Ираида

– Отпусти ты меня! Отпусти-и-и…

На забор, покосившийся и давно не крашенный, навалился пьяный вусмерть детина, в котором Павел с трудом узнал механизатора местного агропрома Глушко.

Именно он развел бурную деятельность, поставив на уши все отделение полиции райцентра. С его легкой руки Грачевская прокуратура дело о простом бытовом несчастном случае отправила на доследование, взбаламутив спокойное болото казенных будней.

Прежний участковый резко засобирался в отпуск, а новичка, капитана Павла Хренова, отправили в село Подлесное, разбираться на местах.

Николай Глушко утверждал, что друг его и, чего греха таить, собутыльник Никита Басин погиб в результате умышленных действий некой Ираиды Золотаревой. Глушко божился, что быть и ему вскорости на том свете, если известные уполномоченные органы дело на контроль не возьмут.

А правда была в том, что несчастный Басин утоп в коровьем пруду самостоятельно, и если кого в том и винить, то только их с Глушко пагубное пристрастие. Хренов это знал. Прокурор это знал. Все знали.

Да только неугомонный Глушко грозился в случае бездействия полиции в газету обратиться, а не то и на телевидение. Оно им надо?

И вообще, население обращается – органы реагируют. Так уж оно испокон веков заведено, и не ему, Хренову, устоявшийся порядок ломать. Только больно уж прокурору уголовное дело заводить не хотелось. Павлу строго-настрого наказали сызнова все факты проверить, с населением разъяснительную работу провести, на всех особо инициативных оказать авторитетное психологическое влияние. Потому что нечего!

Павел бы и не прочь, да только инициативное население, как выяснилось только что, лыка не вяжет. Как в таких условиях работать?

– Отпусти-и-ы-ы… Падла ты, – Глушко между тем перешел на завывания.

К кому его хмельные рулады обращались, Павлу было неведомо. Домишко с пустыми темными провалами окон казался нежилым. Забор жалобно заскрипел, и Павел решил, что этот нетрезвый акт вандализма пора прекращать.

– Два шага назад! Смирно! Руки по швам! – по-военному гаркнул он. Ну, чтоб сразу проняло.

Глушко отшатнулся, дико вращая глазами. Строго говоря, вертикальное положение принять ему не удалось, но руки послушно вытянулись по швам.

– Капитан Хренов. Пройдемте.

– Т-т-ы-ы-ы… – пьяную муть во взгляде Глушко прорезал луч узнавания. – Забери ты ее, арестуй, увези, Христа ради! Не могу я уже, не могу-у-у…

Глушко со всей оголтелой дури ухватил Хренова за грудки, не то умоляя о спасении, не то угрожая расправой.

Павел выразительно опустил взгляд. Даже до одурманенного зеленым змием Николая дошло, что трепать при первой же встрече представителя полиции – плохая идея. Он смиренно поднял руки, опасно при этом пошатнувшись.

– Вам бы проспаться для начала, – вздохнул Хренов.

У дома с резным голубым крылечком Павла с едва плетущимся Николаем встретила красивая, статная женщина – жена Глушко, Лида.

Войдя в дом, тот завалился на диван с пушистым пледом и мгновенно захрапел. А Лида, как водится, тут же накрыла на стол: заварила пахучий чай, достала домашний жидкий мед.

«И чего им всем не живется?» – подумал Хренов, исподволь оглядывая Лидию. Всем она была хороша: миловидная, в меру строгая, фигуристая. Непростую ее жизнь выдавали лишь натруженные руки и затаенная во взгляде печаль.

– Он, вообще-то, не пьет, – сообщила Лида.

Хренов недоверчиво хмыкнул.

Лидия вскинула на него горящий взгляд.

– Это все она, проклятая! Никитку угробила, теперь за моего принялась. А мужик-то… Золотой был мужик! – она всхлипнула и тяжело уронила голову на ладони.

– Водка, что ли?

– Какая водка! – сквозь слезы вскинулась Лида. – Ираида эта! Чтоб ей пусто было…

– Так, а она тут при чем? – изумился Хренов. – Пьянствует Коля ваш, а виновата гражданка Золотарева? Так у вас получается?

Лида в последний раз всхлипнула – непривычны женщины деревенские долго плакать – и в упор взглянула на Хренова:

– Вы, Павел Романович, у нас человек новый, ничего-то вы про нас не знаете. А я вам так скажу: мужики у нас не хуже других. Жили мы себе и горя не знали, пока эта… Золотарева не нарисовалась. Мужики наши как сдурели. Все несчастья от нее, с ней и разговоры ведите.

– Это я обязательно. А где найти эту Золотареву, не подскажете?

– Так в доме же Кузьминичны-покойницы. Как от нас пойдете, сразу направо до конца улицы. Там налево завернете и до упора. Не пропустите, – невесело усмехнулась Лида. – Там что ни день, мужики под забором безобразят.

Перед глазами Павла встал покосившийся забор и бледный заброшенный домишко.

– Так нежилой же он!

– Там она, – упрямо поджав губы, проговорила Лида.

***

– Петя, пробей-ка мне по базе некую Ираиду Золотареву. Отчества не знаю. Угу. Да что у нас, Ираид, что ли, навалом?! Молодая… Наверное. Угу. Не мне тебя учить. Давай.

