Яма

В копании земли нет ничего сложного. Втыкай лопату, забивай её поглубже ногой, поддевай да бросай сыру землю в кучу. Павел знал в этом толк — был для этого как будто бы рождён. Руки крепкие, спина сильная. Ать-два, в серую кучу летит ещё один пласт землицы. Ать-два, и снова. Пот скатывается по могучим рукам, локти щекочет. Работа спорится.

В воздухе приятный запах прелых листьев и сырости. Приятна Павлу такая осенняя погода, не холодно. Само время яму копать, натыкаясь на корни немолодой уже яблоньки. Свисает она над своим хранителем, прикрывает от солнца и ветра. Это деревце тут ещё отец Павла посадил. Красивое дерево, никогда не болело и всегда вкусные плоды давало.

Да только не любил Павел яблоки. Лишь детишки его в любом возрасте грызли зубками да смеялись, бегая вокруг ствола. Старшая, Аннушка, быстроногой была, а лицо в веснушках, словно квас кто на стол пролил. Младший, Игнат, за сестрой никогда не поспевал, да и улыбался не так часто, но всегда рядом с ней стремился быть. Дети на зависть всем, не разлей вода. Она за водой — он за ней бежит. Она в огороде сажает что — он рядышком копошится, червей да жуков ищет. Ей грустно — он рядышком скачет, хохочет, сестрице улыбку вернуть на лицо хочет. И она улыбалась от того, как он гримасничал да на голове ходил.

Может, так Игнат в сестрице материнскую заботу искал? Матерь-то его не могла рядом остаться. Слабела с каждым годом после того, как им разродилась. Да и слегла, когда хворь до деревни дошла. Больше не вставала до самого конца.

Могилка её аккурат рядом с яблонькой. Сверху на землице камень поставлен, чтобы дети мать всегда помнили. Павел цветы там хотел вырастить, да не росло ничего. Дурная, видать, земля — и жена его не хотела в этот мир возвращаться.

Худо ей тут было, безрадостно. Ни подруг, ни мужа толкового. Лишь в дочке отраду свою успела почувствовать, да всё равно не сошлись. Не понимали друг друга. Ссорились вечно по пустякам каким. Пару раз кувшины били, крича в слезах.

Ну то минувшее всё. Павел втыкает лопату в землю раз, другой. Сколько там ещё копать надо? Не знает он. Не думает. Боится остановиться. Ежели мало — расстроится, а ежели хватит — расстроится ещё боле. Не хочется ему заканчивать да из ямы вылезать. Это же конец будет означать. И всё, не будет больше обратного-то пути. Каждый раз, когда лопата бьётся о камешки, у него ком к горлу подкатывает, что копать больше не сможет. Рыть эту землю, корни яблони ломать...

И вот опять удар. Павел опускается, извлекает сырой, покрытый глиной камень и выбрасывает из ямы. Вслед ему смотрит. Вздыхает и снова погружает лопату в землю. Раз-два, раз-два. Как будто бы нет времени останавливаться и отдышаться. Хотя времени-то теперь как раз много. Больше, чем ему нужно.

Из-за забора показывается лицо соседа, бородатого, седого, с вечно красными и слезящимися из-за самогона глазами. Смотрит тяжко, будто сам яму копает. И вздыхает — будто от его перегара в воздухе изменится чего. Ни разу вздохи Павлу не помогали, а самогон ещё хуже всё делал. Потому он и не пил никогда. Делал всё для жены и детишек, всё им отдавал.

Да что толку? Торговал семенами, да сгнили они. Торговал удобрением, да перестали в селе брать — разъехались от налогов князя куда глаза глядят. И ему бы стоило, да не на что было и телегу взять.

Соседи вот дом свой бросили и сына своего, чтобы не объедал. Ну Павел с женой его и взяли. Славку. Хороший мальчуган, сильный. По дому помогал, и Аннушке с Игнатом веселее было с ещё одним ребенком. А как Аннушка подросла, увидел Павел, как Славка к ней внимание проявляет.

Не против был, всё равно Славка почти семьёй стал. Крепче, думал, теперь станем, дружнее. Да только просил детей, чтобы о замужестве не узнал никто. Не потому, что осуждения боялся, а из-за закона князя того же. Право первой ночи за управителем закреплялось. Не хотел ни Павел, ни Славка Аннушку ему на поругание давать.

Да кто-то всё равно донес. Может и сосед тот, пьяница. Может ещё кто. Неважно.

