2000 лет до дома

Корабль «Второй Пилигрим» вышел из режима светового крейсерского хода в глубокой тени Нептуна. Дальше — только инерция и старые карты, которые Оан Федорович собирал по крупицам десять лет. Карты, которые Церковь Шести Звезд объявила вне закона еще три столетия назад.

Две недели ушло на то, чтобы пересечь пояс Койпера. Еще месяц — чтобы, постоянно сверяясь с доисторическими архивами, не пропустить тусклую желтую точку, которую его предки называли Солнцем.

Оан смотрел на простиравшийся внизу шар, и внутри у него все сжималось от благоговейного ужаса. Легенды бессовестно лгали. Планета не была выжженной пустыней. Она жила, но какой-то чужой, тяжелой жизнью.

— Визуальный анализ, — тихо произнес он, обращаясь скорее к самому себе, чем к ИскИну корабля. — Включить запись.

«Второй Пилигрим» мягко скользил по вытянутой полярной орбите. То, что когда-то было Северным Ледовитым океаном, исчезло. Материки, которые легенды называли Евразией и Северной Америкой, опоясывала мутная зелень мелководий. Ледники растаяли тысячи лет назад, и вода поднялась, затопив огромные пространства. Но самым жутким зрелищем были озера. Они гнездились повсюду в северных широтах — идеально круглые, разного размера, соединенные тонкими нитями рек. С высоты это напоминало гигантскую, покрытую плесенью губку. Воронки. Кратеры. Память о древней войне, о которой говорилось лишь в самых страшных мифах.

Оан перевел взгляд на экран бокового обзора. Африка простиралась внизу ровным охряно-желтым покрывалом. Ни гор, ни рек, ни зелени. Ветер слизал все вершины, превратив континент в почти идеальную, мертвую равнину, продуваемую горячими ветрами. Только на самом юге, там, где по картам значилась оконечность материка, виднелось бурое пятно — возможно, останки некогда великих гор.

— Полная инверсия биомассы, — пробормотал Оан, делая пометки в личном дневнике. — Центры цивилизации стали непригодны. Юг...

Корабль сместился к экватору, и картина переменилась. Южная Америка, которую архивы изображали зеленым континентом, сейчас напоминала свалявшийся ковер. Джунгли. Не просто лес, а сплошная, непролазная стена растительности, накрывшая все от Анд до Атлантики. Там кипела жизнь, буйная и агрессивная, но Оану было нужно другое. Его тянуло к колыбели.

Он выбрал точку высадки на восточном побережье Средиземного моря. Когда-то эти берега назывались Турцией, Сирией, Ливаном. Море сильно отступило, обнажив широкую полосу серо-желтой равнины, но вдали, километрах в тридцати от среза воды, начинались пологие, поросшие редким кустарником холмы. Дальше, на востоке, темнели силуэты более высоких горных цепей.

Спуск в атмосферу был тяжелым. Воздух, вопреки ожиданиям, оказался плотным, влажным и наполненным статическим электричеством. Несколько раз корпус «Второго Пилигрима» озаряли вспышки шаровых молний, что сочли бы за чудо или проклятье в любой из систем Шести Звезд.

Корабль мягко коснулся опорами спекшейся глины древнего морского дна. Когда турбины заглохли, наступила тишина. Абсолютная, давящая. Оан включил внешние динамики: шум ветра, далекий гул прибоя... и ничего больше. Ни зверей, ни насекомых. Только ветер.

Анализ занял три часа. Пробы воздуха, воды из ближайшей лужи, образцы грунта. ИскИн добросовестно перебирал спектры, сравнивал с базами данных.

— Результат анализа, — безэмоционально произнес динамик. — Патогенных микроорганизмов, опасных для метаболизма человека, не обнаружено. Уровень радиации в пределах естественного фона звезды спектрального класса G2V. Наличие тяжелых металлов и токсинов в пробах воды не превышает допустимые нормы для употребления после фильтрации.

Оан выдохнул. Церковь учила, что этот мир отравлен, что сама земля здесь излучает смерть. Очередная ложь. Или… легенды исказились за пять тысяч лет, и радиация давно распалась?

Он открыл шлюз. Воздух пах озоном, солью и какой-то пряной, незнакомой травой. Ветер тут же взъерошил его короткие темные волосы. Оан сделал глубокий вдох. Легкие наполнились живительной влагой. Он стоял на берегу моря, которого больше не было на картах его мира, и смотрел на холмы, по которым не ступала нога человека уже два тысячелетия.

— Ровер не пойдет, — вслух сказал он, оценивая рельеф. Берег был ровным, но дальше начинались хаотичные нагромождения скал, овраги и сухие русла. Нужно было что-то маневренное.

Оан вернулся в грузовой отсек. Его «байк» — легкий электроцикл с массивными шинами низкого давления и почти бесшумным двигателем — стоял на зарядке. Оан проверил крепление пробников, запасных батарей и воды. Погрузил палатку, сублиматы, оружие…

Через полчаса, когда местное солнце окрасило западные холмы в багровый цвет, он оседлал машину. Шлем показал проекцию карты: древнее шоссе, почти полностью разрушенное, вело от берега вглубь, к руинам огромного древнего города.

— Ну, здравствуй, колыбель, — тихо сказал Оан Федорович, поворачивая ручку газа.

Байк бесшумно рванул с места, оставляя за спиной сиротливо стоящий на пустынном берегу корабль и унося человека в самое сердце забытой тайны.

Шесть дней. Шесть долгих дней пути по земле, которую боги забыли, а люди прокляли.

Байк мягко урчал, взбираясь на очередной перевал. Оан давно потерял счет холмам. Они тянулись бесконечной чередой, поросшие колючим кустарником и корявыми деревьями с бледно-зеленой листвой. Дорога, если это можно было назвать дорогой, давно исчезла, превратившись в едва угадываемую тропу, петляющую между скальных выходов.

Горы здесь дышали древностью. Ветер, вечный скульптор, сточил острые пики, превратив их в пологие, поросшие лесом массивы. Но иногда земля резко обрывалась, открывая головокружительные пропасти, на дне которых шумели ручьи, пробившие себе путь среди скал. Оан объезжал такие разломы по краю, чувствуя, как под шинами осыпается рыхлый известняк.

Руины попадались часто. Сначала он принимал их за естественные скальные образования — так плотно природа вплела в себя остатки цивилизации. Стены, оплетенные плющом, стали частью холмов. Крыши зданий, провалившиеся внутрь, поросли молодым лесом, и из них, как мачты кораблей, торчали стройные стволы деревьев. Оан иногда останавливался, пытаясь угадать назначение строений. Вот это, судя по ровным рядам арок, могло быть древним рынком. А вон то, с круглым куполом, наполовину обрушившимся, — храмом неизвестного бога.

На третий день пути он наткнулся на чудо. Через глубокое ущелье, на дне которого бесновалась мутная горная река, перекинулся мост. Настоящий, бетонный, с ржавыми искорёженными ограждениями. Время пощадило его. Оан спешился и прошел по мосту пешком, ведя байк за руль. Бетон под ногами был гладким, отполированным ветром и тысячелетиями. Внизу, в ста метрах, река яростно билась о валуны, вздымая белую пену. Оан задержался на середине моста, вслушиваясь в рев воды. Гул стоял такой, что, казалось, вибрировали кости. Кто построил это здесь, в горах, зачем? И главное — что это за технология, что мост простоял несколько тысяч лет?

Птицы появились на четвертый день. Сначала одна, парящая высоко в небе, — темный треугольник на фоне бледной голубизны. Потом еще две. Они описывали круги, разглядывая одинокого всадника. Оан вглядывался в них через линзу шлема. Орлы? Грифы? Он не знал. Но они были. Фауна не просто выжила — она адаптировалась, заняла освободившиеся ниши.

Ночлег стал самым трудным испытанием. В первую же ночь, когда он разбил лагерь в небольшой рощице у ручья, его разбудил вой. Он донесся откуда-то с востока, с гор. Низкий, протяжный, полный голодной тоски. Ему ответили с севера, потом с запада. Вой перекидывался от вершины к вершине, как сигнальные огни. Оан провел остаток ночи у догорающего костра, сжимая в руке парализатор. Звуки были явно животными, но в них чувствовалась стая, организация, ум.

На пятый день они появились.

Оан ехал по узкой дороге, вьющейся между зарослями высокого, по пояс, колючего кустарника. Растение было усыпано мелкими белыми цветами с приторно-сладким запахом, от которого слегка кружилась голова. Кусты внезапно раздвинулись.

Их было четверо. Серые, поджарые, с длинными мощными лапами и желтыми глазами. Они напоминали волков с древних картинок, но были крупнее, массивнее в груди, а шерсть их отливала рыжиной на загривках. Вожак, матерый зверь с порванным ухом, стоял прямо на дороге в двадцати метрах и скалил клыки. Остальные рассредоточились полукругом, перерезая путь назад.