Хренов нажал отбой и задумался. Признаться, ему и самому уже до чесотки любопытно стало взглянуть, что там за Ираида такая: взялась не пойми откуда и всех мужиков разом с ума свела. А всех ли? Надо бы провести учет… пострадавших.

Могло, конечно, статься – и Хренов склонялся именно к этому – бабьи пересуды свое дело сделали: глянут на нее два-три мужика, а на другой день скажут, что с половиной деревни гуляет. А несчастная эта Ираида теперь и на улицу боится выйти. А мужики – что мужики? Как сто лет назад пили, так и сейчас пьют. Спьяну-то чего только не вытворишь.

Нужный дом он нашел быстро. В заросшем дворике на провисшие веревки белье развешивала она. Хренов и сам толком не знал, чего он ожидал, да только на секс-бомбу Ираида Золотарева походила меньше всего. Высокая, угловатая, как подросток. Волосы c какой-то дикой завивкой – даже Павел, далекий от модных ухищрений, понимал, что так уже лет двадцать не носят.

Под коротким цветастым халатиком топорщилась внушительная, увесистая грудь. Это могло бы быть соблазнительно, да только очень уж не вязался роскошный бюст с полудетским неразвитым телом.

А глаза… На неумело размалеванном лице неподдельным ужасом светились широко распахнутые голубые глаза.

– Доброго дня! Ираида? Капитан Хре…

Ираида бесшумно вскрикнула и поспешно скрылась в доме. Эмалированный таз с влажным бельем так и остался стоять в бурьяне. С веревки тоскливо свисали бесформенные штаны.

В кармане Павла завибрировал телефон.

– Хренов. Слушаю. То есть как? Точно? Да все, все, не учу.

Он медленно убрал телефон в карман.

«Вот и хрен тебе, Хренов», – проговорил он сам себе.

Никакой Ираиды Золотаревой в базе граждан и реестре контролируемых лиц Российской Федерации не существовало.

***

Павел порылся в интернете, одна Ираида Золотарева нашлась среди блогеров: многословная бабища с надутыми губами – ничего общего со странноватой деревенской девицей. Еще одна Ираида – престарелая репетитор по математике – тоже мимо.

Ясное дело, девица жила в доме покойной Кузьминичны под подставным именем. На каких основаниях – это еще предстояло выяснить. Дом после смерти старушки опустел, а родные, способные предъявить на него права, так и не объявились.

Бог с ним, с домом. Хренова больше заботило появление на вверенном ему участке неустановленного лица и последующая потеря адекватности проживающих тут же граждан мужского пола. Только точки наркотрафика ему еще не хватало!

Пороть горячку Хренов не любил. Брать штурмом жилище и без того перепуганной условной Золотаревой пока рано. Необходимо было разжиться информацией, а уж потом приниматься за решительные меры.

И если стандартный мужчина устремляется в питейные места в моменты личной слабости или, наоборот, триумфа, то Хренов направился туда исключительно с рациональной целью добычи информации.

Ноги сами привели его в сельский магазин. К нему, как и полагалось, то и дело подтягивались деятельные говорливые хозяйки, загорелые дочерна ребятишки и смиренно шествующие мужики с пустыми авоськами в крепких мозолистых руках.

У входа на дощатой скамейке грелся на солнышке благообразный старичок в сером потертом пиджаке. Каждый проходящий в обязательном порядке с ним здоровался. Поздоровался и Хренов.

Отдернув ажурную занавеску, какие использовали в поселке заместо москитных сеток, Хренов очутился в блаженной прохладе небольшого торгового зала.

За витриной обозначилась сельская рубенсовская красавица: пышнотелая, нарядная, волоокая – услада для всякого взалкавшего. Лучший источник информации в любом сельском населенном пункте.

Тут главное – не спугнуть.

– Здравствуйте! Мне бы, красавица, чего-нибудь похолоднее. Жара – страсть какая! – Хренов небрежно оперся о витрину. Рост, комплекция, да еще и полицейская форма обычно производили на дам приятное впечатление. Хренов этим успешно пользовался, но аккуратно и исключительно для пользы дела.

Продавщица с видимым удовольствием подхватила игру.

– Для вас в лучшем виде, – выдохнула она, грациозно нагнулась и вытащила из-за прилавка запотевшую бутылку «Жигулевского».

– Ох, что ж вы со мной делаете, – утробно промурлыкал Хренов. – Нельзя мне при исполнении. У вас тархун есть?

Продавщица кокетливо стрельнула глазками, понятливо убрала «Жигулевское» и с не меньшим эффектом извлекла склянку с ядовито-зеленой газировкой.

Пока Хренов пил, прелестница проникновенно заглядывала ему в глаза. Кажется, не моргнула даже ни разу. Как это у них получается?

– Зин, «Просторы» есть? – буркнул ввалившийся в магазин мужчина с копной спутанных белесых волос. От него заметно несло перегаром.

– Глаза-то разуй! Мы с капитаном еще не закончили! – огрызнулась продавщица.

