Между мирами

Свет заполнял все пространство. У него не было определенного источника — он просто существовал так же, как воздух или ночь. Тусклый, словно пробивающийся сквозь вуаль. Это был свет, который навевал воспоминания о днях, что давно исчезли из памяти. Появившаяся дорожка петляла, уходила вдаль, и с каждым новым поворотом вокруг начинали появляться небольшие, разбросанные тут и там камни, травинки, что давно потеряли свой истинный, насыщенный цвет. Только желтые бутоны не сдавались, упорно пытаясь скрасить своей яркостью столь печальную картину. Они как будто вспоминали, что тоже должны существовать в этом мире. Но чем дальше все уходило за горизонт, тем сложнее было рассмотреть. Туман плотно обволакивал место, подобно матери, пытавшейся защитить своего ребенка от чужих глаз.

Он стоял в начале дорожки так, словно тоже был ее частью. Руки в карманах: он не пытался согреть их, скорее по привычке спрятал, как прятал себя в этом мире уже очень давно. Взгляд темных, почти черных глаз был устремлен вперед. Он ждал кого-то важного, кого-то, кто все никак не являлся его взору. Ни движения, ни вздоха — возникало ощущение, что мужчина такая же декорация, как и все вокруг. Ни жив ни мертв, без цели, без жажды, без стремления. Часы на правой руке медленно отсчитывали секунды, их размеренный, тихий звук разносился повсюду. И только когда стрелки на циферблате сошлись вместе, они замерли.

Туман впереди прорезала маленькая тонкая фигура. Он расступился перед ней, подобно тому, как на красную дорожку вышла важная особа, готовая к своему триумфу. Но эту фигуру триумф уже не ждал. Ее больше ничего не ждало — ни в прошлом, ни в будущем, ни в настоящем. Она не двигалась так же, как не двигался и он. Их взгляды были устремлены друг на друга — его холодный и такой отчужденный, ее же испуганный и наполненный жизнью. Никто не стремился сократить это расстояние: она — из страха, он — из понимания.

— Ты меня ждал? — наконец ее детский, звонкий голос разрезал тишину.

— Ждал, — ответ сухой. — А теперь идем, мы теряем время.

Он не двигается, только протягивает ей руку, осторожно приглашая последовать за ним. Девочка колеблется — она оглядывается через плечо и не видит ничего позади себя. Поворачивается обратно, а впереди — только мужчина в строгом костюме, что все еще руку ей протягивает и выжидающе смотрит. Он не давит, не заставляет, лишь ждет, когда это столь юное создание решится сделать шаг навстречу. Ее тело содрогается от внезапно появившегося потока ветра, который вперед подталкивает, стремится развить края юбки из плюша, шепчет о том, что ей пора.

Детская ладошка касается чужой, холодной и большой. Его кожа, в сравнении с кожей девочки, бледная, кажется почти прозрачной. Просвечивают синие вены, его ладонь совсем не греет, но хватка держит крепко, словно боится, что стоит только отпустить — и мир развеется, подобно странному, затянувшемуся сну. Они идут в обратную от дорожки сторону, туман пропускает их вперед, и с каждым новым шагом по сторонам появляется все тот же пейзаж.

— Время невозможно потерять! — ее голос звучит ярко, он вновь выбивается из унылой картины, что окутывала два силуэта.

— Его можно найти. А все найденное можно потерять, — он отвечает не сразу, выдерживает паузу, будто обдумывая то, что пытается донести до него ребенок.

— Глупости какие-то! Ты можешь найти куклу и потом потерять ее в песочнице, но не время! — слышно, как девочка надувает губы: этот взрослый точно не понимает, о чем он говорит.

Он не ответил, лишь вниз покосился, наблюдая, как рыжая макушка малышки то и дело вертится из стороны в сторону. Ее интересовало все, но она не осмеливалась спрашивать. Каждый раз пыталась сойти с дорожки и побежать к цветам, что привлекали ее внимание больше, чем остальные происходящие вещи. Они казались неправильными во всем этом так же, как казалась неправильной и девочка, похожая на лучик солнца, которого здесь никогда и не было. Она не должна была появиться, по крайней мере, не сейчас. Но она появилась, как напоминание от судьбы: что предначертано — того не избежать.