Оан замер. Сердце колотилось где-то в горле. Парализатор был в кобуре на поясе, но стрелять... стрелять в этих прекрасных, диких созданий, которые просто охотились, чтобы выжить, — значило нарушить что-то очень важное. Он не имел на это права. Он здесь чужой.

Он медленно, очень медленно, повернул ручку газа. Байк качнулся. Волки дернулись, но не напали. Оан рванул вперед, прямо на вожака. Тот отпрыгнул в последний момент, щелкнув зубами в сантиметре от сапога. Байк, взвыл двигателем, понесся по тропе, взметая пыль. Волки бросились следом. Оан петлял между кустами, чувствуя, как заряд батареи тает с каждой секундой форсажа.

Гнались они долго, минут двадцать. Остановились лишь тогда, когда он выехал на открытое пространство каменистого плато. Оан оглянулся: стая стояла на краю, тяжело дыша, и смотрела ему вслед. Вожак поднял морду к небу и издал тот самый протяжный вой. Оан поежился и поехал дальше, но скорость сбавил — батарея мигала красным.

Весь следующий день, шестой по счету, он простоял лагерем на том самом плато. К счастью, солнце палило немилосердно. Оан раскинул гибкие панели солнечных батарей, подключил их к байку и уселся в тени большого валуна, наблюдая за миром. Равнина, поросшая редкой жесткой травой, уходила к горизонту, где синевой маячили новые горы. Изредка по ней пробегали мелкие грызуны, похожие на сусликов, но с длинными пушистыми хвостами. За ними охотились змеи — тонкие, песчаного цвета, молниеносно выскакивающие из нор.

К вечеру батарея была полна. Оан разжег костер из сухих стеблей и веток кустарника, собранных на плато. Пламя весело затрещало, разгоняя сумерки. Он достал пакет с сублимированной гречкой, добавил воды из фляги (местной, из ручья, тщательно отфильтрованной) и поставил греться на камни у огня. Паек ему надоел до зубного скрежета.

На седьмой день удача (или судьба) подкинула ему встречу.

Он спускался по пологому склону к широкой долине, по дну которой вилась река, когда увидел их. Стадо овец. Самые настоящие овцы, с бурой косматой шерстью, точь-в-точь как на реконструкциях в информационной Сети. Они мирно щипали траву, не обращая на него внимания.

Оан остановился. Мысли заметались. Легенды говорили, что овцы — домашние животные. Если они здесь есть, значит... значит, кто-то их пасет? Или они одичали? И самое главное — можно ли их есть? Церковь Шести Звезд запрещала употреблять в пищу "нечистых тварей проклятых миров". Но церковь здесь не указ. Он не в ее системах.

Час он просидел на байке, наблюдая за стадом, и боролся с собой. Голод победил брезгливость и страх. Оан достал вибронож, выбрав самую ленивую, на его взгляд, овцу, которая держалась особняком. То, что он сделал дальше, ему не нравилось, но он убеждал себя, что это ради выживания и науки. Овца даже не поняла, что умерла.

Вечером, найдя укромное место среди скал, он развел костер. Мясо, нанизанное на сырые прутья, шипело и капало жиром на угли. Запах стоял умопомрачительный. Оан отрезал кусок, прожевал... и чуть не застонал от удовольствия. Это было лучше любой синтезированной еды за всю его жизнь. Мясо оказалось нежным, с тонким слоем жира, чуть сладковатым и невероятно сытным. Он надеялся лишь, что хищники, которым он оставил тушу на склоне, оценят его щедрость.

Когда он ел, на ближайших деревьях стали собираться птицы. Черные, крупные, с мощными клювами. Вороны. Они сидели молча, нахохлившись, и смотрели на него блестящими бусинками глаз. Оан кинул одному обглоданную кость. Ворон ловко поймал ее в воздухе и тут же был атакован сородичами. Воздух наполнился карканьем и хлопаньем крыльев.

Так, в компании птиц, в окружении гор и древних руин, он провел седьмую ночь. А наутро, продолжив путь, почувствовал это.

Ветер переменился. Потянуло с востока. И вместе с горьковатым запахом полыни и нагретой солнцем хвои принес нечто новое. То, чего здесь быть не могло.

Запах дыма.

Оан остановил байк, снял шлем и глубоко вдохнул носом. Да. Сомнений не было. Где-то впереди горел огонь. Живой, настоящий костер. Сгорала не сухая трава, подожженная молнией. Горело дерево, может быть, даже несколько веток, сложенных человеком.

Рука сама собой легла на кобуру с парализатором. В груди шевельнулся ледяной комок тревоги, смешанный с диким, первобытным любопытством.

Кто-то еще жил на этой планете.

Оан замер на вершине холма, заглушив двигатель. Байк под ним тихо щелкнул, остывая.

Долина раскинулась внизу как драгоценность в грубой оправе скал. Километра три в ширину, может, пять в длину, она пряталась среди гор, словно нарочно укрытая от посторонних глаз. По дну ее лениво извивалась неширокая река, берега которой поросли высокой травой и кустарником. Но не это приковало взгляд Оана.

Ряды. Идеально ровные ряды зелени тянулись от реки к подножию противоположного склона. Растения с крупными листьями были подвязаны к вбитым в землю деревянным столбикам. Кое-где виднелись грядки с чем-то низкорослым, а ближе к центру — аккуратные круги фруктовых деревьев, высаженных с геометрической точностью. Сад. Настоящий, ухоженный сад посреди дикой природы.

Дом стоял на небольшом возвышении, метрах в пятидесяти от реки. Старый, но крепкий, сложенный из серого камня, с покатой крышей, крытой почерневшими от времени листами то ли металла, то ли пластика. Высокая каменная труба на углу дома исторгала ровный столб дыма. Но дым вел себя странно. Поднявшись метров на десять, он будто натыкался на невидимую преграду — возможно, инверсионный слой или просто причуду ветра в этой чаше — и растекался в стороны ровным слоем, медленно переваливаясь через холм, на котором стоял Оан. Из-за этого казалось, что сама долина накрыта дымчатым куполом.

Оан смотрел и не верил глазам. Легенды врали. Церковь врала. Здесь не просто теплилась жизнь — здесь жили. Разумно, осмысленно, многие годы.

Что делать? Подкрасться? Байк бесшумен, склоны поросли кустарником — можно спуститься незаметно, понаблюдать, понять, кто они, эти люди. Вооружены ли? Опасны ли?

Но Оан покачал головой. Он прилетел сюда за правдой, а не за игрой в шпионов. Если он хочет узнать этот мир, он должен войти в него с открытым забралом. Человек, который прячется, уже объявляет себя врагом или вором.

Оан включил фару, глубоко вздохнул и покатил вниз по склону.

Байк мягко шелестел шинами по жесткой траве. Вечерело, солнце уже скрылось за западным хребтом, и долина погружалась в густые сиреневые сумерки. Свет фары выхватывал из темноты то куст дикого шиповника с красными ягодами, то ствол старого дуба на границе сада. А потом луч скользнул по рядам растений.

Помидоры. Оан узнал их сразу — те самые, с древних картинок, совсем не такие идеальные, как выращивают у них в гидропонных фермах. Огромные, неровные, красные, мясистые плоды тяжело свисали с подвязанных стеблей. Сок жизни, воплощенный в алом цвете. Фара выхватила стену дома, сложенную из грубого камня, маленькое окошко, закрытое ставнем, и тяжелую дверь из потемневших досок, окованную полосами металла.

Оан подъехал вплотную, заглушил мотор и спешился. Тишина. Только треск сверчков в траве да тихое журчание реки. Свет в окне не горел, хотя из трубы шел дым. Оан сделал шаг к двери, поднял руку, чтобы постучать...

Дверь открылась сама, без скрипа, словно ее ждали.

На пороге стояла женщина.

Оан застыл с поднятой рукой.

Ей было на вид около тридцати, может, чуть меньше. Короткие тёмные волосы, серая пыльца на скулах — возможно, сажа или земля. Глаза большие, светло-карие, смотрели прямо и спокойно. В одной руке она держала глиняную миску, в другой — ложку.

На ней не было одежды. Совсем.

Оан моргнул. Его воспитание на Азимове, в системе Центавра, где нравы действительно были свободными, а нудистские пляжи — обычным делом, не могло подготовить его к этому. Дело было не в наготе как таковой. Дело в контексте. Полумертвый мир, древние легенды о проклятии, одиночество, и вдруг — прекрасное обнаженное тело, спокойно стоящее в дверном проеме с миской в руках. Это было настолько нереально, что Оан на мгновение усомнился, не галлюцинация ли это от непривычного воздуха или местных грибов.