– Ничего, я осмотрюсь пока, – Хренов вежливо отошел и принялся изучать витрину с незамысловатым ассортиментом. – К ужину что-нибудь подыщу.

– Ходун, ты ж еще с прошлого раза не просох! Иди, а? Ну вот правда.

– Слышь, Самохина! Ты меня еще повоспитывай! Там Людка мозги клюет, тут – ты. Да я, может, из-за вас, баб, такой стал! Да вы мне всю жизнь молодую сгубили! – с налитыми кровью глазами белобрысый пошел на продавщицу. Он вскинул руки, Зина взвизгнула, но перед ней стеной вырос Павел.

Ходун взглянул на Хренова и как-то скис.

– Так значит, да? Так? С этим вот спуталась, а старых друзей побоку?

– Да на! Подавись! – Зина швырнула белобрысому водку и отвернулась. Плечи ее дрожали.

– Зин, а, Зин… – залепетал Ходун, поймав вожделенную бутылку. – Золотой ты человек, Зин. Да я ж век помнить буду!

Да я тебе, что хошь… Зин, ручки твои целовать…

– Уйди, – процедила Зина. – Уйди, Ходун. И дорогу сюда забудь.

– Ага. Понял, Зин. В последний раз, Зин. Вот те крест! – Ходун, расшаркиваясь, вышел из магазина.

Зина устало опустилась на стул. Потом встрепенулась, торопливо поправила макияж перед маленьким зеркальцем и горестно проговорила:

– Так и живем, капитан. Так и живем.

– А хотите, я его в каталажку? На пару суток, чтоб неповадно было.

– А, – Зина отмахнулась, – тут, если всех в каталажку, так целый класс сажать сразу. Каталажек не напасешься.

– А почему это «целый класс»?

– Да уж вот не знаю почему, капитан.

– Павел.

– Зинаида. Вот я и говорю, Паш. Все люди как люди, а наши все, девятый «А» бывший, как озверевшие.

– Отчего так?

– Да уж известно отчего! – неожиданно зло проговорила Зина. – Шаболда эта как притащилась, так сбила всех с панталыку.

– Ираида, что ли? Из Кузьминичны-покойницы дома?

– Ираида, как же, не Ираида! Что ж, и вам, что ль, уже приглянулась?

– Не, – Хренов обезоруживающе улыбнулся, – мне другие нравятся.

Зина потупилась, игриво поведя плечиком.

После минутных гляделок она порывисто вздохнула, волнующе всколыхнулась пышная грудь.

– И ведь главное, обидно-то как! Мужики все хорошие, работящие, непьющие. Ну, там по праздникам, понятно… А теперь взглянуть тошно. А Никитка вообще… – Зина всхлипнула. – А Валентину Петровичу-то каково! Вот ведь стыдоба где…

– А кто это?

– Учитель наш. Классрук! Ну, знаете, хорошее, доброе, вечное! Или как-то так. Оно вон где, хорошее-то…

Мозги у Хренова заработали с удвоенной силой. Если помутнение рассудка коснулось только выпускников конкретного класса, о наркотрафике говорить не приходится. Это хорошо. О чем тогда говорить – непонятно. Это уже плохо. Раз жертв (жертв ли? это как посмотреть) связывала только причастность к одному учебному коллективу, то корни происходящего следовало искать в далеком школьном прошлом. Какая-то личная история, старые счеты, месть, в конце концов. Может статься, что и Ираида эта несчастная тут ни при чем.

– Зиночка, а как бы мне вашего классного руководителя разыскать?

– Валентина Петровича-то? Так вон же он, на лавочке гуляет, у входа!

– Ну, я тогда к нему.

– А ужин?

– Как-нибудь обязательно.

Хренов вышел на залитую солнцем улицу. Старичок все так же чинно восседал на лавочке. Взглядом он предложил и Павлу присесть рядом.

– Валентин Петрович Склодовский, учитель физики. На пенсии.

– Павел Романович Хренов. Капитан полиции, участковый, – Хренов аккуратно пожал протянутую руку.

– Вы ведь уже поняли, Павел Романович, что странный психический недуг в виде болезненной тяги к одной таинственной женщине поразил ограниченное количество мужчин, – сразу перешел к делу Склодовский. Он не спрашивал, а утверждал.

– Девятый «А». Ваш, – Павлу прямота старого учителя нравилась.

– Именно. Я, как классный руководитель, не мог не отметить, что все, с позволения сказать, пострадавшие – ученики моего последнего выпуска. Без единого исключения. Меня это насторожило, я дал себе слово разобраться в этом во что бы то ни стало.

– Обнаружили что-нибудь?

– Как вам сказать. Ничего такого, что можно было бы приложить к отчету, но… Впрочем, об этом рано. Пойдемте, Павел Романович, хочу вам кое-что показать. Не откажетесь проводить старика?

Павел с готовностью поднялся.

– К слову, я рад, что вы здесь. Николай, при всем своем непотребном поведении, правильно сделал, что настоял на доследовании. Нам тут уполномоченное лицо со свежим взглядом совершенно необходимо.

– Уж не вы ли его надоумили?

Валентин Петрович не ответил, только морщины у глаз обозначились глубже.

