Час нарциссов

Во время оно появился у меня дневник. Я был беспечно молод, легкомысленно полон надежд и авантюрно полагал, что таким образом сохраню для потомков мысли, что посещали тогда мою буйную головушку. А ещё я был опрометчиво начитан и записывал цитаты. Они, как мне казалось, наглядно предавали моё настроение и видение событий, свидетелем которых довелось мне побывать по воле судьбы…

***
В час, когда пьянеют нарциссы,
И театр в закатном огне,
В полутень последней кулисы
Кто-то ходит вздыхать обо мне…

Мы познакомились с Мартой ещё в университете. Вместе учились и коротали досуг. Я вечно таскал её на модные постановки. Уже тогда мне прочили карьеру театрального журналиста. Я любил театр. Она его не жаловала. Я любил Блока. Ей нравилось лишь одно стихотворение в моём исполнении. Каюсь, мне даже не приходило в голову поинтересоваться её увлечениями. Скорее всего, Марта любила только меня. А я, проклиная себя в сотый раз, не мог ответить ей взаимностью. Нет, она была по-своему интересна и привлекательна. Но меня тянуло к высоким и темпераментным брюнеткам, а Марта была белокурой скромницей и едва дотягивала до моего плеча. Как поклонница, вполне меня устраивала, но серьёзного чувства не вызывала. Она была близка, как верный оруженосец моих бредовых идей, и так далека от пристального внимания.

Марта по-своему трактовала Блока и ревниво следила за моей репутацией. Бывало, заседая с компанией где-нибудь в баре, я начинал сыпать афоризмами из дневника, на что она всегда возражала:

‒ Генри, не стоит углубляться в дебри. Ты совсем опьянел, мой милый нарцисс…

Тогда индивидуальность в нашем кругу зашкаливала, давая пищу для споров и безумных поступков. Всё закончилось, когда мы получили дипломы. Новая жизнь разбросала нас, как объявление о раздаче породистых щенков в хорошие руки. Я всерьёз занялся театром. А Марта увлеклась экологией. Она влилась в команду «зелёных» и вечно пропадала в экспедициях. Из её постов в социальных сетях я узнавал, что она или где-то спасает китов, или стоит в пикете на какой-нибудь свалке. Это было в её характере. Марта частенько напевала песню из репертуара, не помню кого, но жутко популярного:

‒ А на меньшее я не согласна! ‒ и я ей верил…

Однажды мы пересеклись на встрече выпускников. Когда я заявился в кафе, где уже вовсю кипела вечеринка, кто-то подкрался ко мне сзади и прикрыл глаза тёплыми ладошками. Я решил разыграть простачка:

‒ Это Сара Бернар?

За моей спиной раздался сдержанный смешок.

‒ Тогда кто? Я не узнаю вас в гриме. Чита Ривера?..

Руки затряслись от смеха и, наконец, отпустили меня, но напоследок одна из них больно ткнула в бок. Я развернулся и увидел перед собой Марту. Она нисколько не изменилась за три года разлуки. Только стала ещё серьёзнее. Даже немного подросла, как мне показалось. Но всё равно напоминала композитора Пахмутову из-за низкого росточка.

‒ Привет. Давно не виделись, ‒ я изобразил искреннюю радость внучатого племянника, впервые увидевшего дальнюю родственницу.

‒ Ты меня не узнал? Или притворился?

‒ Я не вправе лишать тебя перспективы стать богатой.

‒ А кто эти дамочки, которых ты упоминал? Видно, все актрисы?

‒ Извини, в эту угадайку я не включил Грету Тунберг.

‒ Ты неисправим.

‒ Прости, это профессиональная деформация…

‒ Я бы предпочла, чтобы она обернулась выгоранием.

‒ Мне это не грозит. Кстати, ты тут с самого начала? Наши все собрались?

‒ Все. И уже не только собрались, но и набрались, ‒ пошутила Марта, и я понял, что у неё прекрасное настроение. Чтобы его не портить, мне пришлось взять шефство над верной подругой, хотя бы в этот вечер.

‒ Тогда чего мы стоим? Где моя горькая чаша за опоздание? Вперёд, штрафные батальоны!

Мы направились к столикам, где царило чревоугодие, и витали грозовые тучи алкоголя.

***
Через полчаса я уже был навеселе и даже пригласил Марту на медленный танец, где чопорно топтался на месте, а партнерша склонила голову на мою грудь. Я даже заподозрил, что она так прячет от меня своё счастливое личико. Чтобы как-то разрядить неловкую паузу, я спросил наугад:

‒ Что-то Алекса не видать?

Марта вдруг отпрянула от меня и начала оправдываться:

‒ Ой, извини, совсем забыла! Алекс большой шишкой стал. Редактор какого-то правительственного медиа. Нарисовался, важный такой! Всё спрашивал тебя…

‒ Интересно, какие могут быть дела у государственного мужа с рядовым журналюгой?

‒ Это ты-то рядовой? Да ему до тебя, как до Луны. Кстати, этот пижон попросил меня передать, что будет ждать тебя для серьёзного разговора. Видать, ты ему зачем-то срочно понадобился. Даже адрес оставил…

Честно говоря, меня даже обрадовал такой поворот событий. Внезапная отлучка лишала обязанности ухаживать за Мартой до конца вечеринки. Я уточнил место встречи и выскочил на улицу. Мне повезло. Рядом с кафе остановилось такси и высадило пассажира. Я спросил водителя:

‒ Шеф, свободен?

Шофёр попался с юморком. Он пропел на манер солиста культовой группы:

‒ Я свободен, словно птица в небесах! ‒ и мы поехали.

***

Пожар начался в театре за кулисами.
Клоун вышел на сцену, чтобы предупредить зрителей
об опасности. Они решили, что это шутка
и начали аплодировать. Клоун с мольбой повторил
предупреждение — в зале началась овация.
Возможно, и наш мир окончится так же:
под аплодисменты зрителей, считающих,
что это всего лишь шутка.

Мы встретились с Алексом в каком-то баре на окраине города. Он нервничал и много пил. Было видно, что его подмывает поделиться со мной страшной тайной. Но обязательство по её сохранению перевешивало болтливость. Он отчаянно боролся с искушением, подбодряя себя очередной порцией коньяка.

‒ Дружище, ‒ усыплял я бдительность Алекса, ‒ Сдаётся мне, что ты не в своей тарелке…

‒ Если чувствуешь себя не в своей тарелке, значит, ты ‒ инопланетянин, ‒ он ещё не утратил способность шутить. И это меня напрягало. Решив не форсировать события, я заказал целую бутылку коньяка, чтобы лишний раз не гонять официанта.