Женщина заговорила. Голос у нее был низкий, чуть хрипловатый.

— Ktoś jest? Skąd przyszedłeś? — произнесла она, и Оан не понял ни слова. Но в звучании уловил что-то смутно знакомое, как отголосок давно забытой мелодии.

— Я... — начал было он на линорском, но осекся. Бесполезно.

Он поднял палец, жестом прося подождать, и, стараясь не делать резких движений, потянулся к поясу. Женщина проследила за его рукой взглядом, но не двинулась с места, не выказала страха. Оан отстегнул адвизор — плоский матовый прямоугольник размером с ладонь. Мощный компьютер, хранящий в себе едва ли не все знания человечества, собранные за пять тысяч лет. Сейчас он был связан с банками данных на «Втором Пилигриме».

Оан активировал переводчик, настроил динамик на внешнюю трансляцию и протянул адвизор женщине, показав, что можно говорить в него.

Она склонила голову, с интересом разглядывая устройство, потом снова заговорила, глядя прямо в динамик.

— Jak się tutaj dostałeś? Skąd przyszedłeś? Czy jesteś sam?

Адвизор моргнул, обрабатывая. Язык определен. Польский. Древний, вымерший язык, на котором, по данным историков, говорили лишь на Старой Земле больше нигде во Вселенной. На экране побежали строки перевода на стандартный линорский — тот самый причудливый микс спанглиша, рунглиша, арабских вкраплений и китайских иероглифов, на котором говорили в системах Шести Звезд.

«Как ты здесь оказался? Откуда ты пришел? Ты один?»

Оан выдохнул. Работает. Он собрался ответить на линорском, но от волнения и усталости слова спутались в голове. Вместо этого с губ сорвалось то, что было глубже, роднее, то, на чем он шептал молитвы в детстве на далекой планете Лаппинкотт, где община сохранила старый язык.

— Вот чёрт, — тихо пробурчал он по-русски.

Женщина вздрогнула. Миска в ее руке качнулась, ложка звякнула о глиняные края. Глаза ее расширились, в них мелькнуло что-то похожее на изумление, смешанное с недоверием.

— Ты знаешь русский? — спросила она на том же языке, чисто, без малейшего акцента.

Оан почувствовал, как земля уходит из-под ног. В груди похолодело. Русский. Язык, на котором говорили на планете, считавшейся одной из Шести, но который, по легендам, пришел... откуда? Неужели легенды правдивы? Или...

Он открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Вечерний ветер качнул ветви деревьев в саду, и где-то далеко в горах снова завыли волки.

— Ния, — сказала девушка, чуть наклонив голову. — Меня зовут Ния.

Оан представился в ответ, все еще чувствуя себя неуютно. Ния кивнула, будто проверяя имя на вкус, и сделала шаг в сторону, приглашая внутрь жестом, столь естественным, что нагота перестала казаться чем-то необычным уже через несколько секунд.

— Заходи. Есть будешь?

Оан перешагнул порог.

Внутри дом оказался больше, чем казался снаружи. Просторная комната занимала едва ли не всю площадь первого этажа. Тусклый свет масляной лампы — настоящей, с живым фитильком, плавающим в мутной жидкости, — стоял на массивном столе посреди комнаты. За стеклом, закопченным до черноты, трепетало оранжевое пламя, отбрасывая дрожащие тени на стены. От лампы шел тяжелый, маслянистый запах. Оан поморщился — точно так пахли огромные плазменные резаки на его родине, те, что прорубали скалы в карьерах Лаппинкотта. Только там это был запах индустрии, а здесь — выживания.

Вторым источником света был камин. Настоящий, каменный, сложенный грубо, но надежно. Внутри весело потрескивали дрова, бросая пляшущие блики на каменный пол. Тепло от камина чувствовалось даже у порога.

Оан прошел внутрь, оглядываясь. Электричества не было — ни проводов, ни розеток, ни привычного глазу тусклого свечения индикаторов. Но откуда тогда топливо для лампы? Для его производства же нужно сложное оборудование. Вопросы множились быстрее, чем он успевал их задавать.

— Садись, — Ния указала на длинный предмет мебели у стены.

Это было нечто среднее между диваном и скамьей — деревянный каркас, грубо сколоченный, поверх которого в несколько слоев набросаны овечьи шкуры. Белые, бурые, пятнистые, они свалялись и местами вытерлись, но выглядели чистыми.

Оан сел на предложенное место, Ния устроилась напротив, на стул. Обычный пластиковый стул, белый, покрытой серым налётом времени, с характерными изгибами — точно такие же Оан видел в столовой своего университета. Только этот был старым, поцарапанным, с трещиной на сиденье, заклеенной чем-то вроде темной смолы.

Пока глаза привыкали к полумраку, Оан разглядывал обстановку. Странная смесь эпох и технологий. Рядом с пластиковым стулом — деревянный табурет, явно вырезанный вручную топором. Стол — металлический, на толстых ножках, со следами сварки, похожий на те, что ставят в заводских цехах. На столе — глиняная миска и жестяная кружка. У стены — деревянный шкаф, дверцы которого висели криво, петли перекошены, ручки заменены на обрывки сыромятного ремня.

Под потолком темнели стальные балки — мощные, закопченные, они держали на себе тяжелую крышу. Стены из необработанного камня, кое-где замазанные глиной. Пол — каменные плиты, неровные, со щелями, в которых застряли сухие травинки и шерсть.

Уютом здесь не пахло. Скорее — суровым, аскетичным выживанием.

Ния поставила перед ним миску. Салат. Крупно нарезанные помидоры — те самые, красные, с огорода — перемешаны с тонкими ломтиками чего-то зеленого, похожего на огурец, и приправлены пахучими листьями. Запах шел умопомрачительный.

Оан взял деревянную ложку, попробовал.

— Вкусно, — сказал он искренне, прожевав. — Очень вкусно.

Не хватало только соли. Но вслух он этого не сказал.

Ния сидела напротив, сложив руки на коленях, и смотрела на него. Своей порции у нее не было. На столе вообще стояла только одна миска, одна ложка.

— Ты здесь одна? — спросил Оан, отложив ложку.

— Да.

— Совсем одна?

— Да, — повторила она. Голос звучал ровно, без эмоций. — Уже давно.

— Давно — это сколько?

Ния отвела взгляд, посмотрела на огонь в камине. Пламя отражалось в ее глазах, делая их почти прозрачными.

— Две тысячи лет. Примерно. Может, чуть больше.

Оан поперхнулся. Ложка звякнула о край миски.

— Что?

— Две тысячи лет, — повторила Ния спокойно. — Я здесь одна уже две тысячи лет. Раньше был еще один. Мужчина. Он умер.

Оан смотрел на нее, пытаясь понять — шутит она или сошла с ума. Но лицо девушки было совершенно серьезным. Безумные так не выглядят. Безумные глаза бегают, они возбуждены или, наоборот, заторможены. Ния же смотрела ясно и спокойно, будто сообщала о погоде.

— Как… как это возможно? — выдохнул Оан. — Люди столько не живут. Максимум — сто пятьдесят, даже с улучшениями.

— Не знаю, — пожала плечами Ния. — Я просто живу. И все.

— А тот мужчина? Кто он был?

Ния наморщила лоб, словно пыталась вспомнить что-то очень далекое и неважное.

— Не помню. Какой-то человек. Старый уже был, когда я его нашла. Или он меня нашел. Не помню точно. Мы жили здесь вместе. Он учил меня… чему-то. А потом умер. От старости. Я его похоронила за рекой.

— Чему учил?

— Не помню, — в голосе Нии мелькнуло легкое раздражение. — Садоводству, наверное. Сказал, чтобы я сажала овощи. Сказал, что это важно. Я и сажаю.

Оан помолчал, переваривая услышанное.

— Я прилетел с другой планеты, — сказал он наконец. — Из системы Центавра. Там живут люди. Много людей. Я думаю… я считаю, что все люди произошли отсюда. С Земли. А потом расселились по звездам.

Ния слушала внимательно, но без особого интереса, как слушают рассказ о делах в далекой стране, где ты никогда не был и не собираешься.

— Люди? — переспросила она. — Много людей?

— Да. Цивилизация. Шесть звездных систем, миллиарды людей.

— А, — кивнула Ния. — Я не знала. Здесь никого нет. Кроме меня.

— А другие люди? Может, они живут где-то в других местах? На других континентах?

— Не знаю. Я не ходила далеко. Здесь еда есть, вода есть. Зачем ходить?

Оан вздохнул. Разговор напоминал попытку выудить воду из сухого песка.

— Ты сказала, что не ешь салат? Почему? Ты не голодна?