***

Дом у Валентина Петровича был небольшой, но аккуратный. Вещи, каковых было совсем немного, педантично разложены по своим местам. Безупречный порядок убранства нарушал только небольшой слой пыли на шкафчиках и полках. Хренова пыль не смущала. Он и сам-то, здоровый лось, у себя не так чтоб с уборкой усердствовал, а уж с престарелого учителя какой спрос?

Павел с удовольствием принял предложение отужинать и, умяв приличный кусок мясного пирога, с удобством устроился в стареньком кресле с фотоальбомом в руках.

В соседнем расположился Валентин Петрович.

– Я полагаю, вам небезынтересно будет узнать, кто еще вошел в круг пострадавших.

Хренов вгляделся в лица выпускников девятого «А» двадцатилетней давности. Зинаиду и Лидию с высокими буклями узнал сразу – не так уж они и изменились. Даже красивее стали.

Глушко с Ходуном тоже узнаваемы. А вот…

– Никита Басин. Молодой такой, да… Вы бы его не узнали при встрече. Хотя какая уж теперь… Царствие ему небесное.

– Халиуллин Марат, Гена Красин, Федя Попов… – Валентин Петрович перечислял бывших учеников, давая краткую справку о каждом. Выходило, что половина класса после школы разъехалась кто куда. А те, что остались, за последние месяцы стремительно теряли остатки разума.

– На фото весь класс? – Павел насчитал всего двенадцать человек.

– Все до единого. В сельских школах, таких, как наша, классы маленькие. После этого выпуска школу и вовсе закрыли – недобор.

– И вы ушли?

– Да зачем же? Трудился по профессии в Ягодном, но классного руководства больше не довелось получить.

Хренов еще раз оглядел фотографию.

– Девочек всего четыре.

– Действительно. Девочки у нас были в дефиците, и, конечно, они купались во внимании парней. Все, кроме…

Хренов зацепился взглядом за худую девчушку с затравленным взглядом.

– Кроме Ирочки Козловой. Да.

Валентин Петрович погрузился в раздумья.

– Семья неблагополучная?

– Да, пожалуй. Матери она была не нужна, отец неизвестен. Бабушка только ее и принимала, Кузьминична-покойница.

У Хренова в груди екнуло. Опять эта Кузьминична.

– А вы не думаете… ну, что Ираида – это Ирина? Повзрослевшая, вернувшаяся в родной дом? Люди меняются.

Валентин Петрович беспокойно снял очки и на мгновение зажмурился.

– Буду с вами честен. Ираида совсем не похожа на Ирину. И вместе с тем неуловимо ее напоминает. И я бы первый признал в ней свою бывшую ученицу, если бы уже двадцать лет не считал ее мертвой.

Хренов уставился на Валентина Петровича.

– То есть как?

– Не думайте, Павел Романович, обо мне плохо после всего, что я вам сейчас скажу. Ира была изгоем. Сейчас я отчетливо вижу, что она подвергалась…

– Травле? – Павел ощутил горечь во рту.

– Да. И я малодушно считал, что воспитательные беседы, совместный труд – все это поможет Ирине стать полноправной частью детского коллектива. Вместо того чтобы обратиться в специальные инстанции, да, в конце концов, пригласить инспектора по делам несовершеннолетних, я продолжал свои увещевания, усугубляя проблемы Ирины все больше. Понимаете, они не выходили за рамки, и в общем и целом были хорошими ребятами, но жизнь Ирины становилась все хуже день ото дня. И если другого ребенка, любимого, принятого дома, эти издевки бы не сломали, то Ирина, одинокая и всеми заброшенная, всего этого не вынесла. Она отчаянно нуждалась в защите. И еще больше – в любви. До сих пор ругаю себя за то, что не понял этого тогда, двадцать лет назад.

– Что случилось двадцать лет назад? – тихо спросил похолодевший Павел.

– Верите ли. Не знаю. Не знаю! – горько рассмеялся Валентин Петрович. – После выпускного Ирочка исчезла. Молодежь, как водится, гуляла всю ночь до утра, а наутро Зинаида, Лидия и Оля нехотя сообщили, что Ирина, расстроенная неизвестно чем, убежала в лес. Что-то у них случилось, но вся компания будто воды в рот набрала. Искали ее… Но после того, как в пролеске нашли обрывки платья и следы крови, поиски прекратили. Посчитали, что девушку задрал и унес заблудший медведь – у нас-то их шибко не встретишь.

– И тела так и не нашли?

– Я вам так скажу: не слишком-то и искали. Особенно после смерти Кузьминичны. Дело замяли, а об Ирине предпочли забыть.

Хренов глубоко задумался.

– Зинаиду и Лидию видел. А эта Оля что?

– Оля? Оля уехала. В Оренбург. Говорят, удачно вышла замуж за местного депутата и живет счастливо.

– И что же, им ничего не сделалось?

– Ну, пожурили их. А что тут еще поделаешь? Нет тела – нет дела. Так, кажется, говорят в ваших особых кругах.

– Но вы-то знаете, что она не сама темной ночью в лес отправилась?

