Ольга Силаева

У моря на крае земли

Победители

У моря на крае земли
Работа №259
  • Победитель

Вот как начинается эта история: юный принц целует девушку в хрустальном гробу, и она открывает глаза. Не сразу, конечно же, — вначале кожа ее из посеревшего от времени белого мрамора становится нетронутым снегом, чуть окрашенным закатным солнцем, потом начинают дрожать светлые ресницы, тонкие губы размыкаются для вдоха. Она просыпается медленно, как поднимаются к поверхности пловцы, чьи поясные сетки наполнены тяжелыми жемчужными раковинами.

Вот еще деталь: лишь истинная любовь могла пробудить ее, и поэтому она смотрит на юношу с разочарованием, когда понимает, что он не тот, кого она ждала.

Он отступает на шаг, как будто осознавая свою вину, и не подает ей руки, когда она поднимается. За это она благодарна — нет причин играть в нежного влюбленного. Не ему подавать ей руку — и не его руку ей принимать.

— Я снял с тебя проклятье, — говорит он наконец. Смех — не смех, память о нем — дрожит у нее в груди, но он слишком молод, чтобы знать разницу между проклятьем и благословением, так молод — младше ее детей, думает она, прежде чем вспоминает, что даже у детей ее детей могилы уже озеленены мхом и укрыты травой. Так молод, и поэтому он добавляет, словно смутившись: — Я слышал, что твой народ всегда платит за услугу услугой.

Он слышал верно. Может так статься, что теперь те, кто делят с ней кровь, и следуют другим законам, но раньше — когда она взрослела под сенью столетних дубов — не ответившего добром на добро презирали, как самую ничтожную из существующих в подлунном мире тварей. Но вот чего он не знает: что то же касалось и мести, оплаты злом за зло, и что ей позволено выбирать: спас ли он ее из заточения — или нарушил покой, разбудив не вовремя.

Но никто не сказал, что истинная любовь должна быть направлена на нее, и он стоит перед ней, дрожа от страха, но стоит, и она так долго спала — но недостаточно, чтобы забыть, какой ценой достигается подобная смелость.

— Я должна тебе, — соглашается она. Ее собственный голос после стольких лет молчания кажется ей чужим. Ей чудится, что когда-то он был мягче, теплее. — Чего же ты желаешь?

Он переступает с ноги на ногу, будто смущенно. Лишь тогда она понимает, что он дрожит не от страха — но от пронизывающего до костей холода.

***

На самом деле, эта история не начинается с поцелуя — поцелуй всего лишь последствие, неизбежное, как круги, расходящиеся от брошенного в воду камня. История начинается с принца и принцессы — хотя и это ложь. Их кровь несет оттенок той самой метафорической голубизны, но королевы и короли никогда не вписывали свои имена в их родовые древа. Но ради сути истории, ради ее красоты, давайте назовем их принцем и принцессой — в конце концов, если бы благородство рода определялось благородством души, все короны мира лежали бы у их ног.

История начинается с того, что принцесса прижимает к губам, нежным, точно розовые лепестки, платок, и платок этот окрашивается алым.

На первый день к ее постели приходят двенадцать королевских магов. Они касаются ее лба, капают маслом полыни на запястья, чертят мелом и углем руны вокруг кровати. Но принцесса только улыбается им слабо и бледнеет с каждой встреченной луной.

На седьмой день к ее постели приходят городские знахарки. Они носят похожие одеяния из выцветшей ткани, одинаково морщат носы и не покрывают рыжие головы, оттого принц все время сбивается, когда пытается их сосчитать. Но их розмарин, шалфей, ромашка не помогают ей, как и не помогают болотные огоньки, пойманные в глиняные горшки, и настои из перетертых панцирей улиток.

На тринадцатый день в ворота стучится странник, и принц его едва не прогоняет — потому что когда мы больше всего на свете жаждем хоть малейшего проблеска надежды, мы одновременно столь же сильно боимся в нем разочароваться. Но у странника длинная борода, последний черный волос в которой исчез еще много осеней назад, и мягкие руки; и принцесса, когда он все же подходит к ней, впервые за неделю находит в себе силы приподнять голову с подушки.

Потому принц падает перед странником на колени, стоит им выйти за двери спальни. Странник поднимает его ласково, как дорогого брата, как любимого сына. Верно, его мудрость не обходит ни темные круги под глазами принца, ни отчаяние в чертах его лица.

— Налейте ей вина, — роняет странник наконец. Может, он жалеет принца; может, жалеет принцессу. — Вина из винограда, что растет на Краю Света.

Во взгляде его за усталостью прячется тьма — не враждебная, сочувствующая тьма летней ночи, но принц слишком светел, чтобы ее заметить.

Ее замечает она — та, кого он разбудил, та, чей сон он прервал, — замечает, даже сквозь вуаль слов чужого рассказа. Но принц — Кристиан, говорит она про себя и сводит брови: она так давно не запоминала чужие имена, что теперь оно кажется прикосновением железа к обнаженной коже — не спрашивает, и она об этом не говорит.

— Хорошо, — вот что говорит она вместо советов, вместо уговоров, вместо упреков в адрес жалости, что может оказаться более жестокой, чем изначальная твердость. — Я проведу тебя к Краю Света.

***

Они отправляются в путь на рассвете. Храм, чьи подземелья она однажды выбрала местом отдыха, теперь разрушен; от города же, на окраинах которого он стоял, нет и следа.

— Прости, — Кристиан натягивает поводья, повозка слегка вздрагивает, когда они объезжают большую выбоину. — Тут, наверное, все не так как было, когда ты… — он неопределенно машет рукой, не зная, как сказать, чтобы не показаться невежливым.

Она качает головой, но молчит. Следы человеческих жизней имеют для нее мало значения. Трава же на лугах зелена как и прежде, чистое небо все так же подобно бирюзе, уходящая вдаль дорога — песчаной змее, замершей в неподвижности. Но нет смысла объяснять это человеку.

На Кристиане все еще надет плащ, в котором он спускался вниз, но он не спешит его снять. В этом наверняка ее вина: солома, что покрывает дно повозки, чуть подбелена инеем, словно пролежала в продуваемом ветрами сарае целую зимнюю ночь. За Тропой, которой она собирается его провести, будет еще холоднее, думается ей. Надо сказать ему купить теплой одежды.

В ближайшем городке Кристиан покупает теплую одежду и для нее, хотя она заранее предупреждает, что в этом нет необходимости. И обувь — хотя она могла бы продолжить идти босиком.

И еще он говорит — много. Об их пути, о своем доме, о той, ради которой и отправился в путешествие. Это снова напоминает ей о том, как он юн и как она — стара, сказали бы люди, но понятие старости всегда считалось синонимом увядания, а пока что она цветет всех ярче, всех безудержней. И все же когда-то человеческое племя боготворило ее народ, когда-то — приравнивало к диким животным, и ей достаточно лет, чтобы об этом помнить.