— Что это за место? Кто ты? — она вновь завязывает разговор после того, как попытки сорвать хоть один цветочек не увенчались успехом.

— Мы называем это между мирами, а я — твой проводник, — его голос все такой же сухой, он слышал эти вопросы уже неисчислимое количество раз и отвечал столько же.

— Между мирами? Что это значит? Проводник? Ты отведешь меня к маме? Как тебя зовут? — ряд вопросов начал вырываться из маленького рта, в глазах цвета морской волны начало появляться волнение.

Мужчине была знакома такая реакция, он наблюдал ее у каждого, кого доводилось проводить. Страх, недоверие, непонимание — это все было присуще тем, кто умер и даже не осознает этого. Эти души не помнят почти ничего из жизни, которую прожили, так же, как и не помнят момент своей смерти. Единственная ценность, что у них остается — это любовь, которую им смогли подарить за все эти годы. Это был не первый ребенок, которого доводилось ему провожать, но впервые это ощущалось так, словно ее жизнь действительно не закончилась.

— Это значит, что я отведу тебя туда, где тебе будет хорошо. Мое имя Алан, но тебе не нужно его запоминать.

— Где мне хорошо? Ты отведешь меня на праздник? А я Эль! Ты знаешь мою маму? Она такая красивая, не поверишь! — защебетала Эль, но тут же замолчала, неожиданно замирая на месте.

Появившееся неизвестно откуда зеркало отражало ее силуэт. Рыжие кудряшки чуть ниже плеч подпрыгивали при каждом движении, ясные глаза с такими же светлыми ресницами, красная юбочка и белый свитер. Она все так же держала за руку Алана: он выглядел строгим в этом деловом костюме. Лицо его осунулось, позволяя скулам выглядеть еще острее, а светлые, убранные назад волосы создавали сильный контраст на фоне черных, как ночь, глаз.

Деревянная рама начала дрожать, отражение исказилось, и Эль протянула руку вперед, ведомая неизвестной ей силой. Пальцы коснулись стекла, оно отдало прохладой, а затем неожиданно стало жидким, как вода. По его поверхности пошла рябь, зеркало, казалось, засасывает девочку, ее свободная ладошка погрузилась вглубь, и за гладью показались размытые образы. Они приобретали отчетливость с каждой секундой, пока не преобразились в одно из воспоминаний.

***

Это был новенький, зеленый, трехколесный велосипед, о котором Эль просила родителей так долго. Она с восхищением и криками бегала по комнате, то обнимая родителей по очереди, то хвастаясь своим куклам, что теперь она будет самой классной на улице. Ее счастью в тот день не было предела: девочка слезно молила научить ее кататься, и перед ее щенячьим взглядом никто не смог устоять. В тот день она научилась кататься и разбила коленку. В тот день она сделала вывод, что иногда, если ты чего-то очень сильно хочешь, это не значит, что все достанется так легко и с первого раза.

***

Воспоминание рассеялось быстрее, чем появилось, вместе с ним исчезло и зеркало. Эль стояла, как зачарованная, все смотрела перед собой и не могла понять, что сейчас произошло. Ее подбородок начал подрагивать, а глаза наполнились влагой. Она покрепче сжала ладонь проводника и, запрокинув голову, попыталась всмотреться в его лицо. Оно оставалось таким же непроницаемым — он даже не взглянул на нее, лишь молча двинулся вперед, продолжая путь. Ей ничего не оставалось, как следовать за ним, прокручивая в голове, что это было.