– Павел Романович, я не имею привычки голословно обвинять окружающих в чем бы то ни было. У меня, как у учителя, за всех учеников душа болит. Тем более что многие из них мне немало добра сделали. Та же Зина, к примеру, уже несколько лет обеспечивает меня прекрасными обедами и ужинами за совершенно символическую плату, на которой я сам к тому же настоял. Да только обидно очень. Понимаете? Обидно! Одним все, а другим…

– Деда Валя! Деда Валя! Участковый у тебя?

В окошко гостиной забарабанил смуглый детский кулачок.

Валентин Петрович поспешно отворил окно.

– Саша! Случилось что?

– Там у дома Кузьминичны дерутся!

– С дедушкой останься! – Хренов выскочил на крыльцо и пустился к злополучному дому.

***

Ходун нещадно елозил по земле худого чернявого мужика.

– Не отдам! Моя баба! Моя! – орал он надорванным фальцетом.

Чернявый в долгу не остался и со всей дури лягнул обезумевшего Ходуна. Доли секунды, пока тот приходил в себя, чернявому хватило, чтобы перейти в наступление. Отчаянный прыжок – и он исхитрился обхватить Ходуна за колени. Вместе они покатились по жухлой траве, не то в удушающем захвате, не то в неприглядной животной грызне.

На покосившийся забор навалился невыразимо пьяный Глушко.

– Падла такая! Отпусти! Слышь! Отпусти, гнида! – по черному, заросшему лицу он размазывал обильные пьяные слезы, а рыдания и бессвязное бульканье перемежал с мольбами и проклятиями.

– Всю… душу… вытравила! Тварь… – выдохнул четвертый, бессильно сползая по забору спиной.

Верещали и причитали женщины, залитая слезами Лидия безуспешно висла на плече мужа, ласково, как маленького или полоумного, уговаривая пойти домой.

Кто-то силился разнять сцепившихся. Только Ираида, бледная, напуганная, онемев, застыла посреди двора с неизменным эмалированным тазом в руках.

– Прекратить! – рявкнул Хренов.

Женщины причитать перестали, но драка продолжилась как ни в чем не бывало.

– Прекратить – я сказал! – заорал Хренов и ринулся разнимать дерущихся.

– Да пошел ты! – Ходун с оборота залепил Хренову в челюсть. Что-то хрустнуло, но Павел снова вцепился в шкирку Ходуна, а чернявый поддал по коленной чашечке. Ногу прострелило. Павел осел, и оголтелая, бешеная свалка мигом втянула его в свои жернова.

Все смешалось диким, рваным калейдоскопом. Перекошенное лицо Ходуна, убийственная решимость в глазах чернявого, чьи-то руки, визги, стоны… Боли Павел не чувствовал, но левый глаз уже раскрывался с трудом, а во рту разлилась горячая соль.

Ходун с чернявым навалились вдвоем. Павел силился сделать вдох и не мог. Остатки сил он вложил в отчаянное движение. Вот и кобура.

Раздался оглушительный выстрел, и время, казалось, замерло.

Чернявый с Ходуном как ошпаренные откатились от Хренова. На лицах, мгновение назад обезображенных безумием, проявился ужас от осознания содеянного.

Павел, тяжело дыша, поднялся. Навалилась боль. Саднило лицо, глаз окончательно заплыл, ребра ныли так, что полностью выпрямиться не получалось.

– Командир, мы это… Бес попутал… – оправдывался Ходун, а чернявый кивал, как китайский болванчик.

– Пшли! Все! – сплюнув кровь, прохрипел Павел.

Сельский люд замер как замороженный.

Хренов вскинул пистолет, и прогремел второй выстрел.

– Кому говорят! Разойтись!

Теперь уже все заторопились по домам.

– А ты… С тобой отдельный разговор, – Павел решительно двинулся в сторону Ираиды, сорвал хлипкую задвижку с древней калитки и ворвался во двор.

Ираида выронила таз. Попятилась, не сводя распахнутых глаз с Павла. Ее била крупная дрожь.

– Не уходи! Я просто хочу… Эй! – Ираида ринулась к дому, а Павел поймал ее за руку. Думал, что поймал. Его пальцы прошли сквозь ее ладонь, как сквозь холодный кисель.

Дверь за Ираидой захлопнулась, а Павел так и стоял с протянутой рукой, неверяще глядя ей вслед.

– Пашенька, Паш… – кто-то с придыханием звал его. Мягкие, теплые руки обхватили ладонь.

Павел заторможенно обернулся: это была Зинаида. Она куда-то настойчиво его звала, и Хренов позволил ей себя увести.

***

Павел сидел на табурете посреди магазина, понуро уставившись в пол. Зина повесила табличку «Закрыто» и теперь суетилась вокруг него с ватными тампонами и бутыльком шипучего хлоргексидина.

– Сейчас, сейчас, мой хороший, – нараспев повторяла она, попеременно дуя на обработанные ссадины и раны и призывно приближая мягкие полукружия грудей к его лицу.

– Шаболда эта гадская, – приговаривала она. – Все из-за нее! Сейчас, сейчас…

Павел поднял на Зину пронзительный взгляд.

– Ведьма она! Пришла не пойми откуда, за ворота не ходит. Не ходит, Паш! Даже в магазин! Знай себе все белье стирает… А откуда оно, белье это? Что она там настирывает? Портки какие-то… Да она их не носит вовсе! Такого имени-то, поди, уж нету – Ираида!