Но Кристиан не несет в себе ни тени раболепности, ни оттенка снисходительной гордости, которую чувствуешь, глядя на полезный инструмент. Его свет не пятнает ни горечь потери, ни налет страха.

Он смотрит на нее как на друга, на равную — и забывает, что она ни то, ни другое.

***

Врата холма закрыты плющом и вьюнками. Никто не проходил этой Тропой уже много лет.

Значит ли это, что Кристиан искал именно ее, потому что больше никто не мог его провести? Неужели ныне меж дубов севера не слышно звонких голосов, прославляющих середину зимы, среди южных болот не зажигаются сотни огней во имя Кленового короля, в сумеречных долинах востока не подносят путникам каштанового вина в чашах, вырезанных из коры?

Она повторяет про себя: “Никого не осталось”, и прислушивается к эху этих слов глубоко внутри. Ей кажется правильным, что они отдаются, множатся, словно стоголосые плакальщицы горюют об этой потере, но она не обманывается: эхо всегда было следствием пустоты.

Вот что остается внутри нее: огромная ледяная пещера — и ничего в ней.

Это должно было бы ее испугать. Она помнит, что любила своих сестер и братьев, пусть и покинула родные леса, пусть со временем их связь истончилась, износилась. Но воспоминания — это всего лишь воспоминания. Она не чувствует ни бесконечной печали, как всякий раз, когда думает о детях, ни всепоглощающей тоски, предназначенной тому, кто пока к ней не вернулся.

Ни страха.

— Можешь звать меня Бьянка, — говорит она Кристиану на первом привале. Это единственная ночь, которую они проведут на Тропе. Дороги ее народа и впрямь темны и извилисты — но часть пути, которая иначе заняла бы у них пару месяцев, они одолеют за полтора дня. Это стоит того, пусть даже им и пришлось оставить повозку, потому что лошади не могут пройти Тропой.

Кристиан сияет. Это такая нелепость — человеческая привязанность к именам, которые не дают ни уверенности в названном, ни власти над ним же. Иногда ей кажется, что дай людям волю, и они дадут имена всему на земле, даже тем существам и понятиям, которым вовек лучше оставаться безымянными. Он и сам представился ей сразу же, стоило им подняться из подземелий наверх, к ярким солнечным лучам, и тогда ей, ошарашенной, изумленной, оскорбленной его безрассудством, понадобилось время, чтобы вспомнить: людские имена не отражают суть, не несут ни капли той силы, что может стать крыльями и оковами одновременно.

Разумеется, Бьянка — это не ее настоящее имя. Ее имя — перезвон колокольчика, шелест ветра в еловых иголках, треск сходящего с рек льда — не для людских ушей, не для людских языков. Но когда-то своим детям она выбирала прозвища, чтобы те ходили меж смертных неузнанными, смешавшимися с толпой.

Бьянкой могли бы звать ее дочь, если бы у нее были ее светлые волосы, прозрачные глаза. Но вместо этого та походила на своего отца точно ягода малины на другую с того же куста — и прозвище это оказалось ей не по размеру и не к лицу.

— Рад знакомству, Бьянка, — говорит Кристиан.

Его тон излишне серьезен, но это имя в его устах звучит неожиданно-тепло — так, что ей на мгновение чудятся нагретые солнцем лепестки подсолнуха, ластящиеся к ее пальцам.


***

Вот еще с чего могла начинаться эта история, если бы ее вложили в уста талантливым бардам и искусным сказителям, — со встречи под омелой.

Она прокручивает серп в руке, глядя вверх. Дуб гудит листвой тихо, одобрительно, но она не уверена, что сможет забраться по его стволу, как без сомнений сделала бы любая из ее сестер. Но она из них младшая, слабейшая, только прошлой луной допущенная стоять в круге, пить лунное молоко наравне со всеми. И поэтому же она не станет просить помощи: слишком ярки в памяти ласковые усмешки, снисходительные поглаживания по голове.

Вот как она встречает его впервые — на окраине леса, терпким полуднем середины лета, в час и день, когда ее чары тоньше всего. Когда она оборачивается, он стоит на краю поляны. В их лесах чужаки — редкость, она не разу не видела ни одного раньше, оттого исчезает в чаще, прежде чем он успевает сказать хоть слово.

Она роняет там серп. Обнаруживает это уже дома, и сестры подшучивают над ней весь вечер, пока наконец темной ночью она не набирается достаточно смелости, чтобы вернуться за ним.

Рукоять серпа обмотана шелковой лентой, когда она его находит.

Она показывается чужаку через месяц — месяц оставленных на той же поляне орехов, медовых сот, огромных ракушек и розовых жемчужин. Когда она выходит к нему, в волосы ее вплетена эта самая лента, и он смеется и опускается на одно колено.

Сестрам надоедает дразнить их через две недели, еще через две братья перестают тянуться к оружию при его появлении, еще через одну отец опускает руку ему на плечо, и он легко выдерживает ее вес.

В середине осени она показывает ему свою силу: за миг промораживает едва тронутую льдом лужицу до дна. Когда же он только улыбается, превращает пар его дыхания в сотню снежинок, заставляет его щеки раскраснеться от мороза. Но он берет ее ладонь в свои, и в них она кажется всего лишь немного прохладной, как будто бы этот холод не идет изнутри, как будто бы она просто сплетала узоры из стылых осенних ветров и чуть увлеклась.

Он не боится, и она отбрасывает свой страх. Оставляет его позади навсегда — потому что бабочке, однажды расправившей крылья, больше ни к чему треснувший кокон.

Этой зимой ее клан бегает наперегонки по замерзшему озеру: забава, подсмотренная у человеческих детей. Чтобы скользить нужно всего лишь немного ловкости и лезвия, прикрепленные к обуви.

Ее народ любит игры и принимает новую с радостью, но железо ранит их, поэтому, в отличие от людей, они его не используют. Сильнейшие из сестер вырезают лезвия из камня, остальные острят дерево, серебро, оплавленный песок или кости. Она же создает себе лезвия изо льда — сестры смотрят с ужасом.

С тех пор она знает, как быстро ужас может превратиться в восторг: всего лишь за то время, что требуется ей, чтобы добежать до другого берега озера — чтобы добежать до него быстрее всех.

***

Чары ее народа не могут перевести их через текущую воду. С помощью Тропы они сократили путь минимум вдвое, но теперь впереди земли зимы — ее земли, шепчет что-то внутри нее, — и их придется преодолеть так.

В первый раз волнение касается ее вскользь, едва-едва: расчищая место под отдых, она натыкается на засохшие капли крови — недостаточно давние, чтобы не обратить на них внимания.


Ни одно живое существо не должно было тревожить эти земли: спустя столько лет после падения пристани, там наверняка не осталось даже медной монетки, что могла бы привлечь охотников за сокровищами. Но следы кого-то попадаются все чаще. На местах, где они делают привалы, Кристиан порой находит сломанные ветки и обгрызенные заячьи кости.