Но Алекс раскусил мой манёвр:

‒ Хочешь меня споить?

‒ Если честно, то да.

‒ Благодарю за прямоту, ‒ он опрокинул очередную рюмку, огляделся по сторонам и зашептал, наклонившись ко мне через столик, ‒ Я тебя и пригласил сюда, чтобы рассказать всё как на духу. Подальше от посторонних глаз и ушей.

‒ Неужели всё так серьёзно?

‒ Серьёзнее некуда. Я бы даже сказал ‒ опаснее. Смертельно опаснее… Видишь вот это?

Он задрал манжету дорогой рубашки и оголил руку. Моему взору предстал металлический браслет на его запястье. Что-то вроде наручных часов с мерцающим дисплеем.

‒ Скоро это будет на каждом!

‒ Поздравляю, ты в первых рядах!

‒ Ты идиот! И всегда им был. Но именно за это я тебя и ценю, ‒ было видно, что Алекс изрядно захмелел, ‒ Ты мой давний друг. Поэтому я хочу тебя предостеречь. Никогда не соглашайся надевать эту дрянь…

‒ Но ты же согласился, ‒ с иронией возразил я, но уловил в его голосе нескрываемую тревогу.

‒ У меня не было выбора. Я слабохарактерный и сильно пьющий. Но сейчас речь не обо мне, ‒ он глянул на часы, висевшие за стойкой бара, и торопливо продолжил, ‒ Через пятнадцать минут перед тобой уже не будет прежнего Алекса. Давай выпьем за упокой души твоего старинного приятеля. Не чокаясь…

Он разлил коньяк из принесённой официантом бутылки по рюмкам и залпом осушил свою порцию. Закусив лимоном из блюдца, Алекс перешёл на доверительный шёпот:

‒ А теперь слушай внимательно. Только не перебивай. Времени нет совсем. Прими всё как есть. А уж потом решай, как с этим быть... Дело в том, мир захватили люди, которые продвигают искусственный интеллект. Браслеты предназначены для тех, кто согласился служить новому порядку. В назначенное время эта штуковина активируется и стирает определённые участки памяти обладателя, блокируя нежелательные контакты. Дальше человек оказывается в полной власти ИИ. И во всём обязан следовать только его указаниям. А тех, кто без браслетов, будут отлавливать, и переформатировать. Особо упирающихся и уклоняющихся ‒ в утиль. Такие дела. Грядёт грандиозная чистка человечества. Это будет похлеще…

Прервавшись на полуслове, Алекс внезапно остекленел взглядом и содрогнулся, словно от электрического разряда. Браслет на его руке замерцал ярким сиянием, озарив зелёным цветом перекошенное лицо моего визави. Про себя я подумал, что оно вполне бы украсило афишу о новых похождениях Шрека.

Мне было интересно и немного жутко наблюдать за другом, который на моих глазах превращался в нечто, им самим и предсказанное. Прошло не более минуты с начала инцидента. Я перегнулся через стол и помахал ладонью перед глазами Алекса, заметив в них признаки пробуждающегося сознания:

‒ Ты в порядке, старина?

Он странно взглянул на меня и нажал какую-то кнопку на браслете. Затем замер на мгновение, словно прислушиваясь к внутреннему голосу, и ответил с холодной учтивостью незнакомого человека:

‒ Вы кто?

Тут пришла моя очередь для замешательства.

Пока я осмыслял случившееся, преобразившийся приятель не терял времени даром. Он схватил меня за руку и, убедившись в том, что на ней нет браслета, крепко сжал и злобно прошипел:

‒ Так ты враг?! Подлежишь утилизации.

Я попытался освободиться от хватки, но соперник оказался сильнее. Алекс и раньше не жаловался на здоровье. Даже посещал тренажёрный зал. Мы молча боролись друг с другом, стараясь одержать победу в нежданном поединке. Со стороны казалось, что два подвыпивших приятеля состязаются в армрестлинге. Обычное дело в питейных заведениях. Но шутки закончились, когда я почувствовал, что теряю силы. Свободной от борьбы рукой я нашарил на столе початую бутылку коньяка, схватил за горлышко и обрушил на голову противника…

***
На моё счастье никто из окружающих не обратил внимания на нашу стычку. Я взвалил обмякшее тело бывшего друга на плечо и поволок в туалет, по дороге успокаивая любопытных и сочувствующих:

‒ Ничего страшного. Моему приятелю нужно освежиться…

Оказавшись в туалетной комнате, я усадил Алекса в свободную кабинку, прислонив беднягу к сливному бачку. Обтяпав ситуацию таким образом, чтобы случайный посетитель принял бездыханное тело за уснувшего на толчке пьяницу. Но беда в том, что скоро он очнётся и поднимет тревогу. Как говорил папа Карло, собирая Буратино и приладив к его туловищу ручонки: пора делать ноги!

Без сожаления покидая поникшего друга, я предусмотрительно снял браслет с его руки и несколько раз ударил о раковину. Дисплей на нём жалобно пискнул и погас. Я надел обезвреженную безделушку себе на запястье, в надежде, что сойду за своего, когда на меня откроется охота. Это хоть как‒то отсрочит расплату за покушение на «избранного». В том что, что Алекс был искренним в своей исповеди, сомневаться уже не приходилось. Теперь нужно было подумать о собственном спасении. Бежать! Но куда? Для начала ‒ прочь из бара!..

Я прикрыл дверь кабинки и вышел из заведения через служебный вход. В вечерних сумерках я, незамеченный никем, пробрался наугад проходными дворами и вынырнул на соседней улице. Мне отчаянно везло. Я поймал такси и поехал в центр города, где легче затеряться и спокойно обдумать своё бедственное положение.

***
Что такое Вселенная? Это большой театр.
А театру нужна публика. Мы ‒ публика.
Жизнь на Земле создана затем, чтобы свидетельствовать
и наслаждаться спектаклем. Вот зачем мы здесь.
А если вам не нравится пьеса ‒ выметайтесь к чёрту!

Когда таксист высадил меня возле центрального сквера, в голове моей уже созрело некое подобие плана. Для начала следовало связаться с Мартой. Она была единственной, на кого я мог положиться. Телефонный разговор отверг сразу. Наверняка мой номер уже отслеживается. Хорошо, что предусмотрительно отключил мобильник.

‒ Думай, голова, выход должен быть, ‒ мотивировал я себя, присев на скамейку в ровном ряду живой изгороди.