Павел не ответил.

– А я испугалась, Паш! За тебя испугалась, – жарко прошептала Зина и прильнула к нему мягким горячим телом.

Павел отстранился.

Зина, увлеченная своими чувствами, принялась расстегивать пуговицы на платье.

– Паша…

– Что произошло в ночь после выпускного двадцать лет назад?

– Че… чего?

– Что произошло в ту ночь двадцать лет назад?

– А при чем тут?.. – Зина изменилась в лице. Павел не повышал голоса, но взгляд его был страшен.

Она запахнула платье на груди и отпрянула к витрине.

– Что вы сделали с Ириной Козловой?

Зина вжалась спиной в витрину, судорожно глотая воздух.

– Отвечай!

– Ничего мы с ней не делали! – взвизгнула Зина. – Она сама! Сама!

– Не лги мне, Зина, – спокойно проговорил Павел, но та еле слышно заскулила от страха.

– Она влю… влюбилась. В Никиту Басина. Ну, он подыграть решил, свиданку ей назначил. Она, дурочка, и поверила.

– Дальше.

– Потискал он ее немного, ну, с кем не бывает! Ну и мы… – Зина уже ревела, красивый макияж растекся по пухлому лицу черными полосами.

– Что вы сделали? – Павел вплотную подошел к рыдающей Зине.

– Паш, мы не хотели! Правда! Это все Олина идея была!

– Что вы сделали?

– Мы вышли… С фонарями и фотиками, когда Никитка с Иркой… Мы же не думали, что она в лес побежит!

– Где пленки и фотографии?

– Сожгли. На следующий день! Мы не хотели…

– Зина! Зинок! – в дверь затарабанил Ходун.

Зина бросилась открывать так, будто это был единственный путь к спасению.

Ходун за долю секунды оценил обстановку.

– Что он с тобой сделал?!

Ходун уже обнимал Зину, а она всласть рыдала у него на груди.

– Уроды, – обронил Павел и вышел вон. На руке до сих пор чувствовался влажный холод.

***

– Что она такое? – на пороге дома Валентина Петровича стоял Павел. Тусклый свет коридорной лампы освещал его бледное, с кровавыми подтеками лицо.

– Господи Боже, Павел Романович! Проходите скорее. Что же это?..

– Вы знали. Вы знали, что она не человек, так ведь?

– Догадывался, если говорить откровенно.

– Но почему вы сразу мне не сказали?!

– А вы бы поверили?

– Я… – тут Павел осекся. Он бы, скорее, поверил в тяжелое душевное нездоровье старого учителя, услышь что-то подобное раньше.

– То-то же. Вы правы, это я подбросил Николаю Глушко идею настоять на доследовании. Уверен, он об этом даже не вспомнит. Понимаете, мне нужен был союзник. Некто, облеченный властью. Кто-то достаточно молодой и сильный, чтобы предотвратить надвигающееся смертоубийство. Да, да. Я уверен: еще немного, и пролилась бы кровь. Боже… Уже пролилась. А я, старая немощь, ничего не смог с этим сделать. На наше счастье, в Подлесном появились вы.

Павел поднес руку к глазам.

– Я дотронулся до нее. И моя рука…

Валентин Петрович поправил очки и внимательно осмотрел кисть Павла.

– Вы позволите? – он подвел Хренова к столу и с помощью ложки соскоблил с его ладони в небольшой контейнер тонкий, похожий на застывший желатин слой неизвестной субстанции.

– Теперь советую как следует вымыть руки.

– Что это такое? – почти с благоговением спросил Павел.

– Я не специалист по явлениям, в которые до недавнего времени не верил… Могу лишь предположить, что перед нами фрагмент эктоплазмы – материализованной психической энергии.

– Но как? Почему?

– Нам с вами, Павел Романович, остается только гадать о природе этого вещества. В начале прошлого века всевозможные мистификации эктоплазмы с эффектными появлениями фантомов и призраков из тел медиумов были весьма популярны, особенно на Западе. В конце концов мало-мальски качественные исследования позволили выяснить, что таинственная эктоплазма на деле всего лишь причудливо сложенная марля с яйцом.

Выходит, не все сводится к марле, и редкие личности с паранормальными способностями действительно способны источать материализованную психическую энергию. Эктоплазма, если верить теоретикам спиритуализма, способна принимать разные физические состояния – вот почему Ираида, будучи фантомом, способна существовать во плоти, как обычная земная женщина, или проходить сквозь препятствия, как в случае с вашей рукой.

– Но ведь это значит… Это значит, что Ирина жива! Кто еще способен породить такого фантома, да еще в таком месте?

Валентин Петрович тяжело вздохнул.

– Я хотел бы верить. Хотел. Но возможно ли прожить в старом деревенском доме двадцать лет, не дав никому о себе знать?

– Я уже ни в чем не уверен, если честно.

– Я тоже, Павел Романович. Я тоже.

