Один месяц и двадцать девять дней

Во взгляде Усова читалось: «Ты дебил, Кравченко!» Но капитан молча похлопал младшего сержанта по плечу. Ладонь была толстая и тяжелая, как чугунная плита. Ноги Кравченко подкосились, а руки едва не уронили рулон сетки-рабицы.

— Разрешите доложить! — бодро начал младший лейтенант, но Усов обошел его и остановился возле задержанного, брезгливо рассматривая его опухшую физиономию с багровыми царапинами.

— Что это с ним?

— Мной был задержан гражданин Чистяков в процессе демонтажа сетки-рабицы, принадлежащей гражданке Анохиной, которая ударила его по морде авоськой с куриными лапами, которые она приобрела для бульона, — радостно ответил Кравченко.

Задержанный всхлипнул.

— А сетку ты зачем в отдел приволок?

— Как установлено, Чистяков выкопал столбики, а сетку-рабицу смотал и присвоил, чтобы пресечь действия Анохиной по захвату территории земельного участка, поскольку у них с Анохиной межевой спор, и она установила забор по своему усмотрению. Но Чистяков не успел реализовать свой преступный умысел до конца в виду получения удара в морду авоськой. А сетку-рабицу я доставил как доказательство.

Из дежурной части вышли три сотрудника. Один хихикал. Двое давились, сдерживая лошадиное ржание. Чистяков шмыгнул носом, рулон в руках Кравченко гулко ударился основанием об пол.

— Он дебил у нас?

Усов обернулся на сотрудников дежурной части, и те хором ответили, что никак нет, Кравченко не дебил. Аттестацию прошел успешно. А Чистяков злоупотребляет и покуривает. Известное дело.

— Задержанного — в КПЗ до обеда. И морду ему обработать, – распорядился Усов, — рулон — в комнату вещдоков. Оформить не забудь. Рапорт пиши, не тяни.

Кравченко кивнул, испустив вздох облегчения. Вроде бы он сделал все правильно, но Усов все равно выглядел недовольным. И три недавних рапорта младшего сержанта валялись без дела.

— И запомни, Кравченко, морда у людей называется областью головы.

Капитан поднялся на второй этаж. Он слышал, как Чистякова толкают в спину, и как тот шаркает по бетонным плиткам, и как гулко стучит дверь дежурки, и как противно скрипит рулон сетки. Но не обернулся.

В сейфе у него действительно лежали три рапорта на Чистякова. Усов их вытащил, пробежал глазами, вздохнул. До пенсии ему оставалось два месяца. Компромат на поцарапанного гражданина были скучный. Нанес телесные повреждения Анохиной. Немедицинское употребление марихуанны. Магазинная кража на шестьсот рублей. Возиться с этим не хотелось.

Усов позвонил помощнику дежурного судьи и спросил с надеждой на отказ: можно ли организовать сегодня санкцию на обыск. Надежда растаяла: можно.

В шесть часов вечера на пороге дома восемь по улице Красных партизан топтались Усов, Кравченко, Чистяков со следами зеленки на лице, кинолог с Пилотом и два понятых из «команды на подхвате». Пилот чесался и перхал. У него тоже пенсия была не за горами.

Кинолог закрыл лицо медицинской маской и с лишним драматизмом в голосе заявил: «Березы цветут, а я аллергик». Усов подумал, что Есенин о березках стихи писал, а этот убогий чихает при одном упоминании о них. Но вслух пожалел.

— Я с обыском не согласен, — пискнул Чистяков.

— Не беси меня!

Усов предложил задержанному расписаться в постановлении. Мол, ознакомлен с его текстом и не возражаю против процедуры проведения.

— Вы же не хотите, чтобы мы дверь вам повредили? — вкрадчиво спросил Кравченко.

— Нет у вас прав! — осклабился Чистяков, — Вы меня по небольшой тяжести незаконно держали полдня в КПЗ, а там у вас блохи.

— Жалуйтесь прокурору, — посоветовал Усов и легонько надавил ладонью-плитой на затылок задержанного. Чистяков клюнул в постановление носом, боязливо поднял глаза на устало-сердитого капитана и поставил подпись в бланке. Кравченко с готовностью вытащил ключи из заднего кармана задержанного, повозился и открыл дверь.

Пилот рванулся, и раздался оглушительный лай.

— Фу! Фу! — завопил Чистяков.

Усов удивился. Неужели наивный задержанный думает, что его послушается служебный пес? Но потом опустил глаза и заметил белый пушистый комок у своих ног. Это из открытой двери дома выскочил шпиц и истерично запрыгал вокруг полицейских.

— Фу! Фу! Диана! Фу! — вопил Чистяков. Всегда воспитанный Пилот рвался с поводка в сторону мелкого недоразумения.

— Да возьми ж ты собаченцию на руки! — рявкнул Усов.

Понятые вытащили телефоны и направили на Кравченко, отпихивавшего ногой Диану от Пилота.

— Руки оторву! — мрачно пообещал Усов, и понятые убрали телефоны.

Через пару минут все угомонились. Диана устроилась в руках задержанного, но продолжала обиженно повизгивать. Кравченко держал Чистякова за шиворот. Усов начал рыться в шкафу прямо в коридоре. Пилот деловито гулял по комнатам, вспомнив о служебных обязанностях. Понятые вошли последними.

Пилот сел у стола, покрытого цветастой шалью. На нем стоял кальян, весьма закопченный и покоцанный, и лежала тюбетейка с мелкой сушеной травой.

— Это шалфей! — закричал Чистяков, — Запишите в протокол, что это шалфей. Мне сейчас туда менты марьиванны насыплют!

