Четыре истории Борхеса

Если судьбы Эдгара Аллана По, викингов, Иуды Искариота и твоя, читатель, таинственно совпадают в одной — единственно возможной — судьбе, то вся мировая история — это история одного человека.

Борхес

В июне будет сорок лет со дня его смерти и сорок девять – со дня моего рождения. Не стоило, наверно, писать этого - потому, что написанное ничего не прояснит, а только всё запутает. А, может, именно ради этого - и стоило.

Понимание сути вещей всегда приходит через опыт, а опыт - через боль. Боль – вообще единственный стоящий способ понять хоть что-нибудь. Если в поисках ответов перебираешь чужие книги - рискуешь запутаться в чужих ошибках. Не стоит пытаться насильно облечь в слова и строчки то, что звучит в твоей голове. Просто позволь этому звуку наполнить себя целиком. И тогда текст придёт сам.

Одни говорят, что это - божественное откровение. Другие - что это результат кропотливой работы над собой. Третьи - что это просветление, дарованное лишь избранным. По мне - так это чушь собачья. Если человек лезет пальцем в розетку, его бьёт током. Многим это нравится, и они лезут повторить. Потом им приходят счета.

Как говорил Стивен Кинг – если вам удалось продать свою писанину, и погасить этими деньгами счета за электричество – вы талантливы.

Я верю, что где-то на самом дне души у каждого из нас лежат огромные пыльные книги, исписанные мелким убористым почерком. Иногда эти книги открываются сами по себе. Если пролистать эти страницы, одну за другой, быстро-быстро, то можно увидеть самодельный мультфильм - о том, как на белых полях оживает нелепый нарисованный человечек, и уже в который раз, повторяется давно знакомый сюжет.

Этот человечек - я. Или ты. Это неважно.

Итак, это – о главном.

Теперь остаётся второстепенное – объяснить, почему историй всего четыре.

Вообще-то так решил Борхес, точнее Хорхе Франсиско Исидоро Луис Борхес Асеведо, слепой старик, умевший находить самые извилистые из расходящихся тропинок и неторопливо распутывать их, открывая новые миры для собственного удовольствия.

Сейчас он лежит под серым камнем на кладбище Королей в Женеве, и для него все расходящиеся тропинки сошлись в одну, ибо земные дороги ведут не в Рим. Возможно, что где-то на свете есть места, где Хорхе Франсиско ещё жив. Может - есть места, где его зовут Лидия, или вообще никак. А где-нибудь такого человека никогда не существовало.

Тропинки распутываются и запутываются снова, становятся лабиринтами, а лабиринты, отражаясь в зеркалах, ведут в такие места, которые никто и никогда не сможет даже выдумать. Однако первым из миров для каждого из нас будет, был и есть тот, имя которому Тлён. Хорхе Франсиско сам его так назвал, не я.

Великий аргентинец выдумал его в библиотечной тишине, вылепил из тишины и ветхих страниц, как Бог вылепил из глины Адама. Я уверен, что к концу жизни Борхес понял, что этот-то мир и был настоящим, и его не было смысла выдумывать. Ведь каждый из нас носит его в себе с момента рождения.

Однажды, погожим летним днём что-то кольнуло в груди старого гения, и в ту же секунду вся его Вселенская Библиотека стала выдуманной, а Тлён – настоящим. От писателя осталась горстка праха, россыпь значков на бумаге, конечное число байт в Сети - словом, хоть что-то. От миров, которых он не успел выдумать – только тишина.

Что касается меня, то я и не заметил перемены, случившейся со Вселенной - мне было девять, и мы строили штаб на дереве.

Впервые я догадался, что моя Земля постепенно становится Тлёном, только в двадцать четыре, в реанимации. Я выкашливал из себя сгустки мёртвой чёрной крови и выдумывал другие миры, в которых не бывает пробитых лёгких. Под окнами ждала первая жена, беременная моим сыном, который сейчас сам выдумывает свои миры. Я не мог их подвести, поэтому старался изо всех сил, поэтому и преуспел.

Доктора говорили, что у меня сильный молодой организм, но дело было не в нём, а в моём воображении. Наверное, если бы мне удалось выдумать такое место, в котором я умер, так и случилось бы. Но я не верил в реальность происходящего. Мне казалось, что ненастоящее – это как раз больничная палата.

Именно благодаря этому недоразумению я выжил, но, выжив, понял одну простую вещь – мне просто повезло. В мире людей, мы, люди, обречены только бежать, уворачиваясь от пересекающихся, искривляющихся, сгибающимися под самыми немыслимыми углами вероятностей своего будущего.

Каждую ночь они снились мне, эти вероятности - и, как линии на ладони, и, как следы на снегу, оставленные бегущей лисой с огненно-рыжей шкурой. Как бы проворна и быстра она не была, охотник всегда её догонял. Он был более силён и безжалостен, к тому же – ему некуда было торопиться. А лиса с каждым шагом старела и мучилась одышкой, и всё-таки потом валилась на бок. Лисята кусали её за сухие соски, пытаясь высосать ещё хоть каплю жизни, прежде чем бежать дальше одним.