Затребовал Аннушку князь, а спорить с князем себе дороже. Вся власть здесь его, и дракон ручной есть. Как что не по нутру ему, так дома жжёт по селам. Или скот забирает, чтобы зверюгу прокормить. Вот и пришлось Аннушку отдать.

Князь корову да курей взамен той ночи обещал дать.

Не соврал. Слово княжеское сдержал.

Да только корова сдохла ещё на полпути к дому, а куриц стража забрала. Мол, Павла была вина, что корова умерла, а они столько сил потратили, чтобы доставить, и теперича куры им за работу должны достаться. Павел только плечами тогда пожал. Он ничего не приобрёл, но и не потерял ничего, кроме разве что чести дочки.

Но то он тогда так думал. Мечтами да надеждами его голова всегда была полна. Верил в хорошее будущее, где жена возвратится и печали его излечит. Лопату отберет да выкинет прямо через забор, прямо в соседа.

Но в руках ещё лопата, значит копать надобно. Быстрее и быстрее опускается она. Растёт яма, глубже становится. В полроста Павлу уже. Ещё немного, и сам не выберется.

«Да хватит уже», — говорит сосед через забор. А Павел слышит с трудом, в ушах кровь стучит. Устал. Сильно устал. Лопата из рук вываливается, но не даёт ей Павел на дно ямы упасть.

Опирается он на неё и из ямы сам выбирается. Дышит воздухом осенним, все нутро своё им наполняет.

«Пора», — шепчет себе, а у самого глаза слезами наполняются.

«Пора», — ветер шепчет ему средь летящую листву, за волосы седые трогает.

«Пора», — прошлое с будущим соглашается, и вдаль уносится.

«Пора», — соглашается яма, где только сыра земля да глина снизу, и копошатся там букашки и черви. Ждут они пиршества.

Склоняется Павел у края ямы да свёрток поднимает. Тряпицами грязными Аннушка перетянута. Лёгкая, худая, жизни в ней совсем не осталось. Кладет он её на дно ямы, а сам тому не верит.

Помнит он смех её да как вокруг яблони с братом бегала. Помнит, как она с матерью прощалась и за руки её холодные держала, плакала. Помнит, как про Славку призналась да румянцем залилась. Всё помнит. И глаза помнит испуганные, когда к князю вместе со Славкой уезжала. И не знал тогда Павел, что прощаться насовсем надобно было.

Извел её князь в ту ночь. И портил, и плетями бил, и хохотал, вино расплёскивая. Долго забавлялся. Не вынесла она, слабая была от голода постоянного. Кровью от ударов пошла, да и умерла прямо на ложе княжеском. А тот бить её ещё продолжал, думая, что она притворяется.

За ночь не стало у Павла дочери единственной. Не улыбнётся она больше брату своему, не пробежится вокруг яблони, не поплачет, вспомнив матерь свою. И отца своего она больше не обнимет.

Смотрит Павел на дно ямы и слёзы сдерживает. Нельзя детей своих не любить. Больше жизни своей их сохранить хочешь. А что приключается с ними — ломаешься, и ни один кузнец тебя переплавить и вновь отлить не сможет. Внутри умирает что-то. На частичку какую-то перестаёшь человеком быть.

Вздохнул Павел, посмотрел на свёрток да над вторым согнулся. Той же тряпицей Славка завязан — да грязнее от крови кусков, внутрь зашитых.

Славка-Славка, зачем же ты так? Ведь знал же, знал, что ничего не сделаешь! Полез на князя, крича об Аннушке. Ругал правителя словами бранными. И рядом с ней слёг. Алебардами стражники били тебя и били, пока не осталось ничего. Собрали да на обоз кинули, словно и не был человеком никогда.

А что б ты изменил, Славка? Князя бы убил? Или Аннушку криками вернуть смог? Горяч ты был, но кровь горячая лишь на войне хороша. В мирное время она льётся из мирных людей. И обратной дороги никому из нас нет. Лишь кровь отдаём свою, а надобно только слёзы.

Осторожно Павел на дочь свою в яму сверху кладет свёрток. Лежать вам теперь вместе, может быть где-то ещё счастливы будете. Но не здесь. Здесь ни счастья не осталось, ни справедливости. А какая тут могла бы быть справедливость? Законы пишут те, кто сверху. Они же решают — прав ты или нет. Наказание назначают тоже они.

Вот и князь решил, что за проступок Славки надо тоже кого-то наказать.

Вновь Павел склоняется и берёт самый маленький сверток, с половину локтя. Не весит почти ничего и пахнет гарью. Проводит рукой по тряпочке пыльной. Не верит.