Понятые переглянулись, Усов зачерпнул горсть содержимого тюбетейки. Понюхал и вернул на место. Кравченко принялся заполнять протокол. Кинолог и Пилот двинулись дальше. В кухне пес снова сел. В углу под включенными лампами дневного цвета в длинных коробках жили подвязанные кусты. Они тянули вверх свои беспомощные стебли и ветки.

— Один, два… Десять,— посчитал Усов, дырявя пальцем воздух.

— Это помидоры! — крикнул Чистяков, — Сорт «Бычье сердце».

— На состав хватит, — удовлетворенно сказал Усов, не обращая внимания на вопли задержанного. Диана принялась лаять, точно она смекала в ботанике и криминалистике и оспаривала мнение капитана.

Через два часа, перевернув все в доме вверх дном, обыск закончили.

— Чистякова в КПЗ, — распорядился Усов, глядя в покрасневшие глаза Кравченко, — мешки с вещдоками в лабораторию. Договорись с Козбергом, чтобы послезавтра было заключение. Пусть предварительное. Без тонкослойной хроматографии. Понятых завтра ко мне на допрос. Закрепим, что видели, что слышали.

Он спустился по ступенькам во двор. Вытащил сигарету и впервые за день закурил. За спиной скандалил Чистяков. Сопение и возня сопровождались дробным вяканием собачонки и гулкими частыми взлаиваниями Пилота. Колечки дыма взлетали и растворялись. Береза цвела и сыпала с сережек желтую труху и пыльцу.

— Товарищ капитан, вы посмотрите, что!

Усов оглянулся и увидел растрепанного Кравченко. Левый погон висел на нитке, пуговиц на кителе не хватало. Взъерошенные волосы взмокли.

— А я все видела! — закричал кто-то слева.

Все повернули головы на дребезжащий голос. К мужчинам торопилась старушка. Она высоко задирала ноги, чтобы не увязнуть в разрытом черноземе там, где еще утром был забор.

— Анохина? — устало спросил он.

— Она самая!

Гордая соседка подбежала и зачастила о том, как она самолично видела коварное и жестокое избиение Чистяковым участкового уполномоченного. А мужественный Кравченко не только всегда стоит на защите населения от проклятых наркоманов, но и здоровьем жертвует. Кравченко смущенно улыбался, не забывая пихать кулаком в бок задержанного.

«Ты дебил, Кравченко!» — читалось в глазах Усова. А на подкорке его мозга писалось: «Еще один эпизод, ёлкин сад!»

***

Ночь дышала острым ароматом листвы тополей, желтой пыльцой сережек и лепестками цветущих яблонь. Мокрый ветер напоминал запоздалым прохожим, что дома-то их ждут пледы, горячий чай и даже бутерброды. Усов закончил работу, когда фонари уже выключили. Местная администрация считала, что порядочным людям в такое-то время надо спать, а не шататься по темным улицам. Кравченко с пришитыми пуговицами и погонами подвез капитана до поворота и отправился домой. Усов успел порадовать себя рюмочкой коньяка, и потому не возражал против мокрого ветра, буераков и цветущих аллергенов.

Ноги несли его к дому Чистякова. Посветив себе телефоном, он с первого раза попал ключом в замочную скважину и распахнул дверь. Лопнула натянутая бумажка с оттиском печати. В доме царила тишина.

— Диана, Диана, фьють-фьють! — свистнул капитан и услышал глухое ворчание. Пришлось включить свет.

Возле холодильника на истерзанном шарфе лежал белый пушистый комок.

— Ну, иди сюда, девочка, иди, — ласково позвал Усов.

Диана и смотреть на капитана не желала. Она укрыла лапой темный нос, и была похожа на помпон лыжной шапочки. Усов вытащил из кармана кителя бутерброд и развернул его. Пахнуло жирной колбасой, прилепившейся к пористому хлебу. Капитан сел на корточки и положил угощение. Собака подняла голову, но тут же опустила ее на лапы.

— Два месяца тебе надо где-то жить, Диана, — сказал Усов, — и что-то кушать. Так что не кочевряжься тут мне. А там, глядишь, стражу Чистякову продлят. Где два месяца, там и полгода. Хозяин-то у тебя ох и выдумщик! В камере что-нибудь еще уштучит.

Усов открыл дверцу холодильника и увидел открытую консервную банку с мультяшной собачьей лапкой на этикетке. Поставил ее перед носом собаки, и сразу послышалось довольное чавканье. Пока Диана ела, он зашел в кухню и налил в блюдечко воды и поставил на пол, перед гордой мордой. Собака благодарно похлюпала языком.

Усов улыбался, глядя, как пушистый комок шатается на тонких лапках и пьет. Закончив с ужином, Диана с прищуром посмотрела вверх. Усов наклонился, сгреб ручищами и сунул за пазуху, плотно застегнув китель.

— Я тут недалеко живу, три квартала, — пробурчал он, закрывая дверь Чистяковского дома, — не Анохиной же тебя отдавать. Да и собачьих приютов у нас нет. Ходить сюда каждый день мне некогда. А в КПЗ собачек не положено закрывать. А то бы я тебя закрыл, ей-богу. Шибко громко лаешь и весь линолеум когтями подрала. Это же ты подрала? Не Чистяков? Вон, какая ты красивая, Диана, а когти тебе не подрезали, не порядок. Прививок тоже, небось, нет. А стригли тебя когда? Прямо не видно глаз. Да не ерзай ты, не балуй.

Широкая фигура отражалась в лужах на асфальте, ветер подгонял в спину. До пенсии Усову оставался один месяц и двадцать девять дней.