— Есть мне не обязательно, — ответила Ния, и это прозвучало настолько буднично, что Оану снова стало не по себе. — Я могу есть, если хочу, но не обязательно. Растения я выращиваю от скуки. И потому что тот мужчина просил. Перед смертью сказал: "Сажай овощи, Ния. Это важно". Я и сажаю.

— А животные? У вас были животные?

— Были. Овцы, куры. Мне не нравилось за ними ухаживать. Они шумные, от них грязно, их надо кормить, поить, чистить за ними. После того как мужчина умер, я открыла загон и выпустила их. Пусть живут где хотят. Иногда я вижу овец в горах. Они сами по себе.

Оан вспомнил стадо, встреченное вчера, и мысленно поблагодарил неизвестного мужчину за то, что научил Нию сажать овощи, а не за то, что не научил считать годы.

— А огонь? — кивнул он на камин. — Зачем ты разводишь огонь, тут достаточно тепло, даже ночью?

Ния улыбнулась в первый раз. Улыбка вышла легкой, почти детской.

— Мне нравится смотреть на огонь. Он красивый. Живой. Когда смотришь на огонь, время идет быстрее.

Оан промолчал. Для той, кто живет две тысячи лет, время — странная материя.

— А одежда? — спросил он, решив прояснить все странности сразу. — Почему ты…

Он запнулся, не зная, как тактичнее сформулировать вопрос.

Ния посмотрела на свое тело, потом на него, и снова пожала плечами.

— А зачем? Тепло же. И не из чего шить. Ткани были, когда мужчина жил. У него была одежда. Потом ткань истлела, рассыпалась. Шкуры остались, из них можно сделать что-то, но в них жарко. И пахнут они животными. А так — чисто, сухо, и ничего не мешает.

Оан кивнул. Логика в этом была, пусть и непривычная.

— Можно я осмотрю дом? — спросил он.

— Смотри.

Оан встал и медленно прошелся по комнатам. Их было немного: эта, большая, с камином, служившая кухней и гостиной; небольшая спальня с лежанкой, заваленной шкурами; кладовая с пустыми полками и парой глиняных горшков; и еще одна комната, совсем маленькая, пустая, с забитым досками окном.

Пыль. Паутина в углах. На подоконниках — сухие мухи. На полу — следы только босых ног Нии и его собственные, четкие, подошвенные. Никакой обуви больше. Никакой одежды, брошенной на стуле. Никакой второй миски, второй кружки, второй лежанки.

В кладовой он нашел несколько банок — жестяных, проржавевших, с нечитаемыми этикетками. Пара глиняных кувшинов, пустых. Мешок с сушеными травами, пахнущими мятой.

Вернувшись в большую комнату, Оан сел на место. Сомнений не было. Здесь действительно жил один человек. Очень давно. И живет до сих пор.

— Ния, — спросил он осторожно, — ты вообще помнишь, откуда ты взялась? Кто твои родители? Где ты родилась?

Ния долго молчала, глядя в огонь. Пламя отражалось в ее глазах, и они казались пустыми, как две золотые монеты на дне колодца.

— Не помню, — сказала она наконец. — Я помню только дом. И горы. И что надо сажать овощи. Все остальное… как сон, который забываешь утром.

— А тот мужчина? Как его звали?

Ния наморщила лоб, потом покачала головой.

— Не помню. Он говорил что-то, учил чему-то. Я слушала, но не запоминала. Зачем запоминать, если он все равно умер?

Оан смотрел на нее и чувствовал, как внутри закипает странная смесь жалости, страха и восхищения. Две тысячи лет одиночества. Две тысячи лет без людей, без разговоров, без прикосновений. Только горы, река, помидоры и огонь в камине.

— Тебе не бывает одиноко? — спросил он тихо.

Ния перевела взгляд с огня на него. И впервые за весь разговор в ее глазах мелькнуло что-то похожее на эмоцию.

— Бывает, — сказала она. — Иногда. Особенно по ночам, когда ветер воет в трубе. Но это проходит. Все проходит. Ты же пришел.

Она снова улыбнулась той легкой, детской улыбкой.

— Расскажи мне про свои звезды, Оан. Там правда много людей?

Оан говорил долго. Сначала осторожно, подбирая слова, потом все более увлекаясь, вдохновляясь собственным рассказом и тем, как внимательно слушала его Ния.

Он рассказывал ей о шести мирах. О блистающих куполах Новой Александрии на планете Азимов, где в университетах хранят знания тысяч лет. О бескрайних пустынях Райского Сада в системе Альфа Центавра, превращенных в цветущие оазисы. О каменных городах Лаппинкотта, его родины, где зарево от огромного вулканического видно отовсюду на планете. О ледяных шахтах Кевина системы Луман, где добывают редкие изотопы для звездных двигателей.

— Они не знают, — говорил Оан, глядя на огонь. — Они правда не знают. Церковь Шести Звезд учит, что человечество чудесным образом зародилось сразу на шести планетах шести разных систем. Что это боги рассеяли семена жизни по галактике. А Солнце — просто одна из звезд, ничем не примечательная, даже не входящая в число священных. Про Землю… про этот мир… если кто и помнит, то только как легенду. Сказку о проклятой планете, куда нельзя летать.

— И ты поверил в сказку? — тихо спросила Ния.

— Я заинтересовался, — поправил Оан. — Начал искать. Нашел старые архивы, запрещенные тексты. Там было столько нестыковок, столько деталей, которые не могли придумать специально. Языки, например. Откуда на шести разных планетах взялись языки, которые так похожи на древние земные? Откуда общие мифы? Общие страхи?

Он улыбнулся, и в улыбке этой была гордость первооткрывателя.

— Я понял: Земля — это колыбель. Мы все отсюда. А потом что-то случилось. Война, катастрофа — легенды называют это Сожжением. Люди улетели. А те, кто остался... наверное, погибли. Или... — он посмотрел на Нию, — или не все.

Ния молчала, глядя на него немигающим взглядом.

— Я продал все, — продолжал Оан. — У меня был старый суб-орбитальник, я на нем в молодости летал над облаками Гея-Новы. Хорошая машина. Продал, добавил все сбережения, влез в долги. Купил почти новую яхту, «Второй Пилигрим». Световая яхта, лучшие системы навигации. И полетел.

— Зачем? — спросила Ния. Голос ее звучал ровно, но в глубине зрачков что-то тлело.

— Чтобы увидеть, — просто ответил Оан. — Чтобы понять. И чтобы рассказать другим. Я снял все. Горы, море, руины, твои помидоры. Люди должны знать, что их родина жива. Что здесь можно жить. Что она красивая, даже после всего. Кто-то захочет вернуться, я уверен. Поселенцы, ученые, туристы... Представляешь? Через год тут будет город. Люди. Жизнь.

Он говорил и не замечал, как меняется лицо Нии.

А оно менялось. Медленно, неуловимо, как меняется небо перед грозой. Исчезла детская отстраненность, сменившись чем-то древним и тяжелым. Глаза потемнели. Губы сжались в тонкую линию.

— Люди, — повторила она. Слово упало в тишину комнаты, как камень в глубокий колодец.

Оан наконец заметил перемену.

— Ния? Что-то не так?

Она молчала, глядя сквозь него. В голове ее, застывшей на две тысячи лет, вдруг ожило что-то. Не воспоминания даже — тени воспоминаний. Обиды без лиц. Боль без имен. Похоть. Убийства. Предательства. Крики, которые никто не слышал. Холод, голод, страх. Люди. Люди приходили, брали, ломали и уходили. Или оставались ненадолго, чтобы умереть и оставить ее одну снова. Тот мужчина, которого она похоронила за рекой... был ли он добр? Она не помнила. Помнила только, что он ушел, как все. Умер. Оставил ее.

А теперь пришел этот. С его звездами, его мечтами, его людьми. Он хочет привести их сюда. Много. Тысячи. Миллионы. Они заполнят долины, вырубят леса, построят свои города, принесут свои законы, свои болезни, свои войны. И снова будет боль. Снова будет страх. И ее, Нию, снова сломают, используют, выбросят.

Нет.

Мысль пришла не как решение — как инстинкт. Как дыхание.

Ния встала. Оан проводил ее взглядом, улыбаясь, думая, что она пошла за водой или еще за чем-то. Она обошла скамью, на которой он сидел, и встала сзади.

Он повернул голову, хотел что-то сказать, спросить. Его движение подсказало ей, как сделать это правильно. Руки сами нашли нужный угол, нужное усилие. Короткий, резкий поворот — дальше, чем позволяет природа.

Хруст позвонков прозвучал тише, чем треск дров в камине.

Оан обмяк. Голова свесилась под неестественным углом, глаза смотрели куда-то в угол, на закопченную стену, не видя ничего.