Каждый ушел в свои мысли. Хренов погрузился в состояние странного, отупляющего созерцания. Расфокусированным взглядом он охватывал всю комнату, и в то же время не видел ничего конкретного. Как на картинке из разрозненных текстурных фрагментов – если очень долго смотреть на нее, увидишь объемную лошадь или дельфина. Так говорят, у самого Павла никогда не получалось.

Из оцепенения его вывел возглас Валентина Петровича:

– Господи Боже мой!

Павел в долю секунды оказался рядом с учителем.

Против всех законов физики прозрачная слизь ползла по стенке контейнера вправо, вместо того чтобы покоиться на донышке.

– Оно стремится вовне! – почему-то шепотом проговорил Валентин Петрович. Будто они могли кого-то потревожить.

У Павла волосы на загривке дыбом встали, по спине пробежал скользкий холодок.

У этой… у этого… была воля?

– Вы думаете…

– Я думаю, эктоплазма стремится к своему источнику. И если мы с вами проследуем за ней, то вполне вероятно…

– Вы это серьезно?

– А вы – нет? Всем будет лучше, если мы разыщем Ирину. Мы обязаны сделать это. Ради нее самой.

***

Павел брел по ухабистой деревенской дороге, которая есть направление. Оренбургская звездная ночь застилала глаза непроглядным черным бархатом. Павлу и не нужен был свет – ноги сами несли его к дому Кузьминичны. Бестелесной тенью, неузнанным фантомом он проскальзывал мимо припозднившихся парочек, обходил по широкой дуге стайки хохочущей молодежи. Он будто не принадлежал этому миру, напоенному ночной прохладой и ароматом медоносных цветов.

Контейнер с эктоплазмой в кармане холодил грудь. Или это стыло от мучительной тоски его сердце?

Дом Кузьминичны. Скрип калитки. Черный провал двери. И звенящая, плотная тишина.

Павел поставил контейнер на пыльный дощатый пол и аккуратно снял крышку. Сам опустился на пол тут же и обратился в зрение.

Хренову начало казаться, что ничего не происходит и никогда не произойдет. Что он просидит над контейнером с прозрачным желе всю ночь напролет, а утром, пристыженный и смущенный, вернется в райцентр, отделается отчетом и подаст рапорт об увольнении. Если, конечно, не…

Павел вдруг понял, что эктоплазма неповоротливой улиткой перевалилась через край контейнера, почти полностью распластавшись на полу.

В темноте старого дома ему мерещились плывущие радужные пятна. Призраки? Или он просто слишком долго смотрел в одну точку?

Хренов сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Эктоплазма вытянулась едва заметной серебристой змейкой и вдруг исчезла, скользнула в просвет между досками. Павел зашарил по ним руками. Подпол! Здесь должен быть подпол!

Кончики пальцев вдруг уцепились за крошечный выступ, обозначивший перепад уровней досок. Вот и вход.

Кольца или ручки Павел не обнаружил, потому изловчился подцепить дверцу пальцами, расцарапав руки в кровь.

Старая дверца со скрипом открылась, и Павла обдало… не сыростью или духом разложения, а насыщенной озоновой свежестью. Лестница прогнила, и Павел, недолго думая, ухнул вниз.

Фонарик он так и не включил. Взглядом матерого ночного зверя обвел содержимое подпола. Полки, забытые заготовки, поломанный инвентарь, тряпье – черно-серые силуэты стародавнего хлама. В нагромождении его, в самом средоточии черноты, промелькнул непропорциональный силуэт. Ираида? Или игры воображения?

Странное оцепенение напало на Павла. Взгляд его снова расфокусировался. Куски серо-черных фрагментов и текстур, разрозненные, абстрактные, пришли в движение. Перед глазами все закружилось, но Павел не мог, не находил в себе сил прервать зрительный контакт с чем-то, что оказалось прямо перед ним и имело объем и плоть. Маленькая скорчившаяся фигурка под слоем ветхой материи.

Шаг, еще шаг. Павел тихонько потянул за край материи и заставил себя включить фонарь. Растрепанная косичка. Плотно сомкнутые веки. Болезненно изогнутая линия губ. Бледная кожа, обтянувшая исхудавшее острое лицо. Ни намека на тление – чисто ребенок, уснувший после тяжелой болезни.

В иррациональном, необъяснимом порыве надежды Павел дотронулся до ее лица и тонкой шеи.

Ирина Козлова была мертва.

***

– Вы все виноваты в ее смерти. Это вы убили ее двадцать лет назад. – Павел глядел на собравшихся из-под низко опущенных бровей.

Николай, Лидия, Ходун за руку с Зиной, Марат Халиуллин, Геннадий Красин полукругом застыли перед Хреновым на опушке пролеска за деревней. Он сам собрал их здесь. Черт знает зачем. Ему хотелось, ему необходимо было бросить им обвинение в лицо. Он понимал: возмездие едва ли настигнет этих людей так, как настигло Никиту Басина. Да и предъявить он им ничего не мог, кроме нападения на лицо при исполнении, – тут и пачкаться не хотелось.

Они глядели на Павла с мрачной решимостью. Была ли в этих людях хоть капля сожаления?

– Чем докажешь, командир? – угрюмо и нагло осведомился Ходун.

– Слышь, Хренов. А ты реально мент хренов… – подхватил Глушко.