Появляться дома у Марты не стоило. На подступах наверняка уже поджидает засада. Риск был слишком велик. Я озирался вокруг, словно искал выход из образовавшегося тупика. Вдруг на глаза попался доставщик еды. Его яркая униформа натолкнула на шальную мысль. Когда очередной курьер появился в сквере и поравнялся со мной, я окликнул его:

‒ Дружище, можно тебя на минутку?!

‒ Добрый вечер. Я вас слушаю, ‒ доставщик остановился и выразил готовность к общению.

‒ Хочешь подзаработать? Я щедро заплачу. Нужно просто передать записку по адресу.

Молодой парень, видимо, студент, кивнул в знак согласия:

‒ Без проблем. Давайте.

Я протянул ему свёрнутый листок бумаги, вырванный из моего дневника с адресом Марты, и сопроводил придуманным на ходу оправданием:

‒ Понимаешь, знакомая замужем, а ты вроде, как по делу.

Доставщик понятливо улыбнулся, принял послание с деньгами и двинулся дальше, напоследок обнадёжив меня:

‒ Всё сделаем в лучшем виде!

Отправив посланца, я включил режим ожидания. Марта жила неподалеку. Несколько раз мне пришлось вынужденно провожать ее, и адрес отложился в памяти. Никакого мужа там быть не могло. Я бы узнал об этом первый. Доставщику понадобится минут пятнадцать, чтобы дойти и вручить записку, в которой я просил помощи и что-нибудь из одежды. Надо срочно менять внешность. И, скорее всего, место обитания. Оставаться в одном городе с могущественным врагом небезопасно. И как верно подметил Алекс ‒ «смертельно». Мне смутно представлялась собственная судьба, но картина будущего человечества рисовалась ещё мрачнее. Почему-то пришёл на ум «Чёрный квадрат» Малевича, как символ экрана смерти Windows и предтеча апокалипсиса.

Из невесёлых размышлений меня вывел звук приближающихся шагов. Подняв голову, я увидел Марту, спешащую по аллее. Несмотря на серьёзность ситуации, она улыбалась. Видимо, её организм вырабатывал ударную норму гормона счастья, когда требовалось кого-то спасти. Подойдя ко мне, она уселась рядом на скамейке и сходу выпалила:

‒ Я всё знаю!

‒ Отлично! ‒ ответил я, ‒ Тогда назови глубину Марианской впадины?!

‒ До сантиметра? ‒ машинально отреагировала Марта, ‒ Причём тут впадина? Тебя разыскивал Алекс. Злой, как чёрт. С какими-то отморозками в чёрном.

‒ Извини, это нервное.

‒ Ничего, нервы тебе подлечат. Там, где я тебя упрячу, есть приличные психотерапевты.

‒ В сумасшедшем доме? Думаешь, у них там нет своих людей?

‒ Слыхал про Авалон? Там ты будешь в безопасности. Кстати, принесла тебе одежду, ‒ она передала мне пакет, ‒ Что было из мужского.

‒ О, Авалон! Остров молодильных яблок и блаженного покоя. Я думал, что это всего лишь красивая легенда. Только как я на него попаду? Хотя, если мне не изменяет память, туда ведёт подземный ход?..

‒ Подводный, ‒ уточнила Марта, ‒ Поедешь, как киношный Шурик собирать легенды. Тебя доставят на субмарине.

‒ Weallliveinayellowsubmarine, ‒ подпел я ей, но тут же осёкся, поймав укоризненный взгляд.

‒ Сегодня в полночь, явишься в порт и найдёшь девятый причал. Тебя встретят и отвезут до места.

‒ Спасибо, Марта. Я твой должник. А как же ты сама?

‒ Ловлю на слове. Я остаюсь здесь до последнего. Даст бог, свидимся. Пока. Мне нужно уладить все дела, ‒ она чмокнула меня в щёку, поднялась и пошла прочь, пару раз обернувшись, чтобы послать воздушные поцелуи.

Я проводил взглядом уходящую натуру, пока она не растворилась в темноте. Затем достал из пакета куртку, натянул на глаза кепку и направился в сторону автобусной остановки.

***
Нужный причал отыскался легко. В порту везде были указатели. Уже издали я увидел рубку небольшой подлодки, у трапа на которую стоял человек в непромокаемом плаще. Под накинутым на голову капюшоном виднелась фуражка с крабом и боцманская бородка. Завидев меня, незнакомец сделал шаг вперёд и спросил тихо:

‒ Генри?

‒ Так точно, сэр! ‒ ответил я по-военному.

‒ Следуйте за мной.

Мы прошли по трапу к рубке и по отвесной лестнице спустились внутрь. Был ли кто-то ещё на субмарине, я не заметил. Мой провожатый открыл дверь в ближайший кубрик, похожий на купе поезда, только теснее.

‒ Располагайтесь, прямо сейчас отчаливаем. К утру будем на месте. Если возникнут проблемы, нажмёте вот это, ‒ он указал пальцем на красную кнопку в панели и пропустил меня в кубрик. Пока я осматривался, таинственный подводник прикрыл за мной дверь, и звуки его шагов заглушил шум запущенных двигателей. Мы отправлялись в путь…

***
Что общего между театром и тюрьмой?
Никогда не знаешь, с кем будешь сидеть.

Не предвидя особых впечатлений от подводного путешествия, я разделся и моментально заснул, едва улёгшись на полку. Разбудил меня тот же человек, что встречал на пирсе. Теперь он был облачён в гидрокостюм, который скрывал всё, кроме физиономии. Что, однако, нисколько не мешало её обладателю вовсю дымить сигарой, будто мы находились не в задраенной наглухо подлодке, а на палубе прогулочного катера. Глаза сопровождающего скрывались под маской для дайвинга, но судя по голосу, он пребывал в бодром расположении духа.

‒ Полундра! Свистать всех наверх! Будем высаживаться.

Я живо оделся и выбрался следом за ним на палубу. Мы стояли на рейде огромного острова со скалистыми берегами. Его смутные очертания терялись в утренней дымке тумана. У борта субмарины уже качалась на волнах надувная лодка. Я спустился в неё и недоумённо воскликнул:

‒ А где же вёсла?!

Человек в гидрокостюме молча и деловито нацепил акваланг, выплюнул сигару за борт и солдатиком прыгнул в воду. Вынырнув рядом с лодкой, пояснил:

‒ Вёсла без надобности. Я отбуксирую. Всё должно выглядеть так, будто вы спаслись с утонувшего лайнера. Такова легенда для аборигенов.