Между ними вновь царило молчание. Алан не видел смысла в разговоре, Эль же попросту боялась. Сейчас она уже не была уверена: а точно ли они идут на праздник? Хотелось задать так много вопросов, но страх сковывал все: он смешивался с недоумением, и казалось, что все это лишь плохое сновидение. Мама вот-вот коснется ее щеки, нежно поцелует в лоб и скажет, что пора вставать. Эль бы начала капризничать, просить подождать еще пять минуточек, ощутила бы щекотку на своем теле и, сдавшись, спрыгнула с постели, убегая. Так было всегда — каждое утро начиналось с этого небольшого ритуала, и сейчас больше всего на свете ей хотелось почувствовать рядом маму. Она даже не стала бы убегать, честно, лишь бы все оказалось сном.

Картина не менялась. Все те же унылые пейзажи: без птиц, без животных. Вокруг было тихо, даже слишком. Ни единого звука не проникало внутрь этого мира, оттого он выглядел все менее живым и все более мрачным. Эль в очередной раз шмыгнула носом, она собрала всю свою смелость, что была в ее маленьком тельце, и снова заговорила.

— Что это было? Здесь все такое странное, даже птицы не поют! Где мы? Я хочу к маме, отпусти меня! — ее голос звучал все более капризно, было слышно, как девочка сдерживается, чтобы не заплакать.

— Мы скоро придем, и там ты увидишь своих родителей. Потерпи немного, хорошо? — Алан сдался.

В его словах проскользнула нотка грусти, которая тут же была скрыта за очередной маской равнодушия. Проводник опустился на одно колено: так они стали почти одного роста, двумя пальцами потрепал Эль по щеке в надежде, что это немного ее успокоит. Дети всегда были чем-то сложным. У них всегда много вопросов, они, помимо всего, капризничают и не хотят делать то, что им велено. Эта девочка отличалась от тех, что встречались Алану раньше. В ней было больше эмоций, больше вопросов, которые обычно не задают.

— Почему тут все такое? — ее голос все еще дрожит, она хмурится от прикосновения.

— Потому что сюда приходят души, которые нужно проводить к их дому.

— Души? Мама говорила, что душу видно, только если ты умер!

— Верно, — Алан слегка кивает.

На мгновение в воздухе висит тишина. Глаза Эль вновь наполняются влагой, и неожиданно, даже для проводника, она начинает плакать навзрыд. Ее ручка безуспешно пытается вырваться из ладони Алана, но тот не отпускает, знает ведь: если она сейчас убежит, то найти не сможет уже никто. Души, пришедшие сюда, не испытывают бурных эмоций. Здесь они уже не дети и не взрослые: в этом больше нет нужды. Они всего лишь остаток сознания, который следует проводить до дома. Растерянность, легкий страх, озадаченность, капризность у детей — вот единственный спектр чувств, доступный им, пока они не достигнут конца пути. Но эта девочка… она странная, слишком живая, словно не решила, остаться ей или уйти. Но проводник значения не придает — всегда ведь бывают исключения, верно?

— Ты мне врешь! Я не умерла! — слезы закончились, остался лишь крик и злость, присущие в живом мире тем детям, которые не хотят соглашаться с услышанным.

— Зачем мне тебе врать? — Алан усмехнулся ее словам, впервые меняясь в лице.

— А я откуда знаю! Мама говорила, что взрослые всегда врут! — Эль топает ножкой о землю и голову в сторону отворачивает, показывая свое нежелание идти дальше.

— Тогда нужно рассказать твоей маме, что она не права. Что думаешь? Идем, скажем, что не все взрослые врунишки? — мужчина встает с колен, намереваясь продолжить путь.

Девочка сомневается, но врать ему смысла нет, да и за все это время ничего плохого он не сделал. Только зеркало то странное было — Эль уже успела забыть о своем хорошеньком велосипеде! А что еще она забыла? Даже не помнит, как точно выглядела мама, лишь уверена, что та очень красива. Она губы поджимает и все-таки делает шажок следом, выбора все равно не остается.

— Алан, а ты тоже умер? — она произносит это тихо, себе под нос. Он не отвечает, продолжает идти, погруженный в собственные мысли.