Кольцо вокруг Павла стало медленно сжиматься. Он снова хмуро обвел взглядом собравшихся. У одной только Лидии дрожали губы.

– А ничем не докажу. Вы убийцы. На вас тяжкий грех. Живите с этим.

Павел оттолкнул Глушко и пошел прочь не оглядываясь. Спину он подставлять не боялся – у этих кишка тонка.

***

– Значит, все-таки уезжаете, – с легкой печалью повторил Валентин Петрович.

– Угу. Меня в Ростов давно зовут.

– Понимаю. Понимаю. Что ж… Давайте помянем Ирину. На этом свете не пожила, пусть хоть на том ей Бог воздаст… Царствие небесное.

Хренов с Валентином Петровичем опрокинули по стопке.

В оконце гостиной старого учителя медленно догорал закат.

– Боюсь, ей и на том свете покоя не дадут. Что с ней теперь будет?

– К сожалению, Павел Романович, вы, скорее всего, правы. Слышали, наверное, про нетленного ламу Итигэлова?

Павел невесело кивнул.

– Его ж по НИИ затаскали. Буддисты, правда, потом отбили своего ламу и в родной храм вернули.

– Именно. А вот за Ирочку вступиться будет некому… Что тогда, что сейчас. Вот ведь судьба. А ведь это они еще про Ираиду не знают!

– Ираида… Валентин Петрович, вот вы скажите. Почему? Почему Ираида? Для чего все это было нужно?

– Я в очередной раз могу повторить, что нам остается лишь предполагать. Ирина отчаянно нуждалась в любви. Я где-то услышал, что любовь – это единственная сила, способная искривлять время без помощи черных дыр. Смею предположить, что неудовлетворенная жажда любви – сила не менее страшная.

Ирина обожглась. Уверен, кровь в лесу — это след ран, которые она сама себе нанесла. Ира и раньше… Как бы это сказать? Истязала себя. Расчесывала болячки в кровь, кусала губы, отказывалась от еды. Из леса она вернулась в единственное место, которое могла считать безопасным. Ее ранили так сильно, что она предпочла уйти в забытье. В вечный сон. Она буквально умерла от горя, но сила ее психики, ее невыразимая потребность быть любимой выродилась в фантом. Для всех нас с той ночи прошло двадцать лет. Для Ирины же эти годы пролетели в один миг. Для нее в ту ночь время навсегда остановилось, и она вернулась к тем, от кого так жаждала любви, так быстро, как только смогла.

Думаю, что не ошибусь: Ираида – воплощение наивных, детских, даже нелепых представлений Ирины о женщине, достойной любви. Полная ее противоположность, сквозь которую тем не менее все время проглядывал трагический лик ее невольной создательницы. Даже имя Ираида Золотарева – это попытка противопоставить нечто выдающееся непримечательной Ирине Козловой.

Сила ее психической энергии была так велика, а представления о любви, которой она никогда не знала, столь примитивны, что воздействие Ираиды на бывших одноклассников привело не к любви, а к безумию. Особенно досталось Басину, и теперь мы понимаем почему.

– Двадцать лет. Мне не дает покоя это число. Почему двадцать лет? Что мешало Ирине вернуться к своим обидчикам раньше?

Валентин Петрович устало вздохнул.

– Здесь сложно мыслить рассудочными категориями. Возможно, Ирина неосознанно стремилась воссоздать образ своей матери. Насколько я помню, Наталья, мать Иры, покинула Подлесное в тридцать пять, в самом расцвете своей зрелой красоты. Ирине, будь она жива, сейчас было бы столько же. А может, именно двадцать лет — срок, необходимый для создания такого сложного фантома. Все это предмет для многолетних научных изысканий, весьма негуманных, на мой взгляд. Тешу себя надеждой, что никому и никогда не придет в голову их проводить.

Они снова погрузились в молчание.

– Валентин Петрович, я тут подумал. Почему эктоплазма не смогла преодолеть стенку контейнера? Тогда мне казалось, что так и должно быть, но до меня только дошло, что Ираида могла с легкостью проходить сквозь препятствия, обретая плоть по своему усмотрению.

– Кто знает? Возможно, эктоплазма теряет часть свойств вдали от своего источника или будучи отделенной от фантома.

– И еще кое-что. Почему на меня, и на тех, кто не учился с Ириной, сила ее психики не действовала?

– Все очевидно, Павел Романович. Вас просто не было в ее картине мира.

***

Павел покинул Оренбургскую область тем же летом. Через полгода он узнал, что Валентина Петровича не стало.

Старый учитель отдал свой последний долг.

Подлесное жило по-старому. Психоз, поразивший мужчин из бывшего «А», исчез так же необъяснимо, как и появился. Николая, накрепко пристрастившегося к пьянке, Лидия отвезла в Оренбург и заставила закодироваться. Ходун ушел от жены. С Зиной они тоже так и не ужились. Дом Кузьминичны за неимением законного владельца передали в собственность муниципалитета, а потом выставили на торги.

Уникальное нетленное тело Ирины Козловой отправили в Национальный исследовательский медицинский институт.

Павел неоднократно отправлял туда официальный запрос с просьбой предать ее земле.

Каждый раз получал отказ.