Для ночевок она показывает ему, как делать пещерки из снега — с отверстием наверху, чтобы туда выходил дым от костра. Кристиан быстро учится. Пусть в нем нет азарта путешественника, тот прекрасно заменяет жажда новых знаний. Он расспрашивает ее обо всем, что приходит ему в голову, и обычно она бы назначила оплату за свои слова, но он и сам рассказывает ей не меньше.

Потому она постепенно смягчается, начинает относиться к нему ласковей, если бы такое понятие все еще могло описывать ее, описывать белые зимние небеса и столь же белые поля. Она не ведет разговоры о чарах, о сборе желудиных шляпок для духов-помощников, о крови, окрашивающей костяные ножи, — все это будет чуждо, непонятно человеку. Но кто-то однажды пытался убедить ее, что чувства, прорастающие из глубины сердца, одинаковы для людей и для ее народа, и, может быть, спустя века она наконец в это верит.

Поэтому она делится с Кристианом мелочами, не дающими ему ничего, но вызывающими отголоски нежности в ее груди. Как ее сестры танцевали под полной луной, как ее дети впервые сплетали венки на прощание с летом, как супруг ее строил с ними снежные крепости и устраивал войны, а после они возвращались в дом, промокшие, полные усталости и смеха.

Кристиан не напоминает их: он слишком хрупок, слишком человечен. Возможно, именно поэтому она не может отвести глаз, когда он с трудом зажигает костер: ветки отсырели и дают больше дыма, чем огня. Непривычное, давно забытое беспокойство пробуждается в ней заново.

Этим вечером, собирая хворост для костра, она видела на стволе ясеня отчетливые следы когтей.

— Заключи со мной сделку, — предлагает она Кристиану.

Тот опускает огниво и оборачивается к ней — она сидит поодаль, стараясь ему не мешать.

— Я подарю тебе истину, которую ты не хотел знать, — обещает она, — взамен на то, что я хочу услышать.

Она специально не уточняет: нет смысла в правде, если ее можно принять за ложь, нет смысла во лжи, если ее нельзя принять за правду. Это хорошая сделка — ни один человек не счел бы ее честной, но любой из ее народа согласился бы, почти не думая.

Кристиан задумчиво хмурится. У него все еще взгляд, полный самого чистого, самого нежного дневного света. Но она — дитя сумерек, дитя леса, дитя вечности — никогда не считала тьму чем-либо хуже.

Он соглашается. Сделка принесет пользу и ему, думает она довольно.

И пока что запрещает себе думать о том, что принесет она кроме пользы — и ему, и ей.

***

Ее супруг — супруг, повторяет она про себя, и слово это на языке тает только что сорванной земляникой — всегда предпочитает движение постоянству. Он не тисовый изгиб лука, а летящая стрела, не куст вереска, а семя одуванчика, не лесное озерцо, а игривый ручей. Она знает об этом, когда отец соединяет им руки, когда сестры подносят им меда, когда он открывает ей свое имя и когда в ответ она отдает свое.

Лед и снег предполагают большее спокойствие. Но кроме них она еще и метель и вьюга, северный ветер, пурга и дрейфующие айсберги — оттого его непостоянство завораживает ее, а не отторгает.

Их дети наследуют черты их обоих, но совокупность стремления к неподвижности и жажды странствий станет их беспокойством еще не скоро — так она говорит себе, сплетая ветки ивы для колыбелей, сшивая им одежды из паучьего шелка и соколиных перьев, слушая, как их отец обучает языкам дальних стран.


Так и случается: тревога, словно искра от факела, обжигает ее спустя много лет — в первый раз, когда супруг ее отправляется в плаванье без нее.

Он гладит ее запястье большим пальцем. В этом жесте столько нежности, что ей на миг хочется попросить его отказаться, остаться с ней, но вот в чем дело — то отчаянное чувство, сродни непрекращающемуся голоду, что заставляет его искать новые дороги, забытые Тропы, далекие земли за океаном, о которых известно лишь по легендам, она любит не меньше всего остального в нем.

Она бы многим пожертвовала, чтобы отправиться с ним: ее не пугают ни шторма, ни грозы, ни неизвестные чудовища. Но в прошлый раз на его корабле качка усыпила ее — а когда ее разбудили, корабль этот оказался почти что затерт льдами: силу, что проливалась из нее во сне, она не умела контролировать. Холода внутри нее больше год от года, и она не хочет думать, не станет ли однажды она сама слишком мала для него.

Его команда смотрит на их прощание издали, и она помнит, как быстро ужас сменяется восторгом, и догадывается, что обратное превращение происходит еще быстрее.

— Не волнуйся, — говорит он. От него пахнет свежестью и свободой. — Обещаю, что вернусь.

И она верит его обещанию — больше, чем морю, больше, чем сестрам, больше, чем самой себе.

***

То, по чьим следам они шли, встречается им в подземном проходе, совсем недалеко от Края Света. Снег к тому времени сменяется черными пятнами земли и бледно-желтыми пятнами пожухлой травы, и Кристиан старательно пытается скрыть от нее, насколько он этому рад. Она чуть поддразнивает его, когда они спускаются по тропинке, направляясь к пещере, второй выход которой — по другую сторону преграждающих им дорогу скал.

Там они и встречают это — встречают его, поправляет она себя.

— Бьянка, — одними губами произносит Кристиан. Меч оказывается у него в руках быстрее, чем она успевает открыть рот. — Стой за мной.

От Зверя, поднимающегося на задние лапы, разит застарелым проклятьем. Разит так сильно, что она даже не может определить, кем он был, прежде чем чары поглотили его, извратили его. Животным ли, человеком ли? Или, может, таким же, как она?

Она не находит в себе сочувствия. Кем бы он ни был, излечить его уже невозможно. Все, что от него осталось — искореженная, поврежденная оболочка, наполненная яростью и болью, за которыми больше не видно разума.

Потому вовсе не сочувствие ко Зверю в итоге заставляет ее вмешаться, но Кристиан. Кристиан, который не отступает, держит меч крепко, несмотря на то, что его рукав уже окрасился кровью.


Который может умереть здесь и сейчас, остаться еще одной жертвой, как Зверь, как зайцы, как тот человек, чьи кости на одном из привалов ей пришлось закопать во снег, чтобы Кристиан не заметил, и печаль не заявила свои права на его сердце.

Ее народ всегда ограничивал общение со смертными равноценным обменом, но сейчас она — возможно — единственная, кто остался. Кому, как не ей, назначать плату за свою помощь, кому, как не ей, считать или не считать ее достаточной?

“Стой за мной”, сказал ей Кристиан. “За мной” означало подальше от Зверя, чтобы он не ранил ее даже случайно. “За мной” означало поближе к выходу, чтобы она могла убежать, если Кристиан проиграет.

Ее сестры сочли бы эти слова слишком дешевыми, оценили бы свое вмешательство выше, но она недаром считалась среди них самой милосердной. Ее супруг однажды предположил, что ее зимы так суровы лишь для того, чтобы уравновесить ее собственную мягкость.

Мысль о нем привычно оглаживает виски летним ветерком, и она взмахивает рукой.