Глядя на это, я понял, что где-то, в одном из других, ещё не выдуманных миров, лиса могла бы бежать бесконечно, но не в этом. В этом не смог бесконечно бежать даже Борхес. Чтобы продлить свой бег и запутать следы, он использовал разные уловки - и зеркала, и лабиринты. Но в итоге всё равно был обречён. На каждой из расходящихся тропок появлялся новый охотник и снова догонял его.

Каждую ночь они снились мне, эти сны.

К счастью, через две недели очень сильные антибиотики помогли остановить процесс гниения лёгких, и температура снизилась до приемлемой.

Ещё через неделю я смог подняться на ноги. Отчётливо помню, как впервые, шатаясь, держась за дверные ручки и прочие выступающие предметы, я вышел в коридор. Там находилось не меньше сотни человек, и никто не обратил на меня никакого внимания. Оно было приковано к телевизору "Горизонт", в котором догорали небоскрёбы Всемирного Торгового Центра. Было 11 сентября 2001 года.

Именно в этот день я понял, что моё бессмертие является выдуманным, контрафактным. И, я уверен, Хорхе Франсиско тоже испытывал что-то похожее, а значит, знал и то, что на самом деле история всегда только одна.

Так почему же он писал, что их четыре?

Чистый лист бумаги всегда привлекает - своей белизной, глубиной, чистотой. Он - как только что сотворённый мир, который Бог разрешил тебе населить такими тварями, которыми ты захочешь. Пытаясь понять, почему именно - четыре, возьми карандаш, прикоснись им к листу и замри.

А теперь - послушай, как это понял я.

Единица – просто единица. Что-то, существующее в бесконечной пустоте. Это история про каждого из нас. Она страшна своей безысходностью. Здесь каждый сам себе и читатель, и рассказчик. Конец ясен с того момента, как открыли занавес.

Нет. Единица - слишком ужасное число, не оставляющее шансов.

Два - уже намного лучше. Два - не просто ты и Вечность, два – это, когда рядом есть кто-то, похожий на тебя. Это число, в котором человек впервые находит смысл своего существования, собственно, и делающий его человеком - жить можно и для другого.

Однако двумерный мир плосок и скучен.

И любая история любви кончается, так, или иначе.

Три - число силы, зависти и похоти. Третий - всегда лишний. Это враг, которого можно, и нужно ненавидеть. Он завидует твоим успехам, он желает твоего вола, жену, и он добьётся своего, если ты не будешь достаточно силён. Ты ненавидишь его, он ненавидит тебя, и вы наполняете жизнь друг друга смыслом и полнотой, неведомой доселе. Треугольник - самая жёсткая и устойчивая структура.

Уже из этого выйдет приличная история. А если добавить в трёхмерную реальность, в которой мы живём, четвёртую составляющую – время, то вариантов развития событий станет так много, что, наверно, на четырёх историях стоит и остановиться.

Идти дальше – значит, выдумывать миры вне человеческого плана бытия.

Поэтому всё очень просто - история всегда только одна, позволяющая использовать четыре сюжета. Как углов в комнате, из которой нет выхода.

Борхес придумал так:

Первая история - история об осаде, где одни герои штурмуют крепость, а другие защищают - и ни в одном, ни в другом нет ни капли смысла.

Вторая история – история о возвращении, и когда герой возвращается туда, куда стремился, история заканчивается, и приходит Тлён.

Третья история – история о поиске. Который завершается успехом, но потом всё равно приходит Тлён. Или - поиск длится вплоть до его прихода.

Четвёртая история – история о самоубийстве Бога, понявшего, что выдуманный им мир не настоящий.

Четыре истории с одинаковым концом для каждого героя.

Конечно, Хорхе Франсиско Исидоро Луис Борхес Асеведо говорил в первую очередь о литературных сюжетах, а не о жизни.

Конечно, Хорхе Франсиско Исидоро Луис Борхес Асеведо говорил в первую очередь о жизни, а не о литературных сюжетах.

И ещё немного - уже от себя.

Каждый из нас живёт в своём лабиринте. Чтобы двигаться, необходимо выдумать какую-то причину. Даже для того, чтобы просто сидеть, обняв колени, в самом центре - она тоже нужна. Необходима причина, чтобы жить, развивать свой, так похожий на все остальные, сюжет. И, чтобы разрушить свой мир, тоже необходима причина.

Именно причина, или отсутствие причины является единственным возможным сюжетом, как в жизни, так и в литературе. Человек отличается от загнанной лисы лишь тем, что лиса не пытается оправдать свой вечный бег выдуманными целями, не впадает в пошлость, фанатизм или цинизм, не проявляет самопожертвования и не учит на примерах из чужого прошлого своих лисят.

Она просто бежит, так уж она устроена.

А человек не может просто, так уж устроен он. Ему нужна цель.

Первые три сюжета просто беременны целью. Четвёртый рассказывает и о цели, и об её отсутствии, так как Богу положено творить миры. Если он перестал творить – это тоже история, только грустная.

Но кто сказал, что выдумывать истории – это весело?

Просто - это такая причина жить, не хуже других.