Ния стояла над ним, глядя на тело. Странное чувство шевельнулось в груди — не жалость, нет. Скорее, легкое удивление. Так просто. Всегда было так просто. Почему она забыла?

Она действовала быстро и деловито, как делала тысячи раз раньше — хотя не помнила этого. Стянула с Оана комбинезон. Плотная ткань, сложные застежки, нагревательные элементы внутри. Сапоги с жесткими подошвами. Перчатки. Все это она аккуратно сложила на скамье.

Тело было легче, чем казалось. Ния без усилий взвалила его на плечо и вышла из дома. Ночь уже опустилась на долину, луна еще не взошла, только звезды — чужие, не те, что помнила она когда-то — холодно мерцали в вышине.

У реки стояла плоскодонка, старая, рассохшаяся, но все еще державшая воду. Ния положила тело в лодку, отвязала веревку и оттолкнулась шестом от берега.

На той стороне, за рекой, был пологий склон, поросший жесткой травой и редкими кустами. Каменистая земля не поддавалась легко, но Ния не спешила. Она копала руками, обломком дерева, острым камнем, пока не получилась яма глубиной по колено. Этого хватит. Волки не доберутся, если положить сверху камни.

Она стащила с Оана нижнее белье — каким ты пришёл в этот мир, там и уйдешь — и сбросила тело в яму. Голое, скорченное, оно лежало на дне, белея в темноте. Ния забросала его землей, камнями, сверху навалила сухих веток. Могила вышла неглубокой, безымянной, но это было неважно. Мертвым все равно.

Вернувшись в дом, Ния первым делом разожгла камин посильнее — стало зябко, хотя она не понимала, откуда взялся этот холод внутри. Потом подошла к лестнице, ведущей на чердак.

Она не поднималась туда никогда. Зачем? Там было темно, пыльно, и пахло тем, что лучше не тревожить. Но сейчас что-то толкало ее вверх.

Чердак встретил ее запахом сухого дерева и времени. В углу, под самой крышей, стоял металлический ящик — зеленый, облупившийся, с ржавыми углами. Ния сбила замок камнем.

Внутри, замотанная в несколько слоев плотного пластика, лежала одежда. Ния развернула — пластик захрустел в тишине, как кости.

Форма. Синяя, из плотной шерсти, с золотыми нашивками на рукавах и воротнике. На груди — помутневшие металлические звездочки, пять штук, одна над другой. Ния держала форму в руках, и пальцы сами гладили грубую ткань, находили знакомые места.

Капитан.

Слово всплыло из глубины, из тьмы, где спали две тысячи лет. Капитан звездного крейсера. Ее крейсера. Ее команды. Ее войны.

Она не помнила лиц. Не помнила имен. Но помнила это чувство — власть, ответственность, холод бесконечности за иллюминатором. И помнила, как все кончилось. Взрывы. Крики. Приказ, который она отдала последним. И бегство. Бегство на эту планету, в эту долину, с тем, кто остался — старшим офицером, чье лицо стерлось из памяти.

Ния спустилась вниз. Скинула шкуры, в которых спала две тысячи лет. Надела комбинезон. Он оказался великоват, но в целом сидел не плохо. Сапоги Оана пришлись впору. Перчатки. Шлем — сложный, с затемненным стеклом, скрывающим лицо.

На поясе — адвизор. Черная коробочка, хранящая знания мира. Ния нажала кнопку, экран засветился, показывая карту. Зеленая точка — «Второй Пилигрим». Корабль. Ее корабль теперь.

Она вышла из дома, не оглядываясь. Байк стоял там, где его оставил Оан, прислоненный к стене. Ния сняла с него ненужные вещи, вместо них положила свёрток в формой, села, включила зажигание. Тихо и деловито зажужжали сервоприводы. Электроцикл был готов нести ее через горы, через ночь, через две тысячи лет забвения.

Свет фары разрезал темноту. Ния выкрутила ручку до упора, и байк рванул с места, взметая пыль, унося ее прочь от дома, прочь от реки, прочь от помидоров и одиночества.

Она ехала туда, откуда пришел чужак. К его кораблю. К его звездам.

Ния ехала трое суток.

Она не останавливалась ни для еды, ни для сна. Потребности тела, которые две тысячи лет были ей почти безразличны, сейчас словно отступили перед чем-то более важным. Мышцы не уставали, глаза не слипались, мысли текли ясно и холодно, как горный ручей.

Байк нес ее через перевалы, по руслам высохших рек, мимо руин, которые она даже не замечала. Ночью свет фары выхватывал из темноты то оскал скалы, то пустые глазницы окон древнего здания, то застывшую фигуру одинокого дерева. Днем солнце палило немилосердно, но плотная ткань комбинезона защищала, и Ния почти не чувствовала жары.

Она ехала, и с каждым километром что-то в ней просыпалось. Не воспоминания — нет, память оставалась пустой, как этот мир. Но тело помнило. Пальцы на руле сами находили нужный наклон в поворотах. Глаза сами оценивали расстояние до препятствий. Спина держалась прямо, как на параде.

На исходе третьих суток, когда солнце снова клонилось к закату, Ния выехала на последний перевал и увидела его.

Корабль.

Он стоял внизу, на ровном берегу почти у самого моря, огромный, белый, чуждый этому миру, как обломок другой вселенной. Формой он напоминал каплю — толстую в передней части и сужающуюся к хвосту. Бока опирались на небольшие крылья, сзади торчал вертикальный стабилизатор, похожий на плавник кита. Люк темнел в носовой части, обращенной к горам.

До корабля оставалось километра два, когда байк дернулся и затих. Индикатор на панели мигал красным — разряд. Ния спокойно сошла, прислонила мотоцикл к валуну и пошла пешком. Перед этим она переоделась. Мотоэкипировка ей была больше не нужна. Она оставила только сапоги - носить форму без обуви было как-то не правильно.

Под ногами хрустела спекшаяся глина, пахло солью и сухой травой. Чайки — она узнала их, хотя не помнила, откуда — кружили над морем, их крики доносились слабым эхом.

Корабль рос по мере приближения. У подножия он нависал над ней, как гора. Белый металл, гладкий, без единого шва, без единой заклепки — литая форма, выращенная в невесомости, а не собранная руками. Ния обошла его, коснулась рукой обшивки — холодный, гладкий, почти живой на ощупь.

Люк. Маленький, овальный, на уровне груди. Ния поднесла адвизор к сенсору. Устройство пискнуло, экран мигнул, и люк бесшумно ушел в сторону, открывая темный проем.

Ния шагнула внутрь.

Шлюз закрылся за ней, и зажёгся свет — мягкий, теплый, без видимых источников. Воздух был сухим и прохладным, пахло озоном и пластиком. Второй люк открылся, пропуская ее внутрь.

Коридор вел к центру корабля. Ния шла, и ноги сами несли ее, словно знали дорогу. Стены были гладкими, светло-серыми, без единого украшения. Только редкие датчики и экраны — и ни одной надписи, понятной глазу.

Рубка открылась внезапно — просто стена кончилась, и она оказалась в шарообразном пространстве.

Пустота.

Только кресло в центре — большое, глубокое, с подлокотниками, с джойстиками и кнопками. Ния села в него. Кожа обивки была прохладной и мягкой, кресло чуть прогнулось под ее весом, принимая форму тела.

Свет погас.

На секунду Ния замерла в полной темноте, но она не испугалась — тело помнило такие мгновения перед стартом. А потом стены вспыхнули.

Вся внутренняя поверхность сферы стала экраном. Ния висела в двух метрах над землей — трава под ногами, примятая выхлопом при посадке, камни, кузнечик, замерший на былинке, облака в вышине. Горы, море, далекая линия горизонта — все было здесь, вокруг, реальное, осязаемое.

У нее перехватило дыхание. На миг показалось, что кресло исчезло, что она парит над планетой маленькая и беззащитная. Но руки мертвой хваткой вцепились в подлокотники, и наваждение прошло.

Перед глазами, прямо в воздухе, висели надписи. Прозрачные, зеленоватые, они двигались вместе с ее взглядом, всегда оставаясь в фокусе. Цифры, символы, шкалы — язык был незнаком, но Ния почему-то понимала, что означают эти цифры. Высота. Давление снаружи. Температура обшивки. Запас топлива.

Чужие буквы.

Ния подняла адвизор. Пальцы сами нашли нужное меню — словно она всю жизнь пользовалась этим устройством, а не видела его впервые три дня назад. «Настройки». «Язык интерфейса». Список из дюжины пунктов, бегущих строками непонятных символов.

И вдруг среди них — знакомые буквы. Кириллица.

Ния ткнула в них пальцем.

Экран моргнул, и все надписи в рубке перестроились. Теперь она читала: «ВЫСОТА 0 М», «СКОРОСТЬ 0 КМ/С», «ДАВЛЕНИЕ 101.3 КПА», «ГОТОВ К СТАРТУ».