Он хохотнул напоследок, сунул в рот дыхательную трубку и, пуская пузыри, скрылся под водой. Через пару секунд лодка дёрнулась и отчалила от субмарины. Видимо, к днищу была прикреплена верёвка, которую тянул подводный пловец. Я улёгся на лодочное дно и отдался на волю стихии. Надо мной кружили чайки, слегка припекало солнце, а туман понемногу рассеивался. Берег медленно приближался и вскоре навис каменной стеной, в которой я разглядел чёрное пятно грота. Нырнув в темноту, лодка немного проплыла и оказалась в пещере, освещённой солнечным светом, пробивающимся в проём между скалами. Путешествие закончилось у небольшой площадки, в которую и уткнулась лодка.

Мой проводник вынырнул и доложил:

‒ Прибыли. Миссия выполнена. Там в скале ‒ тоннель. Он ведёт на поверхность. Удачи! ‒ он снова хохотнул, махнул рукой на прощание и погрузился в воду.

Я выпрыгнул из лодки на площадку и с любопытством заглянул в тоннельную глубину. Высеченные в скале ступени вели куда-то вверх, где маячил округлый лоскуток неба.

«Всё-таки я был прав. Подземный ход существует!» ‒ подумал я торжествующе и мысленно показал язык Марте.

Затем, хватаясь руками за стены, двинулся на заветный свет в конце тоннеля. Когда выбрался на поверхность, то невольно залюбовался открывшейся панорамой, сразу переметнувшись на сторону тех, кто утверждает, что земля плоская. Теряющаяся за горизонтом равнина, покрытая полями и садами, покоилась на скалах, напоминающих серых слонов. Грунтовая дорога, опоясывающая побережье, сворачивала к городу, до которого было около получаса ходьбы. Я собрался с духом и, напевая слова из детской песенки:

‒ Мы в город изумрудный идём дорогой трудной, ‒ бодрым шагом двинулся навстречу неизвестности.

Пройдя около двух миль и миновав что-то вроде триумфальной арки, вошёл в город. Дома и мостовые в нём были выложены из камня, который, видимо, водился здесь в изобилии. Улицы утопали в экзотической зелени. Аккуратно разбитые клумбы радовали глаз и многочисленных голубей. Редкие прохожие, которые встречались на моём пути, учтиво раскланивались в приветствии. Все они были в старомодных, но приличных одеждах и напоминали массовку из фильма об Эркюле Пуаро. Иногда мимо проносились автомобили прошлого столетия. У меня создалось впечатление, что угодил на европейский курорт, где ещё сохранились благословенные времена.

Наконец, мощёная улица вывела меня на главную площадь, где величественно возвышались ратуша и городской театр, который я опознал по соседствующей рядом тумбе, заклеенной афишами. Сразу было видно, что островитяне почитают своего правителя и Мельпомену. Я даже немного растерялся, раздумывая, кому вначале нанести визит? Внутренний голос звал на подмостки, но рассудок протестовал и велел соблюсти правила приличия. Я повернул к ратуше, взошёл по широким её ступеням и проник в здание. Меня встретил тихий человек в сюртуке, сидящий в небольшой конторке. Он вышел навстречу, почтительно поздоровался и спросил так учтиво, будто извинялся за любопытство:

‒ Вы к бургомистру?

Я молча кивнул. На что человек пригласил меня жестом следовать за ним. Мы поднялись по мраморной лестнице на второй этаж и остановились перед массивной резной дверью. Мой провожатый привычно легко её открыл и пригласил:

‒ Проходите. Господин бургомистр на месте, ‒ я раскланялся благодарно, принимая правила игры, и вошёл в просторный кабинет градоначальника.

***
За широким столом из палисандра восседал степенный мужчина в красном камзоле. Завидев гостя, он поднялся в полный рост, и лицо его расплылось в радушной улыбке. Мне почудилось, что хозяин кабинета очень похож на позднего Бомарше, но располневшего и без парика. Я даже вздрогнул от неожиданного сходства, когда тот назвался:

‒ Добро пожаловать на Авалон! Зовите меня месье Бом…бардье.

‒ Генри Клеменс, ‒ в ответ представился я, ‒ Театральный журналист. Пережил кораблекрушение. Спасся в надувной лодке. Вот прибило к вашему острову…

‒ Весьма сочувствую вашей драме. Но у нас, уверяю, будет, чем утешиться. Надеюсь, Вы осознаёте, куда попали? ‒ Бомбардье внимательно поглядел на меня.

Я чуть помедлил с ответом, сообразив, что бургомистр далеко не прост, и не такой уж и душка, каким пытается предстать перед незнакомцем. Наверняка ему известно ‒ кто я и с чем буду съеден. Мне не оставалось ничего кроме, как развести руками, выражая покорность судьбе, и в который раз утвердительно кивнуть.

Видимо бургомистра устроили мой смиренный вид и готовность следовать обычаям острова. Он вернул любезный тон и продолжил:

‒ Так вот, мы тут живём в покое и согласии. Пробавляемся Шекспиром, Чеховым и Чайковским. Классика, знаете, всегда в моде. Публика без ума от театра. Желающих играть на сцене, хоть отбавляй. А вот независимого критика, настоящего журналиста с незамыленным взглядом отродясь не бывало. Вы посланы нам самим провидением!

‒ Думаю, что мне просто повезло, ‒ ответил я уклончиво.

‒ Не скромничайте. Поверьте, судьба ‒ капризная дама. Она выбирает самых достойных из тех, кто попадает на Авалон. Клянусь, Вы будете иметь здесь ошеломительный успех! Вам будет отведена целая страница в наших «Ведомостях». И я почту за честь незамедлительно представить Вас нашему театральному обществу. Сегодня как раз генеральная репетиция шекспировской пьесы. А я, как видите, в костюме короля Лира.

Бомбардье вышел из-за стола, принял меня под руку и препроводил на свежий воздух. В светской болтовне мы пересекли городскую площадь и вошли в здание театра.

***
Я иду в театр, чтобы развлечься. На сцене мне не нужны
изнасилования, содомия, кровосмешение и наркотики.
Все это я могу получить у себя дома.

На сцене уже толпились актёры, поджидавшие короля, который задерживался на второй работе. Завидев вошедшего бургомистра, труппа притихла и обратилась в слух. Мы прошли по проходу между рядами и остановились в центре зала. Указав на меня рукой, Бомбардье поставленным голосом известил всех присутствующих:

‒ Господа, прошу любить и жаловать! Месье Генри, журналист. Жертва кораблекрушения и театрального искусства. Отныне его перо будет скрипеть только в вашу честь!