Она не воин: всегда находился кто-то, вступающий в бой вместо нее. Отец, братья и сестры, супруг — никто из них не желал, чтобы ей пришлось сражаться самой. Но ее лед опаснее стали и железа и недаром внушал страх тем, кто видел, с какой легкостью она подчиняет его своей воле. Как легко формирует стрелы и копья всего лишь из влаги, скопившейся в воздухе.

Зверь, вместо того, чтобы нанести новый удар, низко рычит и заваливается набок.


Она осторожна, оттого атакует незаметно, исподтишка. Но у проклятых всегда был дар чувствовать, кто именно принес им избавление, потому Зверь в свои последние минуты смотрит на нее, и в его глазах горит и медленно затухает огонь. Она никогда не ладила с пламенем, оттого не знает: благодарность это или ненависть.

Неважно. Значение имеет лишь то, как тяжело Кристиан опускает меч, опирается на него. Чуть покачивается, но остается стоять, не падает на колени. Она все равно подходит ближе, готовая подхватить, и он поднимает голову на звук ее шагов.

— Я победил, — шепчет Кристиан. Он дышит тяжело и часто, но в голосе его — пока еще недоверчивое торжество. — Бьянка. Я победил.

Тело Зверя лежит у его ног бесформенной грудой. Тонкая, острая полоска льда у него в сердце уже начала таять. Через пару минут от нее и вовсе ничего не останется.

Их сделка определяет то, что они скажут друг другу, но не то, о чем промолчат.

— Да, — отвечает она. Это не ложь, потому что он не задавал вопроса. — Поздравляю?

Кристиан улыбается так ярко, что больше она ничего не добавляет.

***

Старший сын сообщает ей о том, что уйдет, вечером, за поздним ужином. У него упрямый взгляд, за которым прячется неуверенность, но она не пытается его удержать: выросшие лисята покидают родные норы, медные карпы уходят вверх по течению, когда их чешуя затвердевает, тонкошеие орлиные птенцы встают на крыло и улетают из гнезда, чтобы свить свое. Так что она открывает перед ним ларцы с золотыми монетами, шкатулки с серебряными кольцами и бронзовыми фибулами. Но он берет лишь старый меч да огниво. Его путь лежит на восток, в те страны, где она сама ни разу не бывала. В те страны, из которых в ее леса пришел его отец.

Он обнимает ее на пороге — слегка неловко, будто с возрастом успел забыть, как это делать.

Дочь оставляет ее второй. Она готова отдать той все свои платья, все свои украшения, все гребни и ленты, но единственное, что та кладет в поясную сумку, — немножко соли с кухни. Она выбирает юг: в городке у побережья открывает пекарню, и за ее хлебом приходят отовсюду, и с герцогской кухни тоже.

Мешочек соли всегда висит у нее над порогом — вместе с веточкой можжевельника, чтобы никто из бесконечности ее тетушек и дядюшек не заявлялся в гости без приглашения.

У их младшего сына сердце мягкое, точно цветы вербы. Когда уходит он, она предлагает ему отрезы атласа и бархата, нежнейшие шелка, драгоценные камни и перламутр. Вместо этого он забирает с собой их кота, что с каждой сменившейся луной засыпает все ближе к очагу, — сын опасается, что рано или поздно тот опалит шерсть. Он добывает себе меч сам, но за сердце вдовствующей королевы сражается не им, а лестью, что тоньше нитей паутины, и побеждает.

На их свадьбу приглашают всех горожан. У кота на ней почетное место, и ему, кроме плошки свежайшей рыбы, подносят масляную розочку с торта.

Так они покидают ее дом, но не покидают ее саму: письма, что пахнут иноземными травами, сладостями и тестом, королевским сургучом и дорогими чернилами, копятся на ее столе. Улыбка каждый раз самовольно пробирается на ее лицо, когда она пишет ответы, пусть даже писать ей особо не о чем: корабль, которого она ждет, не спешит со своим возвращением.

Спустя столько лет она не помнит, чьи письма перестали приходить первыми.

***

Она настаивает на том, чтобы обработать рану у него на плече. У нее нет с собой нужных трав — те, что оставались в ее поясных кошелях, давно превратились в пыль, — но в пещере мелкими кустиками растет голубой мох, и он вполне подойдет.

Кристиан позволяет ей нанести мазь, перевязать потуже. Для этого он снимает рубашку, и она с удивлением обнаруживает у него на руке старый шрам — пониже, около локтя. Не в силах сдержать любопытство, она проводит по нему пальцами, и Кристиан ежится — не то от щекотки, не то от холода, — а затем смеется:

— А, это! Ничего великого, упал в детстве с яблони.

За простыми словами прячется красивая картинка: принцесса хочет самое красное, самое спелое яблоко с верхней ветке, и ее принц безо всяких сомнений лезет за ним.

Ей хочется спросить, узнать, плакала ли принцесса после или сдерживала слезы и перевязывала своего принца точно так же, как приходится ей сейчас, но ее останавливает неожиданная тяжесть в его голосе.

Она позволяет себе притвориться, что не услышала ее, — хотя бы на этот вечер.

— Бьянка, — утром Кристиан перепроверяет ремни сумки по второму разу, когда начинает этот разговор. — Ты упоминала, что раньше на Краю Света была пристань?

— Все так, — отзывается она, не в ее силах остановить его, не дать ему догадаться, не дать ему задать следующий вопрос. В конце концов, они заключили сделку — и условий ее она обязана придерживаться.

— Рос ли вокруг нее виноград? — торопливо спрашивает Кристиан. — Что способен избавлять от проклятий?

— Тогда это был обычный виноград, — отвечает она. И продолжает прежде, чем блеск надежды в его глазах истает безвозвратно: — Я кое-что обещала тебе. Пришло время исполнить это обещание.

Люди успели позабыть об этом, но она, наблюдавшая рождения и падения королевств и империй, знает: не все чары действуют на то, к чему они привязаны. Как проклятый предмет приносит беды не себе, а обладателю, так и проклятый человек может не чувствовать действия колдовства, пока оно не обратится против его близких.

Она рассказывает об этом прямо, без прикрас. Если бы ее речь была красками живописца, новая картина вышла бы отвратительной, мерзкой, из тех, что никогда не повесишь в зале или спальне, чтобы она не навевала кошмары. Вот, что было бы на ней изображено: принц сидит у постели принцессы, читает ей вслух.

Черные осы проклятья, невидимые для них обоих, переползают с него на нее и жалят, жалят, жалят. Его чувства к ней создают мост для них, дорожку с указателями из капель ягодного сиропа.

Она знает, как снимаются такого рода проклятья: магия бессильна против одной-единственной вещи на земле — и не против любви, как твердят легенды, а против смерти. Но Кристиан — возлюбленный, принц, герой; разве он сможет войти в замок принцессы в сапогах, испачканных пеплом? Поцеловать ее губами, на которых остались следы лжи и гневных выкриков, прикоснуться руками, по плечо измаранными кровью?

Она примеряет на себя его роль — и отказывается от нее раньше, чем успевает задать себе вопрос.