Почему-то в этот раз хочется закончить все побыстрее, но вместе с тем прощаться так быстро кажется чем-то неправильным. Мысль о том, что здесь все не так просто, кружит где-то рядом, но проводник отгоняет ее прочь.

— Это не имеет значения, — так же тихо отвечает мужчина.

Туман рассеивается, перед ними снова появляется зеркало. Оно почти такое же, только выглядит более печально. Деревянная рама темнеет, а от прикосновения девочки вновь все покрывается рябью. Картинка не успела до конца обрести четкие очертания, но голоса, исходящие отовсюду, уже успели перенести их в воспоминание.

***

Крики доносились из другой комнаты. Эль прижимала к себе плюшевого зайца, у которого отсутствовал левый глаз, и все не решалась слезть с кровати. Тонкая полоска света, пробивающаяся из щели под дверью, всегда приносила умиротворение. Монстры не смогут пробраться к ней в комнату, если этот свет будет озарять ее, пусть и слабо. Но сейчас она не избавляла от страха, потому что он не был связан с теми, кто живет под кроватью. Ей не нравилось, когда родители так кричали, — в последнее время это происходило слишком часто, и она боялась, что кто-то один уйдет. Она знала, такое бывает! Алекса, девочка по соседству, рассказывала, что ее родители долго-долго кричали, а потом папа ушел! Эль не хотела, чтобы папа оставлял их, и не хотела, чтобы мама снова плакала.

— Не бойся, Чукля, папа не бросит нас! Ты будь тут, а я схожу к ним, — с нежностью щебечет тонкий голосок.

Девочка с заботой укладывает зайца на свое место, неуверенно свешивает ножки с края кровати и все же спускается на пол. Ступни чувствуют холод дерева, ее маленькие шаги не издают звуков, зато крики по ту сторону начали стихать. Это заставляет ее удивиться, ведь мгновение назад было так невозможно громко, а теперь складывалось ощущение, что кто-то убавил звук. Эль двумя ладонями обхватывает ручку двери, крутит ее в сторону и, что есть сил, толкает на себя, открывая.

Свет заставляет зажмуриться: он яркой вспышкой проходит сквозь девочку и растворяется в темноте ее комнаты. Там перед ней не родители и совсем не их уютная гостиная. Эта комната вызывает тоску. Ее белые обои давно пожелтели, старый письменный стол ходил из стороны в сторону, а мужчина, сидевший за ним, совсем потух, подобно фитилю в сгоревшей свечке. Он размашисто водил пером по бумаге, писал, комкал и бросал на пол. Брал еще один лист, но в очередной попытке письма вновь разочарованно выкидывал его. Глаза Эль расширились в удивлении — она так и застыла, повиснув на двери. Незнакомец поднял голову, перо из руки его выпало, и он резким движением повернулся в сторону девочки. Она громко закричала, и воспоминание тут же начало отступать.

***

— Это был ты! — Эль подняла голову и изумленно смотрела на проводника, она тыкала пальцем в исчезающее зеркало, пока от него не осталось и следа. Алан не знал, что и сказать, за все время такого не случалось. Он не помнил своей жизни, кем был и как попал между миров, а все старания что-то узнать оборачивались неудачей.

Все эти годы он просто шел вперед, в попытке обрести что-то значимое терял себя и в конце концов остался ни с чем. Желание найти утерянное стремительно растворялось в окутывающем его тумане, позволяло выполнять то, зачем он здесь оказался, и былое навсегда стерлось из его памяти. Там было лишь между и души, оказавшиеся в его сопровождении.

— Да, это был я… — голос его несвойственно дрожал.

— А что ты делал? Я слышала родителей! Но почему их не было там?! Ты выгнал их! — неожиданно Эль вновь начала голосить.

— Я не знаю… Я писал ей, а потом… — Алан запнулся.