Когда стража узнала, что у Славки других родственников кроме Павла здесь нет, забрала она у него тогда Игната да увезла обратно к князю. Тот мальчонку пятилетнего дракону и скормил в назидание. Чтобы никто не смел супротив воли князя идти. Осталось от Игната пара лысых костей да пепла горсть. Совсем немного.

Прижимает Павел свёрток к груди и уже совсем сдержать слёз не может. В голос рыдает, ворон пугает. И ветер будто стих — не хочет слов сказать неверных. Катятся слёзы по щекам морщинистым, по рубахе бьют да в землю летят. Отдает Павел то, что у земли отнял. Возвращает то, что земля ему сама отдала. Голову свою опускает, свёрток к сестре и брату своему названному кладёт. Все вместе теперь, как месяцем ранее. И никто не разлучит вовек.

Вновь Павел за лопату берётся. Дела заканчивать надо, даже те, которые супротив сердца идут. Вновь в землю её втыкает и закапывать начинает. Руки болят, но терпит. Не такая уж это и страшная боль для него. Та, что в сердце, сильнее бьёт.

Краем глаза замечает Павел, что сосед за забором скрылся, да быстро так, будто испугался чего. Смотрит Павел в небо и видит вдали на небе чудище. Кожистыми крыльями оно машет, ветра разгоняет. Прямо в сторону дома Павла летит.

Огонь из дракона сполохами идёт. Огонь древний. Не просто пламя, а стихия живая. В ней и мощь могучая, и старая магия, и ненависть ко всему роду людскому. Свет первородный в огне том есть. Свет с той поры, когда ни людей не было, ни гор на горизонте. Первые, кто глаза открыл, узрев его, стали им насыщаться. Впитали его, могучими драконами став.

А потом появились люди, и впитали всё то, что осталось от первородного света. Не было в них той силы, что у драконов, не могли они и пламя в воздух пускать. Но жестоки они были, завистливы и честолюбивы. Истребляли они драконов тысячами, а оставшихся в цепи заковали, чтобы вождям прислуживали. И у кого дракон такой был от силы своей начинал с ума сходить, использовать могущество своё против слабых. Знает каждый такой король и князь, что никто супротив его воли пойти никогда не сможет.

И Павел знает, чем закончится всё, да убегать не спешит. Яму закопать нужно, а там будь что будет. Может, до сих пор верит в будущее хорошее. Может, и не для семьи, но для себя. Что лихо стороной обойдёт, что не тронет ни его, ни дома дракон княжеский.

Глупо. Лихо-то никогда не обходит. Оно стоит у порога и ждёт, в окна с фонарём заглядывает, зубами стучит. Высматривает кого первого сцапать.

И чтоб своих уберечь, надо дать ему кого-то ещё. Слабого, не жалко кого. Может, и насытиться. Вгрызётся зубами, поглотит, ничего не оставит. И уйдёт ненадолго, в тени затаится подальше.

Но Павел сам слабый был. Жалел всех, не мог жертвовать. За то и платится сейчас, могилку закапывая. Значит, и лихо за ним придёт. Не может оно остановиться, не успокоится, пока всё не заберёт.

Дракон в воздухе зависает недалече от дома. Не смотрит Павел в его сторону, лишь на лопату налегает сильнее. Слышит крылья, чувствует ветер, что гонят они. Чувствует дыхание огненное. Но бросить яму не может. Не слушаются ноги, которым бежать надобно. Не слушаются руки, которым прикрывать тело хочется.

Думал Павел, что умерло в нём с женой и детьми всё: доброе и худое. Но нет. Раз мёртвых хоронит, значит, верен им. Верен тем, кого породил. Верен тем, кто породил его самого. Себе настоящему верен. Не страшна беда тому, кто себя живого за яму с мёртвыми детьми готов отдать.

Сила в нём есть такая, что не одолеть никому. Смерть заберёт — так улыбнётся он ей. С чистой совестью в объятия к ней отправится. Потому что знает — жил праведно, и всё что мог — сделал. А жалеть себя не позволит. Пускай другие об ошибках и жизни своей серчают. Это они слабые, только и думают о себе. И умирать будут с криками и рыданиями. Себе сами сказать не смогут, что верным путём всю жизнь шли.

А Павел… Вот он, здесь. И будет здесь, у этой ямы, столько, сколько потребуется. И слабости никогда не почувствует. И родню свою никогда не забудет: детей, отца и мать, бабушку свою. Никого из них. Потому что человек он, настоящий.