Кристиан выглядит как будто она его ударила. Возможно, сделав так, она бы причинила ему меньше боли — но не это ее цель. В их сделке Кристиану достается истина, и только от него зависит, как он с ней поступит.

— Я, — говорит он наконец, — все равно принесу ей виноград. Не сам, отправлю слугу, ведь так это проклятье ее не коснется?

Она слышит несказанное: он напишет ей письмо, он попросит слугу узнать в ее замке, когда молодой госпоже стало лучше — не сразу ли после его отъезда?

— Не коснется, — подтверждает она.

Кристиан коротко кивает и отворачивается. В нем пока недостаточно принятия, чтобы поблагодарить ее, и она не злится, когда идет за ним след в след, молча. Но ей грустно — самую капельку, словно она, не заметив, спугнула с листа ольхи мотылька, словно нашла на чердаке разбитое зеркало, в которое никто так и не посмотрелся.

Словно подошла к костру, осторожно, как волчонок, — а тот затрещал обиженно да погас.

***

Сумка зачарована: любой фрукт в ней останется таким же свежим, как в тот день, когда его туда положили. Такими пользуются купцы, везущие с востока пряные дыни и терпкую хурму, с юга — солнечные цитрусы, с запада — груши и вишни.

Она смотрит, как Кристиан аккуратно срезает гроздья и укладывает их внутрь, а после подходит и начинает помогать. Ножи Кристиана из железа, но ей не составляет труда создать себе свой, холоднее и острее.

Так они работают бок о бок. Море плещется у их ног, и в молчании медленно исчезают так и не ставшие ураганом сквозняки зарождающейся обиды. Море же ее и отвлекает: когда она поднимает голову от винограда, взгляд ее непременно возвращается к горизонту.

Но всякий раз горизонт этот пуст — как и много-много лет назад.

Когда сумка заполняется, Кристиан поднимает ту на здоровое плечо и окликает:

— Бьянка?

Она качает головой. Но шагает к нему ближе, вкладывает ему в ладонь талисман. За время пути она так напитала его колдовством, что оно не рассеется и за сотню лет.

— Это ключ от Врат к Тропам, — объясняет она.

Кристиан сжимает его так, что сломал бы, не будь тот из камня и льда. Он не хуже ее понимает значение этого ключа. Она обещала провести его до Края Света — но ничего не сказала о дороге обратно.

— Я останусь здесь, — все-таки заявляет она вслух — на всякий случай. Людской разум все еще загадка для нее.

Он сжимает губы в тонкую линию. Так он кажется еще младше, чем на самом деле.

— Ты могла бы, — предлагает он, — пойти со мной.

Она могла бы — свет, что истина так и не потушила в нем до конца, сродни огню, и он смог бы ненадолго растопить ее вечную мерзлоту. Но человеческий век недолог, напоминает она себе. Разве тогда, давным-давно, она между одиночеством и непрерывной чередой расставаний не выбрала отказаться от выбора вовсе? Заснуть и ждать, пока ее супруг не разбудит ее, пока звук его голоса не наполнит ее жизнью, подобно весне, наполняющей соком почки на деревьях?

Сейчас она не уверена, было ли это на самом деле ее решением. Сестры навещали ее, и с каждым разом платья их становились все тяжелее и плотнее, и кому, как не им, было знать, что слова похожи на семена, жаждущие оказаться во тьме земли, в плодородной почве. Но, так или иначе, однажды она уже не вынесла бесконечную бессмысленность мира, порожденную отсутствием ее супруга, и не думает, что что-то изменится теперь.

— Я останусь ждать здесь, — повторяет она. — Когда мой супруг вернется, мы сделаем вино из местного винограда, и оно будет слаще меда, алее крови.

На миг ей хочется, чтобы Кристиан сорвался, нарушил условия их сделки, сказал что-нибудь, что она не желала слышать. Чтобы с этого забытого богами мыса, с Края Света, в зеленые долины и густые леса пришли вьюги и снежные ветра. Чтобы девушка, так и не дождавшаяся винограда, смотрела в окно на белые сугробы и прозрачные сосульки.

— Он вернется, — говорит Кристиан вместо этого. — И когда он тебя разбудит, приезжайте к нам.

На лице его странное выражение. Возможно, теперь он лучше понимает того странника, что солгал ему. Возможно, теперь он лучше понимает ее, открывшую ему правду.

Он умен, этот мальчик, Кристиан, умен и осторожен. По своей воле — будь у него возможность, будь у него выбор — он никогда не оставил бы своих любимых томиться в тоске по нему. Она бы позавидовала его принцессе, если бы — нет, не проклятье; если бы то, что она любила в своем супруге, не было тем же, из-за чего тот ее оставил.

Но все же — она так благодарна Кристиану, что даже слова, чью ценность ее народ всегда равнял с золотом, не в силах этого выразить.

Она привстает на цыпочки, чтобы поцеловать его в лоб на прощание: как брата, как отца, как детей, когда они покидали ее насовсем, оставляя ей взамен каменные плиты, медленно покрывающиеся мхом. Кристиан моргает — и слезы, прочерчивающие соленые дорожки на его щеках, застывают льдинками и падают, и разбиваются.

— А теперь иди, — велит она ему.

Много лет прошло с тех пор, когда она даровала свое благословение, но может быть ей — как и страннику, что отправил его сюда, — немного жаль: его или его принцессу, неважно. Пусть его не тронет зима, думает она, пусть лед и мороз станут ему союзниками, а не врагами. И тогда, когда он убедится в правде, что она ему подарила, пусть они остудят его гнев, охладят его боль.

Кристиан сжимает кулаки крепче, но не пытается удержать ее, когда она отступает назад. Подбирает сумку, наполненную виноградом, закрепляет меч на поясе и бросает на нее лишь взгляд, прежде чем отправиться обратно по их же следам.

Она следит за ним, пока он не скрывается в тумане. С каждым его шагом ее воспоминания о тепле исчезают, растворяются: Кристиан словно забирает их с собой. Она не пытается удержать их — нет смысла в подобной подделке. Тот, кто может согреть ее, еще не вернулся из своего плавания.

Мысль об этом заставляет ее поспешить. Ее новая вечность, новое ожидание кажутся такими заманчивыми, что она сбрасывает башмаки, ступает на мокрые камни. Те сразу же покрываются инеем, и не успевает она дойти до линии прибоя, как волны леденеют, замирают в неподвижности.

Пусть будет так, думает она с нежностью. Пусть с его корабля увидят лед у берега и скажут ему, и он поймет, что я жду его. И пусть он не пожелает длить нашу разлуку, пусть спустит шлюпку и на ней доплывет — а после пойдет пешком, быстро-быстро, потому что ее лед будет таять и трескаться под его ногами.

И тогда — думает она, опускаясь вниз, кладя голову на сложенные руки, засыпая, — я расскажу ему. Про наших детей, про детей наших детей, про Кристиана и ту, чье имя я не знаю. И я сделаю это сказкой — лучшей из всех, единственной из всех, сказкой сказок, — и она будет непременно с хорошим концом, как все, что начинаются с поцелуя, с принца и принцессы, с встречи под омелой на ветке дуба.

