываю, что может спонтанное решение сможет вернуть былые таланты.

- Да забирай за 5 тысяч, там 3 хороших костюма в придачу.

- Беру. - не раздумывая сказал я и сам удивился своему решению.

Отдав деньги и взяв товар я направился обратно к театру. Несу этот сундук под мышкой, а он тяжелее, чем казался. Дерево старое, почерневшее, железная оковка холодом пробивается через рукав пальто. Сам корчусь, но вижу уже заветный вход.

Фойе театра было пустым и темным, только дежурный свет со стороны гардероба. Я проскользнул к своей гримерке, не включая верхний свет, зажег только ту лампу с зеленым абажуром, что стоит у зеркала. Комната погрузилась в полумрак, освещенная лишь одним матовым пятном. Поставил сундук на стул и открыл его.

Пахнуло не просто нафталином. Пахнуло пылью, потом сцены и чем-то еще… сладковатым и неприятным, как от увядших цветов. Внутри, аккуратно сложенные, лежали три костюма.

Первый — мундир офицера СС, грубый, с потускневшими пуговицами. Второй — черный, строгий, похож на монашеский, но с иголочки. А третий… третий заставил меня усмехнуться. Костюм Шута: пестрый, с бубенцами на рукавах и наглухо пришитым к жилетке колпаком.

Под костями лежала папка. Я вытащил ее и раскрыл, внутри оказались три пьесы, отпечатанные на старой матричной печатной машине: «Вечный Надзиратель», «Молчание Созерцателя», «Последний Хохот». Листы были пожелтевшими я взял первую и погрузился в чтение, каждый прочитанный лист отзывался в моей голове:

“Это то, что надо, это - шедевр!”

Меня вдруг пробрала дрожь. Руки сами потянулись к мундиру. Я снял пиджак, рубашку и надел его. Ткань словно прилипла к телу, она казалась жесткой и холодной, будто пропитанной чужим потом. Я посмотрел в зеркало. В тусклом свете отражение было моим, но мои черты лица полностью изменились, они стали напряженным, брови стянулись к носу, и в какую-то долю секунды показалось, что даже лицо вытянулось . Я сделал глубокий вдох и начал читать первый монолог из «Вечного Надзирателя».

Слова были простыми, даже примитивными: о долге, о порядке, о необходимости жесткой руки, но голос… мой голос звучал иначе. Он стал низким, металлическим, абсолютно безжалостным, мои губы плотно сжались в тонкую белую полоску, а глаза… Боже, это были не мои глаза. В них была ледяная, плоская пустота следователя, для которого человек — всего лишь объект.

Мне стало не по себе. Я остановился, мое отражение смотрело на меня словно на обвиняемого. Мне казалось мой пульс зашкаливал, но я дышал ровно и спокойно.

“Надо отдохнуть”

Я начал стягивать мундир, но он словно намок, и не хотел стягиваться. Я приложил силы, и мне вдруг стало больно. Мундир словно прирос ко мне, и ощущение было такое, что я снимаю вместе с ним свою кожу. Я сделал еще усилия и он поддался.

На коже, где он касался, осталось странное ощущение — не просто след от грубой ткани, а глубокая, ноющая ломота в мышцах, будто я только что отработал спарринг. Я стоял, тяжело дыша, и всматривался в свое отражение. Черты лица постепенно возвращались к привычным очертаниям, но в глазах еще плескалась чужая холодная муть.

«Просто истерика, — попытался я убедить себя, вытирая ладонью внезапно выступивший на лбу холодный пот. — Профессиональное выгорание. Надо домой».

Но домой я не пошел. Я был словно заворожен сундуком, мне казалось, что именно в нем находится та нить, которая может возвысить меня к гениальности. Что моя игра может быть настолько пронзительной и пугающе достоверной, что стирается грань между правдой и вымыслом. Разве не об этом мечтает каждый актер?

Моя рука, почти против моей воли, потянулась ко второму костюму — тому самому, строгому и черному. Ткань была на удивление мягкой и шелковистой, но от нее исходил тот же леденящий холод, что и от мундира. Я медленно надел его, костюм сидел на мне безупречно, будто сшитый по мерке.

Я поднял глаза на зеркало и снова увидел перемену. Мое лицо обрело неземное, отрешенное спокойствие, черты заострились, а кожа стала почти прозрачной. Я взял со стола текст пьесы и начал читать монолог “Созерцателя” — тихий, размеренный, полный безразличной мудрости о бренности всего сущего.

И вновь мой голос мне не принадлежал. Он был тихим, как шелест страниц, и бездонным, как ночное небо. Я смотрел на свое отражение, а оно смотрело сквозь меня, видя что-то за пределами этой комнаты, за пределами этого мира. Во мне не было ни страха, ни волнения, лишь холодная, всепонимающая пустота. Это было даже страшнее, чем ярость Надзирателя. Это было абсолютное ничто.

Я говорил, и слова текли сами собой, и я чувствовал, как моя собственная личность, мои обиды и страхи, тают, уступая место этому безмятежному и ужасающему равнодушию. Я был сосудом, который наполняла вечность.

Внезапно скрипнула дверь в коридоре. Резкий, бытовой звук ворвался в заколдованное пространство гримерки, и заклинание рухнуло. Я судорожно выдохнул, словно вынырнув из ледяной воды, и почувствовал, как по телу разливается ледяная дрожь.

Стянуть этот костюм было проще, но ощущение было не лучше — будто я сбрасываю с себя очередную кожу. Я повалился на стул, трясясь, и уставился на сундук. В нем оставался последний костюм, пестрый, с бубенцами.

«Последний Хохот».

И теперь я понимал, что это не просто костюмы- это ловушка. Каждая роль не просто игралась — она впивалась в тебя, вытесняя тебя самого, и самое ужасное, что часть моего актерского «я» жаждала примерить и третью роль. Просто чтобы узнать, на что я еще способен.