Я приложил руку к груди и слегка поклонился. Раздались ободряющие аплодисменты. Король прошествовал на сцену, оставив меня на попечение сидящего в зале режиссёра, который, как говорится, по ходу пьесы, представлял мне актёрский состав. Когда в игру вступила Гонерилья, у меня перехватило дыхание. Из режиссёрской ремарки я узнал, что старшую дочь Лира в миру зовут Эльзой. Она была божественна. Длинные волосы цвета вороньего крыла, царственная осанка и хищный взор только подчёркивали образ коварной интриганки и жестокой лицемерки. Само воплощение порока. Играла она потрясающе. Я был поражён не только в самое сердце, но и во все эрогенные зоны. По всем приметам, меня захлестнуло роковое влечение.

Расспросив режиссёра, как попасть за кулисы, я отпустил тормоза и понёсся навстречу искушению. Выскочив на улицу, обнаружил в надвигающихся сумерках на клумбе у театра какие-то цветы. Нарвав целую охапку, пробрался за кулисы и с колотящимся сердцем стал ожидать окончания репетиции. Сладко-дурманящий аромат букета вскружил мою голову до крайнего безумия. Когда Эльза, наконец, покинула сцену, то столкнулась со мной за кулисами. Я преклонил колено и протянул ей мерцающие в отблеске прожекторов бледные, словно моё лицо, цветы с коронами на бутонах, как символ всемогущества страсти.

‒ О, Боже! ‒ воскликнула актриса, принимая букет, ‒ Как романтично! Мне ещё никто не дарил Narcissus Poeticus, ‒ и протянула свободную руку для поцелуя. Я коснулся её дрожащими губами и ощутил себя абсолютно пьяным, как пресловутые блоковские нарциссы…

Лёгкое похмелье настигло меня утром. Я проснулся в роскошной кровати с видом на цветущий сад из окна небольшого особняка. Рядом спала Эльза, даже во сне продолжая играть роль роковой красавицы. Всё в ней служило не божественному, а скорее дьявольскому промыслу, совершенно неуместному в этом райском уголке. Мне даже стало немного не по себе от мысли, что угодил в колдовские сети. Но тут же отогнал смутные предчувствия.

Эльза проснулась, словно почуяв, что её разглядывают, и спросила, хитро прищурив маслянистые глазки:

‒ А теперь расскажи мне правду, мой милый лгунишка. Зачем ты здесь? Я чувствую, ты что-то скрываешь?!

Мне стоило большого труда не поддаться на провокацию. Ещё вчера, когда мы гуляли поздним вечером по городским улицам и мило болтали обо всём, я понял, что Эльза отнюдь не гениальная актриса. Предъявляя публике образ лицемерной дочери короля Лира, она не играла. Это был её истинный нрав, тщательно скрываемый за шармом и умением обольщать.

‒ Я не вру, когда это касается личной жизни, ‒ ответил я, стараясь выглядеть непринуждённым, ‒ И обманывать красивую женщину не в моих правилах. Другое дело ‒ профессия. Ты, как актриса, должна понимать, что сыграть роль ‒ можно, а играть жизнь ‒ нереально. Обязательно, найдётся кто-то, и крикнет ‒ «Не верю!» Но в одном я совершенно искренен. Поверь мне на слово, я влюблён в тебя без ума!

Эльза взглянула мне в глаза пристально и, что-то решив про себя, таинственно заговорила, не скрывая сарказма:

‒ Теперь я понимаю, почему твой корабль затонул, а ты выплыл, ‒ она сделала интригующую паузу, ‒ Тебе всё было известно наперёд! Ведь кто-то же должен был написать о кораблекрушении. О чудесном спасении. Об Авалоне. Сенсационный материал. Слава и бешеный гонорар! Я тебя раскусила. Ты засланный агент!

‒ О, какая богатая фантазия! ‒ подыграл я Эльзе, ‒ Тебе нужно самой писать пьесы.

‒ Зачем? Теперь для этого есть ты! ‒ возразила она и, ухватив меня за шею, жадно привлекла к себе.

***
К полудню мы нарядной парой заявились в театр. Там вовсю кипела подготовка к премьере. К нам подошёл Бомбардье, многозначительно глянул на меня и высказался, явно пребывая в беспокойстве:

‒ Я смотрю, Генри, Вы не теряли времени даром. Сами устроили свою судьбу. А ведь я подготовил для Вас шикарный номер в гостинице. Но судя по всему, Вы провели ночь отнюдь не в подворотне.

Я слегка смутился, но Эльза пришла на помощь:

‒ Господин бургомистр, нынче на острове выдался весьма тёплый сезон. Ночи коротки и полны романтики. Мы с Генри прогуляли до утра, беседуя лишь на театральные темы.

‒ Весьма любопытно! ‒ Бомбардье усмехнулся и переключился на предложенную тему, ‒ Хотелось бы в общих чертах узнать о предмете столь продолжительного разговора.

Тем временем я уже пришёл в себя и включился в дискуссию:

‒ Дело в том, что я предложил Эльзе роль во «Вестсайдской истории». Это нашумевший Бродвейский мюзикл. Совершенно иное прочтение «Ромео и Джульетты». Привлечём оркестр, балетный состав. Можно задействовать сразу несколько трупп, ‒ тут я осёкся, увидев побагровевшее лицо бургомистра.

‒ Только через мой труп! ‒ отрезал он и, резко развернувшись, удалился в театральные кулуары.

Я недоумённо взглянул на Эльзу. Она лукаво улыбнулась и надвинулась на меня:

‒ Я что-то пропустила? А ну-ка, напомни мне: я приняла твоё предложение?

‒ Клянусь! Эта идея родилась на ходу, ‒ оправдался я, ‒ Откуда мне было знать, что господин Бомбардье так вспылит. Я высказал что-то крамольное?

‒ Успокойся, ‒ утешила меня Эльза, ‒ Это больная тема. Наш бургомистр ‒ консерватор и ретроград. И не терпит никаких новшеств. А тут появляешься ты со своими революционными идеями. Всё-таки я была права. Ты секретный агент и возмутитель спокойствия. Но в твоих речах много интересного. Давай так ‒ на банкете в честь премьеры выступишь. Думаю, что тебя поддержит большинство актёров. А пока покрутись среди публики. Мне нужно подготовиться к выступлению, ‒ она нежно обняла меня и направилась в свою гримёрку.