Но прежде чем ее разум падает в блаженную бездну пустоты, в сон настолько глубокий, что века пролетают в нем подобно дням, ей снится — мимолетным видением, единомоментным проблеском — прошлое, будущее и настоящее, переплетенные так крепко, что даже она не отделит их друг от друга. Ей снится воин, входящий на палубу корабля, блики солнца в дубовой листве ее родины, ей снится мальчик, идущий назад сквозь метель, что более не способна ему навредить, и этот же мальчик, повзрослевший, с инеем на висках и новыми шрамами, заработанными почетнее, нежели падением с дерева.

И еще ей снится: в высоком замке девушка комкает письмо, а затем, опомнившись, бережно расправляет его и перечитывает, перечитывает, перечитывает, пока у нее не заболят глаза. Ее утешают лекари, прибегают к постели братья и сестры, ее отец радуется, что она идет на поправку, и она касается их рук ласково, но не отводит взгляда от окна, обращенного на север.

И еще: девушке этой подносят вино, сделанное из винограда с Края Света, и она благодарит, улыбается, отпивает и, зажмурившись, сглатывает с усилием — оно горчит.

+8
20:17
4511
Комментарий удален
13:00
Жизнь продолжается, миледи.
13:15
а ссылочку настоящую дадите? или что означает эта ваша странная фраза о продолжении жизни?.. вы т.е. хотите сказать, что видите то же, что и я, и это не ошибка?.. что за абсурд вообще происходит?
13:29
Цитируя классиков: победителей не судят laugh
Нет, не ошибка. Что вы людям праздник портите, дайте спокойно порадоваться победе.
Комментарий удален
16:11
Отзывы и оценки жюри.

Артем Каменистый оценка — 1 Это вообще не фантастика. Скучноватая сказка, возможные искры жизни в которой эстетствующий автор на корню приносит в жертву ради нескончаемого нагромождения «словесных кружев» (в которых я и запутался).

Головачев. v.golova4ev — (правильнее было бы — на краю) Старая сказка на специфический лад. Так себе, не цепляет. Оценка – 4

Остальные поставили 9-10
16:16
Читайте Новость целиком. Там все есть. Почему вам кто-то что-то должен дать? Вы кто вообще?
16:17
Ну тогда уже цитируйте отзывы и тех, у кого 9-10
16:30
С каких пор фэнтези перестало быть фантастикой? Конкурс не был ограничен научпопом. Эти два уважаемых товарища явно накосячили и ушли во вкусовщину, логике и справедливости во вред.
16:50
Чо ета сразу накосячили? А мот они какраз механики и есть? :))
16:54
+1
Беда не в том, что это не фантастика. И не сказка и даже не фэнтези.
А в том, что написано это плохо знающими русский язык.
Взяты отрывки из разных сказаний, легенд, сказок и небрежно перемешано — пусть сам читатель разгребает этот поток сознания. Авторы даже в нормальный русский язык поленились облачить все это.
По сюжету увидел только — шли, шли и пришли
17:48
+2
Машинально поставил плюс комментарию за высказанное мнение. Но категорически с ним не согласен. Если вы ничего не увидели — это совершенно не значит, что его нет.
А насчет плохого русского языка — это просто настолько неправда, что даже смешно.
17:55
+2
Просто некоторые не понимают индивидуальность языковой стилистики. Им все кажется, что надо как на курсах, где учат за 5 уроков и 5 тысяч роман писать)
18:10
+1
да такие курсы не только по языковой стилистике урон наносят. Сразу и структура теряет и режим повествования, потому что можно только двумя способами писать — в прошедшем времени от первого лица и от третьего.
А если ты вдруг осмелишься употребить настоящее время — все, хана, сценарий! Некомильфо.
18:11 (отредактировано)
+1
ты это никогда не докажешь, когда человек, не чувствуя стилистики, предъявы кроит. Я много раз с этим сталкивалась.
11:07
Это котолюбитель с маскарадной головой © и шестью слоями смысла рассуждает о русском языке? Побойтесь бога.
13:05
+1
я от шока аж начала сомневаться в том, как правильно пишется «край земли»
13:17
Вот здесь я с вами согласен полностью. Самого трусит от такого лучшего рассказа.
13:30
А не надо было)
13:45
Надо-надо. И буду. crazy
13:55
Подслушал тут намедни вашу беседу с Лис Уильямс о повествовании в настоящем времени от третьего лица. Не успел пять копеек вставить, потерял место беседы. У меня есть версия, что не так с этим…
13:58
А, ещё не раз полыхнет из-за этого, поверьте. Мозг человека меняется. Все хотят картинку. Сразу. Зачем самому придумывать? Рисовать что-то в воображении. Пусть автор это сделает.
А у вас какое мнение?
Здесь тоже 3-е лицо + настоящее время. Будет мнение в копилку.
14:02
+1
А я говорил — прием работает laughНравится это вам или нет
14:20 (отредактировано)
+2
Тут вот в чём дело.
Этот приём можно было бы использовать, но лишь когда много событий происходит одновременно.
Если же всё повествование так сделано, то в какой-то момент это начинает напрягать. Сцены перестают сменять друг друга. Сбивается естественное течение времени. Память держит внимание на начале, которое, как определено (в настоящем времени), до сих пор продолжается. Поэтому — описываемые события накапливаются, а время — сейчас (не движется). Перегруз. Масса.
И в дополнение — это навязано автором (ну, как минимум такую версию выдаёт разум, на вопрос: чёрт, а что не так-то).
Итог: большая масса событий в моменте сейчас комкает (сжимает) историю, делая её неподвижной.
ИМХО.
Не в обиду творцам.
Сугубо моя версия собственных восприятий, наблюдений и выводов.
14:25
+2
Это цитата. Расширяйте кругозор)
14:52
Правильно. Но суть не в этом. Суть в том, что современному читателю не хватает маминой сиськи. На фига самому думать? Пусть автор думает. А я возьму разжеванное. Бульк и проглотил.
15:01
Да пусть работает. Маминых сисек не хватает. Нравится дитяткам, чтоб их за хобот ручку водили — пусть.
15:02 (отредактировано)
Если бы вы сделали эпиграф, как в «О, капитан!», никому бы не пришло в голову попрекать автора в том, что он не знает русского языка. А так уж очень все завуалированно вышло. pardon
Многие судьи попались на вашу удочку ))))
15:05
Сейчас еще будем авторов упрекать в необразованности читателей eyes
15:12
Я полагаю, что читатель не всегда понимает, что происходит.
15:20
+1
Лис, вопрос немного в другом. Конечно, можно было бы предположить, что автор, написавший такого качества текст, уж наверняка знает, как правильно пишется этот оборот.
Но мозгу проще предположить первое попавшееся в голову объяснение (что это просто ошибка), если нет явного указания на эту пасхалку. Ну да, не все помнят это стихотворение.
И да, автор был вправе так сделать, и открыть аллюзию, и скрыть её. Я просто говорю о том, что большинство читателей её так и не поняли, не уловили. Зато меньшинство, наверно, порадовалось.
15:21 (отредактировано)
Но тем не менее, как это ни странно, выскажусь в пользу этого рассказа. Но не потому, что он победил. Сей момент оставлю без комментариев.
Здесь (ну, я так думаю), замысел авторов был в следующем: используя эту форму настоящего времени от третьего лица, показать, что история эта продолжает существовать (или существует потенциально) в настоящем времени в судьбе каждой девушки. Типа — этакий злой Рок.
Ну, что ж… версия имеет право на существование. Возможно (!) именно это породило отклик.
Фантастика?
Может быть, может быть…
12:12
Ну писец.
Снова неправильные пчёлы.
13:49
к этому рассказу не ставится антилайк только у меня?
13:59
У меня минус прошёл нормально.
14:56
+1
А моя не понял, чем так плох этот рассказ? Грамматической ошибкой в названии? unknown
14:59 (отредактировано)
Да не плох он. Может быть. Просто написан в сценарной форме. То есть в настоящем времени от третьего лица. Как пьеса.
15:06 (отредактировано)
+4
Хороший рассказ. Слог безупречный, на мой взгляд.
В названии не ошибка, тут говорят, что это цитата. Возможно, вот эта.
Эдгар По, 1849 г.