Ния выдохнула. Губы тронула тень улыбки.

Она обвела взглядом рубку, ища, куда смотреть дальше. Взгляд уперся в иконку в правом верхнем углу — стилизованное изображение планеты с орбитой. Навигация.

Ния мысленно указала на нее — и иконка послушно развернулась в полноэкранную карту.

Звездное небо. Тысячи, миллионы точек. И среди них — шесть, отмеченных яркими метками, с подписями, дрожащими в воздухе.

Центавра. Азимов. Лаппинкотт. Барнард. Эридана. Торндайк.

И седьмая метка, чуть тусклее, без подписи — просто точка, отмеченная крестом. Солнце.

Ния смотрела на эти названия, и в голове что-то щелкало, вспыхивало, умирало. Азимов — там были белые купола, она видела их во сне. Лаппинкотт — огненная река, разделившая планету. Барнард — жёлтый карлик, освещающий алмазные поля Эмерсона.

И вдруг — последнее название. Куилен.

Ния замерла.

Пески Куилена.

Слова всплыли из глубины сами, без усилия, без поиска. Пески Куилена. Желто-оранжевое небо. Два солнца в зените. И форма — такая же синяя, как на ней сейчас, только чистая, новая, с блестящими звездами на погонах. Капитан. Она была на Куилене.

Или нет? Или это тоже сон?

Ния тряхнула головой, отгоняя видение. Пальцы сами потянулись к метке этой планеты, ткнули в нее, как ребенок тычет в яркую игрушку.

Карта перестроилась. Перед ней висели сухие цифры:

СИСТЕМА: Эридан (Куилен)

РАССТОЯНИЕ: 20.3 световых года

РЕЖИМ ПОЛЕТА: Световой крейсерский

ВРЕМЯ В ПУТИ: 3 года 8 месяцев 14 дней (бортовое время)

НАЛИЧИЕ ТОПЛИВА: Достаточно

СТАТУС ЦЕЛИ: Обитаемая, колонизирована

И внизу, отдельно, крупно, пульсирующая кнопка:

СТАРТ АВТОПИЛОТА

Ния смотрела на эту кнопку долго. Секунду? Минуту? Час? Время снова потеряло смысл.

Она нажала.

Корабль ожил.

Гул, низкий, басовитый, пронизал все вокруг — пол, стены, кресло, ее собственное тело. Задрожали надписи в воздухе. Где-то в недрах «Пилигрима» запели двигатели, разогреваясь, накапливая энергию для прыжка через пустоту.

— Старт через двадцать минут, — произнес приятный женский голос на чистом русском. — Произвожу предполетные проверки. Рекомендуется пристегнуться.

Ния оглянулась в поисках ремней. Тело снова опередило сознание — руки сами нащупали мягкие лямки по бокам кресла, защелкнули замки на груди и поясе.

Двадцать минут.

Самых долгих двадцать минут в ее жизни. Дольше, чем две тысячи лет одиночества в долине. Дольше, чем вся история человечества, уместившаяся между этими мгновениями.

Ния сидела в кресле, глядя, как за прозрачными стенами рубки медленно ползет тень от корабля по выжженной траве. Чайки все так же кричали над морем, не подозревая, что сейчас здесь произойдет. Волны накатывали на берег, разбивались о камни, отступали.

Счетчик на виртуальном табло неумолимо отсчитывал секунды.

18:42...

17:15...

12:03...

05:00...

Ния закрыла глаза. В голове было пусто и чисто, как в выстуженном ангаре. Ни страха, ни сомнений, ни сожалений о том, что осталось за спиной.

03:00...

02:00...

01:00...

— Тридцать секунд до старта, — объявил голос.

Ния открыла глаза.

00:10... 00:09... 00:08...

Она смотрела на море, на горы, на далекий горизонт, за которым остался дом с помидорами и пустая могила за рекой.

00:03... 00:02... 00:01...

— Старт.

Корабль вздрогнул, и мир за стенами рубки рухнул вниз. Трава, горы, море — все стремительно провалилось, сжимаясь в точку, уходя в бесконечную синеву, которая через секунду сменилась чернотой с мириадами холодных звезд.

Ния даже не вздохнула.

Она смотрела вперед, туда, где среди тысяч огней горела одна точка — неяркая, чуть красноватая, отмеченная на карте как Куилен.

Двадцать световых лет. Почти четыре года полета.

Времени хватит на все. На то, чтобы вспомнить. На то, чтобы понять. На то, чтобы стать собой — той, кем она была до того, как упала в эту долину две тысячи лет назад.

Корабль лег на курс, и тишина рубки наполнилась ровным гулом двигателей — песней, уносящей ее к звездам. К людям. К мести. К возмездию за все, что они сделали. Или за все, что еще сделают.

Ния не знала точно.

Но тело помнило. И тело вело ее туда, где его ждали.

Где-то далеко позади, на опустевшей планете, у каменного дома с погасшим камином, ветер шевелил листья помидоров, и никто не придет собирать их урожай. В неглубокой могиле за рекой лежал человек, мечтавший привести сюда людей.

Он ошибался.

Люди придут. Но не те, кого он звал. И не с миром.

Корабль уходил в черноту, унося в своем чреве две тысячи лет одиночества, превращенные в сталь.

Ния смотрела в пустоту, и пустота смотрела на нее.

Звезды, еще минуту назад усыпавшие черный бархат космоса россыпью алмазной пыли, вдруг дрогнули. Медленно, почти лениво, они поползли со всех сторон к одной точке — прямо по курсу корабля. Сначала Нии показалось, что это дефект изображения, сбой в проекции. Но звезды продолжали стягиваться, словно невидимый магнит притягивал их свет.

Точка росла, светлела, наливалась синевой. Еще мгновение — и звезд не стало. Вокруг не осталось ничего, кроме этого сияющего пятна впереди и абсолютной, непроглядной тьмы по бокам. Ния обернулась — сзади тоже была только чернота. Корма корабля смотрела в ничто.

— Выход на световую скорость, — равнодушно сообщил голос. — Режим крейсерского полета активирован. Ожидаемое время прибытия: 3 года 8 месяцев 14 дней.

Три года. Почти четыре в этой мыльной капсуле, несущейся сквозь синеву.

Ния посидела в кресле еще немного, вглядываясь в голубизну. Она не чувствовала движения — только легкую вибрацию, идущую откуда-то из недр корабля. В рубке было тихо, тепло и пусто. Как в гробу.

Она отстегнула ремни и встала. Ноги слегка подкашивались — три дня без сна давали о себе знать, даже ее древнему телу. Но спать еще рано. Сначала надо узнать свое новое жилище.

Ния вышла в коридор.

Корабль был тесным, но функциональным. Рубка занимала центр сферы, а вокруг нее, словно дольки апельсина, располагались остальные отсеки. Она пошла по кругу, открывая одну дверь за другой.

Жилые модули — четыре абсолютно одинаковых помещения, расположенных друг за другом. Узкие койки, встроенные в стены, маленькие столики, шкафчики, экраны, заменявшие иллюминаторы, сейчас показывали только синюю муть. В первом отсеке было пусто и стерильно — никто не жил. Второй — такой же. Третий — такой же.

Четвертый был обитаем.

Ния остановилась на пороге. Здесь пахло человеком — тем особенным, неуловимым запахом пота, кожи, дыхания, который остается после долгого пребывания. На койке лежал скомканный спальник, на столике валялись упаковки от еды — пустые, смятые, с яркими этикетками на незнакомом языке. На полу — пара носков. На крошечном столике у экрана — распечатанная фотография, приклеенная скотчем к стене.

Ния подошла ближе. Фотография. Женщина, мужчина и мальчик лет десяти. Все улыбаются. На заднем плане — странные деревья с фиолетовой листвой и здание с прозрачными стенами. Кто они? Семья? Друзья? Люди.

Ния смотрела на фотографию долго. Потом отвернулась и вышла.

Над жилыми модулями, этажом выше, располагалась кают-компания. Ния поднялась по узкой лестнице и оказалась в более-менее просторном помещении, совмещавшем кухню, столовую и зону отдыха. Вдоль стен тянулись столешницы с встроенными плитами — индукционными, судя по виду. Над ними — шкафчики с прозрачными дверцами, полные контейнеров и пакетов. Посередине — большой стол, привинченный к полу, и несколько стульев, тоже закрепленных. В углу — мягкий диван и полка с настоящими, бумажными книгами. Ния провела пальцем по корешкам. Незнакомые буквы, незнакомые названия. Чужая жизнь, чужие мысли.

Внизу, под жилыми модулями, оказался гараж.