Мужчина быстро моргнул, сопровождая это легким движением головы в сторону. Он пытался прогнать это наваждение, но оно упрямо застыло перед глазами. В памяти всплыли образы. Размытые и без четкой привязки к чему-либо, они просто появились откуда-то из глубины, показывая его детство и юношеские годы. Как непрошенный гость, хозяйничали и затем так же легко отступили, оставляя внутри лишь зияющую дыру.

— Идем, — он быстро шагнул вперед, пока Эль не опомнилась и не начала задавать новые вопросы.

Между ними вновь повисла тишина. Настроение Эль менялось молниеносно: она была то шестилетним ребенком, то начинала говорить как подросток, с более глубоким значением некоторых смыслов. Душа не имеет возраста — это нормально, но то, как быстро это менялось, поражало. Как и поражало теперь то, что прошлое Алана тоже вырвалось наружу, так неожиданно разворошив все у него внутри. Теперь страх начинал окутывать и его. Кто позволил забыть ему все это? Кто сделал его таким? Почему он не ушел, как и остальные души? Вопросов возникало все больше, ответы были совсем рядом, но где?

Эль притихла, сейчас это казалось уже чем-то невообразимым, несвойственным ее натуре. А может, после воспоминаний она поняла, что смысла уже что-то спрашивать нет? Все равно не получит ответ, который смог бы удовлетворить ее любопытство.

Туман справа открыл новую дорожку. Она проходила прямо перед Аланом и девочкой, пересекалась с той, что была предназначена для них, и уходила вдаль. Оттуда появились два взрослых силуэта. Проводник был одет, как Алан, но на его лице была маска, а плечи укрыты плащом. Он шел, опираясь на трость, шаги неизвестного были медленными. По левую сторону от него робко шагала женщина. Ее лицо было покрыто легкими морщинами, присущими даме за сорок, но оттого она не выглядела менее красивой. Ее густые темные волосы волнами опускались на плечи, глаза были похожи на два темных сапфира, потерявших свой блеск. Она держит своего проводника под руку и покорно молчит, не издавая ни звука. Вступив на дорожку, дама еле заметно делает поворот головы. Ее взгляд мимолетно встречается со взглядом Алана, и он впервые теряется. К горлу его подступает необъяснимое волнение, и он запоздало поворачивается влево, где очертания неизвестных уже забирало с собой марево.

— Ты ее знаешь? — раздается снизу. От ясных глаз девочки не ускользнула его реакция, она заинтересованно смотрела в лицо Алана, ожидая ответа.

— Кажется, когда-то знал, — он долго молчит, прежде чем ответить и вновь отправиться в путь.

Эль поджимает губы, она шагает рядом и тихо вздыхает каждый раз, когда ей хочется заговорить. Так проходит время, и на очередной ее вздох Алан укоризненно косится на девочку, молча подталкивая к разговору. Он и сам не понимает, когда успел привыкнуть к ее вечной болтовне за столь короткий срок.

— Зачем мы любим кого-то, если все равно потом уходим? — с серьезным лицом спрашивает Эль.

— Мы не властны над судьбой, только над действиями, которые совершаем. Если ты решаешь бросить семью, то это твой выбор, на который ты можешь повлиять. Если с тобой случается несчастный случай, то это не изменить, — Алан пожимает плечами.

Наступает тишина, Эль словно обдумывает все сказанное, а затем вновь спрашивает.

— Мама говорила, что любовь живет дольше людей, это правда?

— Правда. Человек уходит, а мы продолжаем его любить. Пока в нашей памяти живет его образ, пока мы хотим помнить моменты, что он нам подарил, мы будем его любить, — согласно кивает проводник.

— А ты когда-то любил? — она не дает опомниться, сразу же спрашивает.

— Кажется любил, но иногда люди не могут быть вместе, даже если любят.

— Почему?

Ее вопрос остается без ответа. Он бы, возможно, нашел его для девочки, объяснил то, что она уже никогда не сможет познать, но зачем? Она не поймет, насколько это невыносимо — смотреть на любимого твоей душе человека и не иметь возможности прикоснуться к нему. Не узнает, почему это часто единственное верное решение для двоих. У души нет возраста, но у нее нет и понимания.