АННАБЕЛЬ ЛИ

Много лет, много лет прошло,
У моря, на крае земли.
Я девушку знал, я ее назову
Именем Аннабель Ли,
И жила она только одной мечтой —
О своей и моей любви.

Я ребенком был, и ребенок она,
У моря, на крае земли,
Но любили любовью, что больше любви,
Мы, и я и Аннабель Ли!
Серафимы крылатые с выси небес,
Не завидовать нам не могли!

Потому-то (давно, много лет назад,
У моря, на крае земли)
Холоден, жгуч, ветер из туч
Вдруг дохнул на Аннабель Ли,
И родня ее, знатная, к нам снизошла,
И куда-то ее унесли,
От меня унесли, положили во склеп,
У моря, на крае земли.

Вполовину, как мы, серафимы небес
Блаженными быть не могли!
О, да! потому-то (что ведали все
У моря, на крае земли)
Полночью злой вихрь ледяной
Охватил и убил мою Аннабель Ли!

Но больше была та любовь, чем у тех,
Кто пережить нас могли,
Кто мудростью нас превзошли,
И ни ангелы неба, — никогда, никогда! —
Ни демоны с края земли
Разлучить не могли мою душу с душой
Прекрасной Аннабель Ли!

И с лучами луны нисходят сны
О прекрасной Аннабель Ли,
И в звездах небеса горят, как глаза
Прекрасной Аннабель Ли,
И всю ночь, и всю ночь, не уйду я прочь,
Я все с милой, я с ней, я с женой моей
Я — в могиле, у края земли,
Во склепе приморской земли.
15:37
-5
А это не новый рассказ Олеси Медянцевой под новым ником?
16:02
+1
Упроигравшихнегорит laugh
Котики проиграли морю, какая незадача
Комментарий удален
17:03 (отредактировано)
+1
Это ваше мнение. Почитайте отзывы судей, кто-то согласен с вами, кто-то считает по другому. Потому в составе жюри несколько человек, чтобы не судить однобоко.

Не нужно возводить свое мнение в абсолют и считать правой только себя.
16:26
+3
Так грустно…
Так прекрасно…
16:45 (отредактировано)
+2
Вот! Ты тож ЦА :))
А инженера-механики пожимают плечами. Мол, чо эта… а робаты хде? strong
16:52
+3
Гросс, я инженер-механик. Диплом показать?)))))
17:05
+2
Я тоже :))
Комментарий удален
17:26
Неуместно
17:04
+1
Давайте проще на это всё посмотрим.
Женщины пишут. :)
Женщины читают. :))
Голосуют.
Победила сказка.
Ну, что ж… Ладно.
Это значит, что при прочих равных, отклик породила именно эта история, именно так поданная, именно про это.

Ну… перестану ли я думать о будущем? Откажусь ли от попыток заглянуть туда, за горизонт предполагаемых событий и, увидев что-то там, не стану это описывать?
Едва ли.
17:08
+3
А причём тут женщины, Гросс? Удостоеные судейства обязаны быть полностью объективны в суждениях. Независимы от любой вкусовщины и пристрастий, в том числе и гендерных. Просто сказка написана лучше, чем научпоп. Во всяком случае мне достойного научпопа на нф21 не попалось ни разу
17:12 (отредактировано)
+2
А как же мухоиды? :))
Ладно. :)
Я о том, что женщины превносят чувственность в этот мир.
А эти… механики… стараться надо лучше, вот что.
И тогда, возможно, удастся покорить женские сердца этими… скрипучими железяками…
:)
17:23
+2
Я люблю читать Каменистого))) точнее читала когда-то, потом начало приедаться.
Но то, что ему не понравилось — предсказуемо. Ему как раз вот этой тонкости не хватает. Он совсем не умеет в чувства. Но многим авторам мужчинам чувственная составляющая дается даже лучше, чем женщинам. Тут вопрос качества текстов, а не гендера, имхо.
17:32
+2
Попробуйте представить, что это написал я, а не… (не знаю этих авторов) и оцените грамотность текста:
«Она бы многим пожертвовала, чтобы отправиться с ним: ее не пугают ни шторма, ни грозы, ни неизвестные чудовища. Но в прошлый раз на его корабле качка усыпила ее — а когда ее разбудили, корабль этот оказался почти что затерт льдами: силу, что проливалась из нее во сне, она не умела контролировать. Холода внутри нее больше год от года, и она не хочет думать, не станет ли однажды она сама слишком мала для него.»

Посчитайте «ее», «нее», «него», «она».

Так не пишут на русском языке. Во всяком случае. меня бы закопали за такое.