***
Театр превращает толпу в народ...

Премьера прошла на ура. Эльза блистала. Благодарные зрители долго не отпускали её со сцены. А счастливая актриса, словно невеста, утопала в цветах. Они были повсюду ‒ у неё в руках и в ногах ‒ и продолжали прибывать, как наводнение, разорившее цветочную базу. Мне удалось добраться до Эльзы лишь через полчаса, когда публика схлынула и перетекла на площадь. Героиня дня позировала для фотографа в фойе, где уже расставлялись и накрывались столы для званого обеда по случаю оглушительного успеха.

Закончив фотосессию, Эльза пригласила всех на застолье, усадив меня рядом с собой, и взяла на себя услуги тамады. Никто не возражал, поскольку все выговорились на сцене, а сюда пришли ради выпивки и закусок. Даже король Лир благосклонно отнёсся к такой вольности, не подозревая, что участвует в финале придворного заговора. Главная зачинщица взяла бокал и приступила к заключительной части «авалонского балета»:

‒ Господа! Это было прекрасно! Ура! ‒ по фойе прокатилась волна всеобщего восторга с брызгами шампанского.

Эльза сделала глоток и продолжила:

‒ Друзья мои, я уже рассказывала вам о планах нашего нового друга. Это будет подлинная революция театра! Вам слово, Генри!

Я поднялся и, поощряемый взглядом спутницы, взял быка за рога:

‒ Как утверждал вождь мирового пролетариата: искусство должно принадлежать народу! ‒ эта моя цитата была встречена бурной овацией. Решив ковать успех до конца, я добавил, ‒ Из всех искусств для нас важнейшим является… мюзикл!

На что сидящий напротив Бомбардье вспыхнул и категорично заявил:

‒ Данной мне властью я запрещаю всякую анархию! ‒ после чего вскочил, бросил салфетку на праздничный стол и стремительным шагом удалился к себе в ратушу.

Актёры, подогретые спиртным, начали шумно обсуждать выпад бургомистра. Где-то в конце стола нестройные голоса уже напевали:

‒ Мы наш, мы новый мир построим!..

Я посмотрел на Эльзу и прокомментировал возникшую революционную ситуацию:

‒ Народ безмолвствовать не желает. Низы не хотят, верхи не могут. Что дальше?

Эльза оглядела разгорячённую толпу соратников и провозгласила, чтобы расслышали все:

‒ Бунт… бессмысленный и беспощадный!..

Классика любого восстания предполагает, что в первую голову нужно взять мосты, почту и телеграф. Но за неимением всего перечисленного, было решено захватить хоть что-нибудь крупное. И возбуждённые игристым вином актёры пошли брать ратушу. Во всём городе лишь у них нашлось оружие в реквизите. Они не выкрикивали лозунгов. Не стреляли в воздух. Справедливости ради следует отметить, что ни патронов, ни убеждений в их арсенале не было. Но изобразить восстание лицедеи умели.

Молчаливой вооруженной толпой они пересекли главную площадь и вошли в здание, не встретив сопротивления. Так же безмолвно заполнили кабинет бургомистра и встали полукольцом. Тот взглянул на их лица и всё понял без слов. Встал покорно из-за стола, сунул ключи от сейфа первому встречному на скорбном пути и вышел вон. Всё случилось в духе Шекспира. Коварная дочь лишила венценосного отца всего.

Сама же Эльза наблюдала за событиями из окна театрального фойе. Мы вдвоём сидели за опустевшим столом, и мне было прекрасно видно, как она провожает насмешливым взглядом жалкую фигуру бургомистра, шагающую от ратуши в неизвестном направлении. Мне почему-то стало жалко Бомбардье. Но я не подал виду из опасения, что угожу в немилость атаманше бунтовщиков. В конце концов, Бомбардье сам виноват в том, что случилось.

Вскоре в фойе вернулись торжествующие победу актёры. Прерванный банкет продолжился, но уже по другому, не менее значимому поводу. В самый разгар шумного застолья ко мне склонилась Эльза и прошептала в ухо:

‒ Давай сбежим отсюда. Я устала от всей этой шумихи. Мне хочется побыть с тобой наедине.

Я согласно кивнул, взял её за руку, и мы покинули актёрское братство, бурно отмечающее свой триумф. Выйдя на свежий вечерний воздух, прошли в обнимку по пустынным улицам и вернулись в знакомый особняк. Эльза тут же отправилась в ванную комнату, сбросив по пути платье, бельё и украшения. Проходя обнажённой мимо меня, она коснулась ладонью моей щеки и томно проговорила:

‒ Дорогой, освободи наше ложе от посторонних предметов. Нам не нужны травмы и жертвы.

Я принялся разбирать постель и вдруг на глаза мне попался золотой медальон на прикроватной тумбочке. Я из любопытства раскрыл его и обомлел. Со свадебной фотографии, залитой прозрачной эмалью, глядели на меня счастливая Эльза в фате и мой бывший друг Алекс в чёрном строгом костюме. Взвинченный от внезапной догадки я швырнул медальон обратно. Во мне закипал праведный гнев. Руки чесались придушить Эльзу за коварство, но рассудок предотвратил расправу.

Нужно выиграть время. Пусть она поломает голову, куда и почему я исчез. А там посмотрим. Я кинулся к шкафу, снял с вешалки свою старую одежду и бросил в сумку, которая очень кстати оказалась там же. Затем открыл окно спальни и выпрыгнул на ухоженный газон. Пригнувшись, перебежал лужайку, перемахнул через невысокую ограду и двинулся к гостинице, где ещё числилось за мной временное пристанище.

***
Войдя в забронированный на моё имя номер, я обнаружил там сидящего в кресле Бомбардье. На столике перед ним стояла початая бутылка виски. Свергнутый бургомистр был слегка помят и крепко пьян. Он глянул в мою сторону и произнёс доверительно, будто не случилось ничего, что могло бы нас разобщить:

‒ Я был сегодня у моря и видел большой корабль. С него взлетали вертолёты и что-то доставляли на берег. Какие-то люди в чёрных одеждах принимали груз. Я не разобрал надписи на ящиках, но меня пугает эта возня. Они задумали что-то недоброе.

Я с горечью в душе слушал развенчанного короля и казнил себя за то, что оказался замешанным в его свержении. У меня не было слов хотя бы утешить беднягу. Чтобы до конца не огорчать его, я еле выдавил из себя:

‒ Не стоит отчаиваться, господин Бомбардье. Ещё не всё потеряно. Быть может, ваши подданные поймут, что совершили роковую ошибку.