Внезапный порыв ветра окружает проводника и его маленькую спутницу. Алан хмурится, смотрит по сторонам и не может понять, в чем дело. Глухой, гортанный звук исходит отовсюду. Туман сгущается, и прямо перед их лицами в очередной раз возникает зеркало. Оно отличается от тех, что были ранее, и Алан видит подобное впервые. Рама его черного цвета покрыта пылью и грязью. По краям расположились трещины, идущие к самой середине, от чего отражение, расколотое на множество мелких кусочков, переливалось при каждом движении. Оно поглощает их целиком, забирает в свой омут с головой, не давая шанса опомниться. Мир расплывается, позволяя темноте заполнить пространство, а затем выбрасывает в жестокую реальность.

***

Снежная слякоть ударяет прямо в лицо. Алан жмурится, одной рукой прикрывает глаза, второй прижимает Эль к себе поближе. Девочка утыкается в него, прячет свое личико от непогоды, но не успевает ничего сказать — все в миг исчезает. Ее грудь вздымается, как после игры в догонялки, она голову на проводника поднимает, продолжая находиться в его объятиях.

Они в воспоминании, но теперь не как простые наблюдатели извне, а как действующие лица, играющие отведенные им роли.

Поздняя ночь несет в себе страшные события. Снег падает на землю не мягко, а колючими, хлесткими хлопьями, будто предупреждает об опасности. Алан идет неспеша, он не преследует цели, утонувший в ворохе собственных мыслей. Его лицо, как и всегда, усталое — впалые щеки создают ощущение, что судьба выпила все соки, оставив усыхать в остатке дней. Алан машинально касается большого шрама на ладони, старого, давно затянувшегося. Никто не спрашивал, откуда он появился, его никогда ни о чем не спрашивали. На протяжении всей своей жизни он был один, по крайней мере, ему так казалось.

В этом множестве мыслей он окунается в прошедшие дни. Фрагменты воспоминаний мелькают размыто, неярко, подобно пожелтевшим фотографиям, о которых давно забыли. Перед Аланом встает ее взгляд сапфировых глаз — они сияют ярче восходящего солнца, в обрамлении темных ресниц. Он любил ее, правда любил. Целая груда неотправленных писем в углу комнаты была тому подтверждением. Он все еще как наяву слышал, как звучал ее смех за тем семейным ужином, на котором ему повезло оказаться. Помнил, каким влюбленным был взгляд его брата на ту, что стала его женой, которая вместе с тем украла и сердце Алана. Он помнил, как и старший видел взгляд, которым Алан на нее смотрел.

Он сворачивает в переулок. До дома остается совсем немного, но чье-то плечо с силой толкает Алана. Он не успевает ничего осознать, как резкая боль пронзает все тело, заставляет задыхаться, ведь даже от попытки вдохнуть агония усиливается. Алан пытается нащупать, что это, перед глазами лишь лицо брата и ощущение чего-то теплого, липкого на пальцах. Нож выходит из его тела и с новой силой врывается — еще раз и еще. Силы покидают его, снег продолжает ложиться на землю, смешиваясь с лужей крови.

Вспышка — и в одно мгновение все меняется. Все тот же переулок, все так же колюче падает снег. Но теперь там тело ребенка — девочки с рыжими волосами. Она лежит бездыханно, губы ее давно посинели, багровая жидкость залила так много пространства, словно ее пытались лишить крови полностью. Вся ее одежда разорвана. Руки в царапинах, говорящие о том, что, несмотря на возраст, она отчаянно хотела жить. Где-то вдалеке слышится бой колоколов, предвещающий наступление Рождественской ночи.

Картинка расплывается: все вокруг движется с неистовой скоростью и замирает, перенося два силуэта на кладбище. Большая серая плита немного накренилась, от ее края уже откололись несколько кусков, а вся земля заросла травой и непонятными сорняками. Могила старая, еле различимые буквы гласят: «Алан Ридрих. 1909–1930 г».