Помещение было просторным, с высоким потолком, освещенное холодным белым светом. Посередине стоял ровер — массивная четырехколесная машина с толстыми шинами, похожая на те, что она видела в древних фильмах, показанных тем мужчиной давным-давно. Рядом — пустое место с креплениями и зарядной станцией. Для байка.

Который остался у валуна на далёкой уже планете.

Ния усмехнулась и пошла дальше.

Остальное пространство между рубкой и внешней обшивкой было заполнено складами. Отсеки тянулись бесконечной чередой, и в каждом — ряды контейнеров, ящиков, стеллажей. Продукты питания — сублимированные, консервированные, в вакуумных упаковках. Запасные части — двигатели, панели, провода, чипы. Медикаменты — коробки с лаконичными надписями. Инструменты. Материалы. Фильтры для воды.

Оан готовился основательно. Он собирался жить здесь долго. Или вернуться с грузом доказательств.

Ния дошла до конца коридора и уперлась в дверь с красным крестом. Медпункт.

Внутри было тесно, но функционально. Узкая кушетка, встроенный диагностический сканер, шкаф с прозрачными дверцами. Рядом — раковина и небольшой холодильник.

Ния открыла шкаф.

Пластыри, бинты, обезболивающие в таблетках, антисептики в аэрозолях. Все подписано, все разложено по полочкам — гражданский порядок гражданского корабля.

А в нижнем ящике, отдельно, в пластиковом контейнере, лежало то, что она искала.

Инъекторы.

Разноцветные, тонкие, похожие на авторучки, они покоились на чёрной поролоновой подложке, каждый в своей ячейке. Никаких надписей — только цифры на корпусе: от 1 до 10. Синие, красные, зеленые, желтые.

Ния взяла в руки синий. Легкий, гладкий, с маленьким окошком-индикатором на боку. Пальцы сами нашли кнопку активации, проверили, есть ли заряд. Есть.

— Синий номер два, — прошептала она, и слова пришли откуда-то из глубины, где спали две тысячи лет. — Затем красный номер один.

Она знала эту систему. Не потому, что читала инструкцию — инструкция лежала тут же, в контейнере, на нескольких языках. Она знала потому, что делала это раньше. Много раз. В других жизнях, на других кораблях.

Гибернация. Не криосон, не полная заморозка — медикаментозная спячка, замедляющая метаболизм до минимума. Безопасно, обратимо, надежно. Идеально для долгих перелетов, когда не хочешь сходить с ума от одиночества в тесной скорлупе корабля.

Ния закрыла шкаф и вернулась в жилой отсек, в соседний с тем, где жил Оан. Разделась, бережно сложила форму на стул — странно, но эту грубую синюю ткань она берегла больше, чем собственную кожу. Прошла в душевую.

Вода была горячей, почти обжигающей, и Ния стояла под струями, чувствуя, как уходит грязь трех дней пути, как расслабляются мышцы, как отпускает напряжение. Она не думала ни о чем. Просто стояла и смотрела, как вода утекает в слив, унося с собой пыль Земли.

И только когда она выключила воду и завернулась в мягкое махровое полотенце — настоящую роскошь после двух тысяч лет без тканей — до нее дошло.

Невесомости нет.

Она шла по кораблю, стояла под душем, сидела в кресле — и везде ее ноги твердо стояли на полу, вода лилась вниз, предметы не парили в воздухе. Корабль создавал искусственную гравитацию.

Ния замерла с полотенцем в руках. Тело дернулось — руки рефлекторно взметнулись, пытаясь ухватиться за стены, за поручни, за что угодно, как делают люди, привыкшие к невесомости при входе в гравитационную зону. Но хвататься было не за что — и не нужно. Гравитация была, ровная, комфортная, привычная.

Ния стояла посреди душевой и чувствовала, как по коже бегут мурашки.

Она не помнила, откуда это знает. Но тело помнило. Тело помнило тысячу переходов из гравитации в невесомость и обратно. Помнило, как дергаются руки, ища опору там, где ее нет. Помнило, как подстраивается вестибулярный аппарат.

Сколько же она летала? Сколько жизней прожила до того, как упасть в эту долину?

Ответа не было.

Ния вышла из душа, машинально вытерла волосы, одеваться снова не стала. Села на койку.

И тут ее накрыло.

Усталость. Не та, здоровая, после долгого пути, а другая — глубинная, древняя, накопившаяся за две тысячи лет, которые она даже не помнила, но которые прожила. Стресс трех дней без сна. Осознание того, что она только что убила человека и это не вызывало у неё никаких эмоций. Что она летит к звездам. Что она не знает, кто она такая, но тело помнит то, что мозг забыл.

Все это рухнуло на нее разом.

Ния легла на койку. Глаза закрылись сами. Последняя мысль, мелькнувшая перед провалом в сон: «Надо поставить будильник...»

Она провалилась в черноту.

Сколько она проспала — неизвестно. Часы? Сутки? Трое? На корабле не было дня и ночи, свет горел ровно, время текло незаметно.

Ния проснулась от голода — странного, непривычного чувства, которого она не испытывала тысячелетиями. Во рту пересохло, желудок сводило спазмами. Она села на койке, потрясла головой, прогоняя остатки сна.

Можно было сходить в рубку, посмотреть на компьютере, сколько прошло времени. Но зачем? Время здесь ничего не значило.

Ния поднялась в кают-компанию, открыла холодильник. Контейнеры с готовой едой — разогреть и съесть. Она выбрала один, сунула в микроволновку, подождала положенные две минуты, села за стол, откусила...

И чуть не выплюнула.

Отвратительная гадость. Безвкусная, резиновая текстура, приторно-сладкий привкус химии. Ния с трудом проглотила один кусок и отодвинула тарелку. Она знала, какой должна быть на вкус настоящая еда — помидоры, зелень, мясо, запеченное на костре. А эта синтетическая дрянь вызывала только рвотный рефлекс.

Она налила воды из крана — чистой, фильтрованной, безвкусной. Выпила стакан залпом, потом второй. Вода помогала. Вода всегда помогала.

Ния посидела немного, глядя на стену, за которой была синева светового тоннеля. Потом встала и пошла вниз, в медпункт.

Она знала, что делать.

В шкафу, в контейнере с инъекторами, лежала инструкция. Тонкая книжечка на дюжине языков — линорский, арабский, китайский, английский, русский... Ния пролистала ее, нашла русский текст, пробежала глазами. Все верно. Синий — подготовка организма, замедление метаболизма, расслабление мышц. Красный — погружение в сон. Зеленый — пробуждение. Дозировка зависит от времени.

Она взяла синий инъектор с цифрой 2. Приставила к шее, нажала. Легкий укол, холодок, растекающийся по вене. Через минуту тело стало ватным, веки отяжелели.

Ния вышла из медпункта, добрела до жилого отсека, достала из шкафа второе одеяло. Села на койку, положила рядом красный инъектор — номер 1, на полную дозу. Рядом — зеленые, 1 и 4, на пробуждение. И две большие бутылки воды, которые принесла из кухни заранее.

Она легла, укрылась одеялом. Взяла в руку красный инъектор.

Почти четыре года. Она проснется в системе Эридана. А может, чуть раньше.

Ния посмотрела на потолок. За ним, за толщей металла и изоляции, была синева, несущая ее к звездам. К людям. К ответам. К возмездию.

— Посмотрим, кто ты такая, — прошептала она себе. — Посмотрим, что ты помнишь.

Она приставила инъектор к шее, нажала.

Красный туман залил сознание. Последним, что она почувствовала, была дикая, нечеловеческая жажда — предвестник того, что ждет ее через четыре года.

А потом была только тишина.

Корабль летел сквозь синеву, унося в своем чреве спящую женщину, которая не помнила, кто она, но тело которой помнило все. Мимо проносились световые года, сжимаясь в бесконечную линию. В рубке мерцали приборы, отсчитывая секунды, часы, дни, годы. Автопилот вел «Второй Пилигрим» к звезде, вокруг которой вращалась планета, хранящая тайну.

Сознание вернулось ударом.

Ния открыла глаза — и мир взорвался болью. Каждая клетка тела кричала, каждая мышца судорожно сжималась, каждый сустав горел огнем, будто в них вбили раскаленные гвозди. Кожа пылала, по ней словно прошлись наждаком, содрав верхний слой. Ния попыталась вздохнуть — и закашлялась, потому что воздух царапал горло, как битое стекло.

Во рту было хуже, чем в пустыне. Язык, распухший и шершавый, прилип к нёбу, не ворочался, не слушался. Губы потрескались так глубоко, что Ния чувствовала вкус крови на языке, хотя не могла пошевелить даже кончиком.

В голове гудело. Кровь пульсировала в висках тяжелыми, болезненными толчками, от которых содрогалось все тело. Каждый удар сердца отдавался в глазах вспышками света.