‒ Нет, всё кончено. Беги, пока не поздно, Генри! Не стоит ждать милости от победителей. Никто никого жалеть не будет. У тебя ещё есть шанс спасти свободу, а может, и жизнь, ‒ бывший бургомистр, кривясь то ли от крепости напитка, то ли от переживаний, выпил очередную рюмку и задремал, обессиленный.

Я разделся и улёгся на кровать, пытаясь заснуть. События минувших дней мелькали, словно в калейдоскопе, перед глазами, не давая забыться. Но накопившаяся усталость дала о себе знать, и незаметно для меня погрузила в беспокойный сон.

Пробудившись поутру, я первым делом бросился к Бомбардье. Он сидел в той же позе, в которой остался накануне. Мне показалось, что бедняга не дышит. Подойдя ближе, я с ужасом убедился, что мои опасения не напрасны. Отлучённый от законного трона правитель умер, не перенеся трагедию, которую неоднократно переживал на сцене. Это была первая смерть, встреченная мной на Авалоне. К слову сказать, за всё время пребывания здесь, я не увидел ни одного кладбища в окрестностях города. Лиха беда начало. Укрыв бездыханное тело Бомбардье пледом, я надел вещи, в которых прибыл на остров, и вышел на улицу, твёрдо решив досмотреть эту дурную пьесу до конца.

***
Меню кухмистера, висевшее в тяжёлой рамке
над его дверью, буря поместила над входом в театр,
мало посещаемый публикою. Забавная вышла афиша:
«Суп из хрена и фаршированная капуста».
Но тут-то публика и повалила в театр.

За ночь, некие молчаливые, но хлопотливые тени воздвигли на береговой скале базовую станцию связи. Вышка была видна отовсюду на острове. Жители с тревогой рассматривали металлическую конструкцию. После чего спешили поделиться новостью со знакомыми, как некогда Мопассан и Дюма-сын бегали по Парижу, собирая подписи под протестным письмом, требующим остановить безумного Эйфеля.

На площади перед ратушей образовалась толпа зевак, в авангарде которой бесновалась «могучая кучка» из числа творческой элиты.

‒ Мы, писатели, художники, скульпторы, архитекторы и любители красоты… пришли выразить своё возмущение… видеть падающую на город, наподобие чернильного пятна, одиозную тень одиозной башни… ‒ цитировал знаменитое воззвание беллетрист Пустырнюк, размахивая пожелтевшей от времени газетой.

Неподалёку поэт Южанин презентовал стайке поклонниц состряпанную на коленке поэму:

‒ Я б ржавчиной выгрыз проклятый стимпанк!
На происки Сталина нету.
Вертай, буржуин, ананас и трепанг
За правды литую монету!..

Рубя воздух похожими на ковши экскаватора ладонями, вдохновенный чтец потрясал пышной гривой и всем своим видом иллюстрировал народную мудрость о том, что добро утверждается только в кулачном бою. Почитательницы поэтического гения визжали от восторга и временами заглушали ораторов, мутивших воду с фонтанного парапета в центре площади. Рядом расположились художники. За скромную плату они с натуры делали наброски митингующих в самых смелых и раскованных позах на фоне исторического момента. Из ближайшей пивной сметливые хозяева выносили столики для жаждущих и распалённых стихийным сборищем зевак, намеренных промочить горло пивом после жаркой дискуссии. У входа в ресторан столпились неведомо откуда взявшиеся цыгане. Они приставали к прохожим, бренчали на гитарах и пели в голос, внося собственную нотку в театр абсурда, торжествующий на площади:

‒ В час роковой, когда встретил тебя,
Трепетно сердце забилось во мне…

Я наблюдал живую картинку и ловил себя на мысли, что роковой час для нарциссов настал. Не доставало лишь той, которая выйдет из-за кулис и решит мою судьбу. И предчувствия, как датчики движения в пропасть, меня не обманули.

Тотчас же в колоннаде ратуши появился дирижёр, ведя за собой отважную часть правительства. Он выбился в бургомистры лишь потому, что имел фрак для представительства и умел завладеть вниманием подведомственного ему оркестра. Дирижёр привычным жестом поднял руку, требуя тишины для вещания. Тотчас же над площадью повисла тревожная тишина. В наступившем безмолвии был слышен лишь плеск воды в фонтане. Чуть позади бургомистра застыла Эльза с каменным лицом, чтобы время от времени нашёптывать тезисы новому правителю.

‒ Братья и сёстры! ‒ начал он своё обращение к публике. И всем сразу стало очевидно, что оратор не готовился к летучему митингу. По людскому морю пронеслась лёгкая волна разочарования.

‒ Дамы и господа! ‒ поправился дирижёр, но инициатива была упущена. Толпа колыхнулась и набежала прибоем к ступеням широкой лестницы ратуши.

Бедняга отшатнулся от народной стихии, но стоящая сзади Эльза вернула его в прежнюю стойку. Тот пожал плечами и выбросил руку вперёд, обозначая своё стремление сломать пресловутую четвёртую стену.

‒ Друзья мои, я понимаю ваше негодование! И целиком его поддерживаю. Признаю, что решение о возведении башни было принято без одобрения горожан. Но с другой стороны, мог ли я с группой единомышленников отрывать вас от вечерней трапезы и заслуженного отдыха, чтобы посоветоваться по пустяковому вопросу?

‒ Утро вечера мудренее, ‒ раздался голос из толпы.

Оратор ободряюще улыбнулся, приняв реплику за жест доброй воли. Краем глаза он заметил, как Эльза одобрительно кивнула, и продолжил:

‒ Вот видите, я не одинок в своём мнении. Думаю, что каждый стоящий сегодня на площади должен решить для себя: с кем он? По какую сторону баррикады придётся вести переговоры. На чью мельницу будет пролита живительная влага единства…

‒ Кто не с нами, тот против нас! ‒ выкрикнул владелец ночного клуба, примкнувший к группе городского бомонда.

Новый бургомистр живо подхватил благодатную тему и клятвенно заверил:

‒ Обещаю вашему заведению бесплатный траффик, господин Моветтон! Ваши посетители получат свободный доступ к трансляциям из театра варьете.

Охочая до дармовых зрелищ половина толпы шумно возликовала.

‒ А куда бедному крестьянину податься? ‒ послышался возглас усталого фермера, приехавшего на ярмарку, сбыть свежую телятину.

‒ А об этом вам расскажет наш министр по связям с общественностью, ‒ выкрутился чиновник, уступая место оторопевшему коллеге, прячущемуся за его спиной.