Совсем рядом — другая, еще свежая и небольшая могилка. Ее плита ослепительно белого цвета, рядом — свечи, уже потухшие от ветра, и несколько кукол в нарядных платьях. Аккуратными буквами гравировка: «Эль Теччинг. 1951–1957 г».

***

Воспоминание рассеивается, а вместе с тем гаснет и зеркало, возвращая Эль и Алана в пространство между. В этот раз оно не исчезает — остается прямо перед ними, поверхность его вновь становится гладкой, отражая лишь их силуэты.

Больше ничего не напоминало о том, что только что они увидели. Их смерти переплелись, позволяя девочке понять, что путь ее окончен, а проводнику — вспомнить то, что он забыл. Эль молчала, в этот раз она не дрожала и не плакала, лишь смотрела куда-то в сторону, туда, где туман начинал редеть, расступаясь перед светом, готовым принять ее душу.

— Это… это были… мы? Мертвые? — наконец сказала она, подбирая слова с той осторожностью, с какой говорят о вещах, которые не до конца понимают.

— Да, — ответил Алан, лицо его было отрешенным, сам он пребывал в шоке от увиденного.

Она, казалось, хотела сказать что-то еще, но он не дал ей этого сделать. Молча потянул в сторону, к свету, который уже ждал Эль. Дорожка под их ногами менялась, становилась менее плотной, очертания ее размывались, а серость этого мира приобретала краски. Туман медленно отступал, как ночь перед днем, открывая очертания дома.

Она смотрела своими ясными глазами на него слишком внимательно, от чего складывалось ощущение, что покинуть проводника она была не готова.

— А ты тогда испугался? — спросила Эль.

— Не помню, — впервые Алан солгал ей. Она была права — взрослые всегда врут.

Чем ближе они подходили, тем точнее становились очертания жилища. У него не было определенного цвета, и он не выглядел как типичные домики, растущие вдоль улицы. Он излучал свет изнутри и этот свет заполнял собой все рядом. Дверь неожиданно открылась, и Эль услышала голос матери, такой родной, что ее грудь сдавила боль. Она звала девочку домой так нежно, что Эль была готова сорваться с места прямо сейчас, но остановилась.

— А ты? — девочка виновато смотрела на Алана. — Идем вместе?

Тот лишь головой покачал, показывая легкую улыбку.

— Тебя ждут, — Алан наконец отпустил ладошку и подтолкнул Эль к двери.

Та неуверенно сделала шаг вперед, но затем беспокойно оглянулась, ловя взгляд проводника. Эль быстро подбежала обратно, обняла из всех сил, что были, и, засмеявшись, в припрыжку отправилась к дому, а вскоре и вовсе скрылась за дверью. Дом исчез, оставляя после себя лишь пустоту.

Алан остался один со своими мыслями и воспоминаниями. В памяти всплыли фрагменты поисков, того, что было некогда важным, но стерлось. В какой-то момент ему показалось, что все это было испытанием — долгим, изнурительным, местами жестоким, но теперь пройденным. И маленькая искра внутри зажгла надежду на обретение собственного покоя. Он оглядывался по сторонам, выискивал свой свет, свой дом, который точно должен был появиться после всего этого. Но ничего не произошло.

Туман продолжал сгущаться, мир вокруг оставался таким же, как и всегда — он не спешил меняться и оправдывать его надежды.

Дом — это то место, куда возвращаются. Дом — это место, которое хранит тебя в своей памяти, открывает тебе объятия родных. Дом — это место, в котором тебя всегда ждут. Но Алана там никогда не ждали, и в ответ он тоже выбирал не ждать и оставаться в одиночестве.

Алан развернулся и пошел прочь. Туман охотно принял его в свои объятия, растворяя силуэт, как и всегда, даря легкость. И вот он снова — тихий и безмятежный — продолжал ждать тех, кого еще нужно было провести.