Ния попыталась сесть — и едва не упала. Руки тряслись мелкой противной дрожью, пальцы не сгибались, не слушались. Она лежала на койке, голая, мокрая от пота, и смотрела в потолок, пытаясь вспомнить, кто она, где она, зачем она здесь.

Вода.

Мысль пришла не как слово — как животный инстинкт. Вода. Пить. Сейчас же.

Ния заставила тело повернуться, свесить ноги с койки. Пол был холодным — это ощущение пробилось сквозь боль, как луч света сквозь тучи. Она нашарила рукой бутылки, которые оставила на полу перед сном. Две большие, пластиковые, полные.

Пальцы сжались на крышке. Попытались повернуть. Крышка не поддавалась.

Ния застонала — низко, страшно, нечеловечески. Горло дернулось в предвкушении влаги, сжалось спазмом, как горло задыхающегося человека, который видит воздух, но не может вдохнуть. В глазах потемнело от ярости и отчаяния.

Она схватила бутылку обеими руками и с силой ударила ею по тумбочке. Раз, другой, третий. Потом по стене. По койке. По полу. Как наркоман в приступе дикой ломки, как умирающий от жажды в пустыне, она колотила пластиком по всему, до чего могла дотянуться, пока крышка наконец не поддалась — сорванная резьба, сломанный уплотнитель, неважно.

Ния припала к горлышку.

Вода полилась в рот, холодная, чистая, живая. Ния пила, захлебываясь, проливая на себя, на грудь, на живот. Каждый глоток был наслаждением, сравнимым только с оргазмом, с полетом, с победой. Лучше, чем секс. Лучше, чем еда. Лучше, чем жизнь.

Это длилось секунд десять.

Потом желудок скрутило диким спазмом, и Нию вывернуло прямо на пол, себе на ноги, на бутылку, на все. Вся вода, которую она только что выпила с таким трудом, вышла обратно — мутным потоком, смешанным с желчью и желудочным соком.

Ния упала на колени в лужи собственной рвоты и завыла. Коротко, отрывисто, по-звериному.

В голове пульсировало: «Зеленый... зеленый... зеленый...»

Она забыла. В своей дикой жажде забыла про инъекции. Зеленый — сначала первый, потом четвертый. И только потом вода. Идиотка. Тысячи лет опыта коту под хвост.

Руки тряслись так, что Ния едва не выронила инъекторы, подбирая их с мокрого пола. Синий, красный, зеленые — все валялись там, где она их оставила. Она схватила первый зеленый — с цифрой 1 — и, не глядя, воткнула в шею.

Холодок пополз по вене, и через секунду тошнота чуть отступила. Пульс перестал бить по вискам молотом. Но тело все еще горело, все еще ломило.

Второй зеленый — номер 4. Ния вколола его, даже не вынимая первого из руки.

И замерла, сидя на коленях в луже, грязная, мокрая, дрожащая, и ждала.

Минута. Две. Пять.

Симптомы отпускали медленно, нехотя, словно не желая расставаться с телом, которое так долго было их вотчиной. Боль уходила волнами — то накатывала, то отступала. Но с каждым вздохом становилось легче. С каждым ударом сердца возвращалась жизнь.

Ния поднялась на ноги, держась за стену. Прошла два шага до раковины в душевой, включила воду. Подставила рот под струю, пила медленно, маленькими глотками, чувствуя, как вода растекается внутри теплом. Живот принял. Спазма не было.

Она пила долго, пока не утолила жажду. Потом забралась под душ, смыла грязь, пот и рвоту. Горячая вода омывала кожу, это было приятно, почти целительно.

Ния стояла под струями и смотрела, как вода утекает в слив. Потом, когда чистота вернулась к телу, она вытерлась, насухо вытерла волосы и надела форму. Синяя шерсть приятно холодила разгоряченную кожу. Сапоги плотно обхватили ноги. Перчатки скрыли дрожащие еще пальцы.

Она чувствовала себя почти живой.

На кухне она заставила себя съесть что-то похожее на рис — безвкусную, разваристую массу из контейнера с надписью «основное питание, углеводы». Жевать было трудно, глотать — еще труднее, но организм принимал, переваривал, превращал в энергию.

После еды стало заметно лучше. Дрожь почти прошла, голова прояснилась.

Ния поднялась в рубку.

Она вошла и замерла на пороге.

Синего пятна не было.

Экраны показывали нормальный космос — черный, холодный, усеянный звездами. Никакой световой мути, никакого тоннеля. Корабль просто висел в пространстве, медленно дрейфуя, и прямо по курсу, совсем близко по космическим меркам, горела звезда.

Большая, желтоватая, спокойная. Эпсилон Эридана.

Ния села в кресло, вглядываясь в свет далекого светила. Сколько она проспала? Она ткнула в интерфейс, вызвала логи.

СУТКИ В ПОЛЕТЕ: 1342

РЕЖИМ: ДРЕЙФ

ТЕКУЩЕЕ ПОЛОЖЕНИЕ: СИСТЕМА ЭРИДАНА, ВНЕШНИЙ ПЕРИМЕТР

СТАТУС: ОЖИДАНИЕ КОМАНД ПИЛОТА

1342 суток. Почти четыре года. И еще месяц дрейфа — корабль прибыл сюда и просто висел, ожидая, пока она проснется.

Месяц. Она проспала лишний месяц.

На интерфейсе рубки, в углу, мигала красная иконка. Непрочитанные сообщения. Ния ткнула в нее.

Список выпал длинной лентой.

Первое — автоматическое, на незнакомом языке, сплошная техническая тарабарщина.

Второе — такое же.

Третье — короткое, на том же непонятном наречии, похожее на предупреждение.

Четвертое...

Четвертое было на русском.

Ния открыла его.

«ВНИМАНИЕ НЕИЗВЕСТНОЕ СУДНО. ВЫ ВОШЛИ В КОНТРОЛЬНУЮ ЗОНУ СИСТЕМЫ ЭРИДАНА. ДАЛЬНЕЙШЕЕ ПРОДВИЖЕНИЕ БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ ЗАПРЕЩЕНО. ОСТАНОВИТЕ ДВИЖЕНИЕ И ОЖИДАЙТЕ ИНСТРУКЦИЙ. ПОВТОРЯЕМ: ОСТАНОВИТЕ ДВИЖЕНИЕ. ЛЮБОЕ ПРОДВИЖЕНИЕ В ГЛУБЬ СИСТЕМЫ БУДЕТ РАССМАТРИВАТЬСЯ КАК ВРАЖДЕБНЫЙ АКТ».

Стиль был корявым, явно машинным — автоматический переводчик или просто старая программа, составляющая сообщения из шаблонов. Но суть была ясна.

Ния пролистала дальше. Пятое, шестое, седьмое — все повторяли одно и то же, с интервалом в несколько дней. Последнее пришло три дня назад.

Ее корабль остановили на подступах к системе. Дальше требовалось вмешательство пилота — запрос допуска, переговоры, идентификация. Но пилот спал, и «Второй Пилигрим» просто висел в пустоте, игнорируя все запросы.

Ния смотрела на сообщения, и внутри нарастало странное чувство — смесь узнавания и отчуждения. Она знала эти протоколы. Знала эти зоны. Знала, что будет дальше.

Она открыла навигационную карту. Эпсилон Эридана, четыре планеты, две обитаемых мира. Куилен — вторая от звезды, желтая точка, пульсирующая на экране.

Ния ткнула в нее, выбрала «проложить курс» и нажала «старт».

Корабль дрогнул, двигатели взвыли, разгоняя многотонную махину. На экране загорелось: «ПРИБЫТИЕ ЧЕРЕЗ 7 СТАНДАРТНЫХ СУТОК».

В ту же секунду экран погас и загорелся снова — новое сообщение. И еще одно. И еще. Они посыпались одно за другим, переполняя буфер, мигая красным, требуя внимания.

«НЕИЗВЕСТНОЕ СУДНО, НАРУШЕНИЕ ГРАНИЦЫ»

«НЕМЕДЛЕННО ОСТАНОВИТЕСЬ»

«ПРИМЕНЯЮТСЯ СИСТЕМЫ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ»

«ВАШ КУРС БЛОКИРУЕТСЯ»

Ния смотрела на них равнодушно. Руки лежали на подлокотниках, глаза смотрели вперед, на растущую звезду.

Она не знала, что будет дальше. Не знала, кто она и что помнит. Но тело знало. Тело вело ее вперед, сквозь запретные зоны, сквозь предупреждения, сквозь красный свет на экране.

Где-то там, впереди, ждали ответы.

Или смерть.

Ния улыбнулась одними уголками губ. Это было неважно. После двух тысяч лет одиночества смерть была просто еще одной формой сна.