Импресарио театра Ракаль явил народу лучезарную улыбку и, отчаянно жестикулируя, начал рекламную кампанию, словно пытался сбыть билеты на воскресшего Моцарта:

‒ Соотечественники! Свершилось то, чего мы были лишены веками. Каждый из нас с этого момента обретёт истинную свободу выбора. Больше не нужно будет унижаться, и просить милостей от природы. Врата грандиозных возможностей откроются для всякого, будь он мастеровой или крестьянин. Никто не будет обделён благами цивилизации, которые сулят новые времена...

Разгорячённый пламенной речью министр, утратив всякую связь с обществом и окончательно запутавшись, неожиданно для себя самого взметнул сжатый кулак над головой и провозгласил:

‒ Но пасаран!

Народные массы ничего не поняли, но проникшись эпичностью момента, дружно вскинули руки в ответном жесте. Я стоял в сторонке от людского скопления и с растущей тревогой наблюдал, как на моих глазах гибнет Авалон. Взглянув на Эльзу, увидел, как она поощрительно хлопает по плечу оратора, сорвавшего оглушительный успех, и окидывает хозяйским глазом бурлящую площадь.

Внезапно она встретилась взглядом со мной. Про себя я отметил, что уже где-то видел такие же пустые глаза. И тотчас вспомнил ‒ у Алекса! Так же холодно и отстранённо смотрел он в тот злополучный вечер. Опознав меня в толпе, Эльза отвела взгляд и отдала какое-то распоряжение двоим громилам, стоявшим рядом. Они бросились в гущу людей, и я живо сообразил, что эти накачанные ребята направляются ко мне. Озираясь в поисках путей к отступлению, я обнаружил рядом чью-то припаркованную машину и, не раздумывая, дёрнул дверную ручку. Не заперто! Мне в который раз несказанно везло. Запрыгнув в кресло водителя, я завёл мотор и рванул с места, ускользнув из-под самого носа преследователей.

***
Угнанная железная лошадка резво мчалась по безлюдным улицам, поскольку почти все горожане стеклись в центр, к ратуше. Настал идеальный час для квартирных воришек и беглецов, вроде меня. Меньше свидетелей. Вырвавшись за городскую черту, я свернул на дорогу, ведущую к морю. Грешная земля уже перестала носить меня, и только водной стихии ещё мог я доверить своё бренное тело. Вернее, пропащую душу с крохотной надеждой, которая, как правило, умирает последней.

«Так пусть, ‒ подумалось мне, ‒ она утонет, чем будет измордована наёмными молодчиками».

Они, судя по всему, тоже были не прочь подышать морским воздухом. Глядя в зеркало заднего вида, я заметил, что в автопробеге участвует ещё одна машина, в которой сидят люди, явно не с рыболовными орудиями в арсенале.

***
… последний акт,
Конец всей этой странной, сложной пьесы ‒
Второе детство, полузабытье:
Без глаз, без чувств, без вкуса, без всего.

Когда раздался первый ружейный выстрел, я понял, что островитяне уже наловчились делать порох и отливать крупную дробь, которая подняла пыльные фонтанчики чуть впереди по курсу. Вторая попытка увенчалась успехом. Заднее стекло покрылось трещинами. Из этого следовало лишь одно: они уже натренировались в стрельбе. Прогресс вливался в обитателей некогда мирного острова, как в иссохшую от времени винную бочку, впитывая пьянящее зелье и наполняясь градусом безудержного безумства.

Мы мчались в отчаянной гонке по краю обрыва. Внизу перекатывались отливающие зеленью морские волны, солнце слепило глаза, дорожная пыль мешала преследователям удачно прицеливаться. Я выжимал из машины предельную мощность, но оторваться от преследования шансов не было никаких. Я попал в смертельный капкан. Третий выстрел достиг цели. Лопнула задняя шина и угнанный автомобиль повело в сторону отвесной скалы. Я попытался вырулить, но было поздно. Машина оторвалась от земли и на миг зависла над морем…

Говорят, что в минуту роковой опасности, перед глазами обреченного на смерть мелькают картинки прошедшей жизни. Я же увидел на лобовом стекле брызги от удара о морскую гладь. Авто стремительно погружалось в пучину. Я даже не пытался открыть дверцы. Только обречённо наблюдал, как уровень моря на стекле приближается к роковой границе. Всё кончено.

Машина начала тонуть, наполняясь солёной водой, но внезапно кувыркнулась и на мгновение вынырнула из глубины. Сквозь дверное стекло я разглядел Эльзу, стоящую над обрывом. Даже издали было заметно, как она гадливо улыбается. Последнее, что я увидел ‒ это браслет, сверкнувший на её руке, посылающей воздушный поцелуй смерти…

***
Два голоса среди молчания… Строчка из этой некогда популярной песенки, витающая в сознании, вырвала меня из потустороннего мира. Сначала я решил, что это апостол Пётр пререкается с Господом по мою душу. Но вскоре сквозь невнятное бормотание явственно пробились женские нотки. Не открывая глаз, я вслушался в разговор.

‒ …Он ещё жив! ‒ обрадованно вскрикнул некий мужчина.

‒ Слава Богу! ‒ ответил женский голосок, ‒ Мы всё-таки его спасли. Бедный Генри, ещё немного, и он бы отправился кормить рыб.

‒ Говорят, в здешних водах можно поймать приличную кефаль.

‒ О, боже! Опять этот ваш боцманский юмор! Сделайте уже что-нибудь.

‒ Свистать всех наверх! Прикажете употребить дефибриллятор?

‒ Опять шутите? Он же дышит. Есть более гуманные методы.

‒ Например, надавать пощёчин, чтобы очнулся?

‒ Грубиян!.. Постойте, я, кажется, придумала!

Послышались лёгкие шаги и подошедшая совсем близко женщина начала говорить проникновенно прямо мне на ухо:

‒ Нежный друг с голубым туманом,
Убаюкан качелью снов.
Сиротливо приникший к ранам
Легкоперстный запах цветов…

Я вздрогнул от неожиданности, узнав голос Марты, и открыл глаза. Увидев себя лежащим в отсеке подводной лодки, сразу сообразил, что к чему. Моё спасение пришло в лице той, о ком забыл и думать.

‒ Куда мы плывём? ‒ с трудом проговорил я.

‒ Моряки не плавают, а ходят! ‒ весело возразил незнакомец.

Марта пригрозила ему маленьким кулачком и взяла меня за руку.

‒ Не слушай его! Мы плывём на другой остров.

‒ Надеюсь, он необитаемый? ‒ в моём вопросе мелькнули надежда и мольба.

‒ Разумеется! На нём будем только ты и я…