17:42
+3
Я не знаю ни вас, ни автора. То, о чем вы говорите — это недостаток вычитки, и на сюжет и образность не повлияло. История хороша, описание ее тоже. Я не сравниваю рассказы, я говорю только об этом тексте. И говорить, что он ужасен — это надо какой-то особый повод иметь. И, судя по вашей категоричности, он у вас есть.
17:47
+2
Не, это не вычитка. Это образность, которая поработила автора и заставила колбасить такие предложения. laugh
17:49
+1
За плохую вычитку текста на НФ гнобили жестоко.
А этот текст весь такой. В начале я был в недоумении — как так? 12 предложений подряд с «она». Потом одно предложение «он». И дальше уже не считал много опять «она».
Читая это я чувствовал, что надо мной издеваются, издеваются над русской литературой. традициями ее. И больше ничего.
17:59
+1
Меня вот больше бесят тексты, где авторы начинают натужно придумывать синонимы, дабы избежать местоимений и повторов. Это зачастую вообще цирк с конями. Если местоимения встроены органично — не вижу проблемы.
Что касается вычитки, то из прочитанных мною примерно 30-ти текстов. вы вычитке нуждались ВСЕ. Но я понимала, что конкурс любительский и корректуры текстов не было.
18:07
А что скажите по пунктуации? (тире, запятые, точки)
18:10
На всем НФ 21 были проблемы вичитки по всем фронтам.
18:24
Образность и лексика — это разное совершенно.
17:43
Гы. Согласен полностью! crazy
17:57
+1
Ну не гендера, так не гендера.
Я про разное восприятие мира и, соответственно разные акценты на важном и ценном.
Короче, о чём мы спорим…
:)
17:56 (отредактировано)
+5
Да, несколько больший процент тавтологии, согласен. Немножко старомодные и несуразные обороты встречаются. Немножко запутано в начале, середине и конце. Тут некий сплав легенд и сказок. Сам переход на историю принца прошёл в несколько смазанном виде.
Думается мне, жюри покорила тайна и тонкие обороты. О, и аллегория, разумеется. Спящая красавица оказывается и не человек вовсе, а магиня льда (утрирую). Но всё, что завязано на самом льде, инее, снеге и вообще самой стихии холода мне пришлось по душе.
Также хороша и семья. Она показана штрихами, но очень яркими. Плюс очень образные вставочки к месту. Про можжевеловую ветку у входа — вообще замечательно.
Зверь — тут море разливанное домыслов. Наверняка ведь многие подумали, что это муж? По принципу числа персонажей в тексте.
Сами диалоги между героями — это отдельная песня из недомолвок и глыб вывихнутых истин. Это же завораживает, не правда ли? Всё, что не берётся умом и логикой, попадает в разряд восхищения.
Ещё один плюс рассказу, и минус читателям. Непонятая история — это беда для читателя. И ему чаще всего стыдно признать это. Поэтому легче «лихо закручено» и влепить плюс (снова утрирую).
Думаю, авторы ходили за образностью и высоким стилем. Разность человека и не человека описана замечательно.
Но у меня свои критерии. Запомнилось, оставило отпечаток или нет. Так вот, как только я допишу этот пост, я буду помнить лишь веточку можжевельника и холод. Но не вкус терпкого вина.
Прошу пардона за мой монгольский.
Комментарий удален
18:16
+3
Мне кажется, решение по победителям и финалистам НФ уже принято. Судьи оценили рассказ по достоинству, их решение обсуждению не подлежит. Полемика недовольных участников под этим рассказом не актуальна.
Все финалисты достойны.
Пишите лучше. Или не пишите вовсе.
Точка.
18:18 (отредактировано)
+1
Мы не против спокойных адекватный мнений. Мы понимаем, что не все могут быть согласны с мнением жюри. Это нормально. Даже среди судей были самые разные отзывы на рассказ.

Но мы не потерпим оскорбления победителей, конкурса или неадекватные визжания с попытками доказать, что все не правы.

Alex, Grold, Vottebevot и даже Aki Kaze, выражают свое мнение вполне корректно.
Неадекватный случай был пока только один. Надеемся он же и последний.
Комментарий удален
18:24
Такой случай пока один. Не нужно повышать градус.
18:26
На краЮ
Не надо учить авторов.
Лучше помогите им истратить премию.
19:51
+1
Авторы справятся и в этом, я уверена)))
Деньги не нужно тратить. Ими нужно грамотно распоряжаться.
19:54
+1
А чо, так можно было? crazyЯ ж помогу, альтруизм — мое пятое имя ))
20:01 (отредактировано)
Вот согласно пятому поправке имени и несите все свои средства Константину. Для распоряжений. laugh
20:09
noА можно всех посмотреть?
Да. Только они у моря на крае…
20:20 (отредактировано)
Да. На Чёрном. За полтинник дальше не съездишь… laugh
08:26
+5
Ее замечает она — та, кого он разбудил, та, чей сон он прервал, — замечает, даже сквозь вуаль слов чужого рассказа. Но принц — Кристиан, говорит она про себя и сводит брови: она так давно не запоминала чужие имена, что теперь оно кажется прикосновением железа к обнаженной коже — не спрашивает, и она об этом не говорит.


— Дочитал до вот этого места. Раз шесть перечитывал, пытаясь понять, кто тут что говорит, а кто не говорит — так и не понял. Может для кого-то смысл этого абзаца очевиден — тогда объясните в комментарии. Слишком много многоэтажных красотизмов ради крастоизмов, чрезмерно утонченные чувства, за которыми уже не видно, кому что надо.

Начало: парень целует спящую красавицу — но принцессе он не нужен, она скорее злится, чем рада, да и парню она не особо нужна, он начинает вяло торговаться за какую-то услугу. — Это по сути антиначало. Вместо бравых энергичных героев, выступающих ради высоких чувств на подвиги мы видим вялых озлобленных торгашей, которым ничего особо не надо. С этого момента читателю тоже ничего не надо.

Короче, я так написать я не смогу никогда. Жалко, а так хотелось выиграть этот конкурс crazy
09:06 (отредактировано)
P.S. Дал почитать этот рассказ жене. С мыслью: «ну вот я такой безчувственный сухарь, ничего не понимающий в тонких отношениях, а женщина завсегда поймёт женщину.» — Где там! Дошла до отметки 40% и всеми силами отбрыкивается, не желая читать дальше.
Но в то же время вот они передо мной, восторженные отзывы судей трёх этапов. И я понимаю то, что я ничего не понимаю…

Да, кстати моя жена высказала предположение, что рассказ высоко оценен писателями-фантастами, потому, что он своими перемудрёными словесными построениями отключает логическое восприятие информации, вводит читателей в возвышенно-медитативное состояние, в котором человек с хорошей фантазией сам додумывает всё, что ему хочется. В результате у людей с красочным воображением получается неплохой результат, но у каждого свой.
09:34
Я еще не читал, но вот это —
вводит читателей в состояние, в котором человек с хорошей фантазией сам додумывает всё, что ему хочется. В результате у людей с красочным воображением получается неплохой результат, но у каждого свой.
— КМК и является одной из важных задач литературы.
10:19
А у литературы есть задачи? Их кто-то ставит? Кто? Товарищ Сталин?
По мнению Стругацких, писатель — больная совесть общества.
А совесть просто болит и все.
Интересно, о чем болит совесть авторов данного рассказа? Если по Стругацким…
11:11
Стругацкие плохого не скажут) Но, ИМХО, это не исчерпывающая функция писателя. Кроме совести болеть может много где. У творческого человека полно мест, которые могут болеть.
А задачи — кто хочет, тот и ставит. Для себя, а при желании и возможностях и транслирует наружу. Кто не согласен, имеет право на свое мнение.)

10:34
Если меня рассказ не ввёл в возвышенно-медиативное состояние, значит, у меня плохое воображение?
Да я б не сказал. А то что логика не отключилась, так это даже плюс.
Возможно, рассказ и хорош для какой-то определенной группы читателей. Но это не значит, что он — лучший из 400-т присланных на конкурс.
Хотя — жюри решило, что лучший.
Вот и пусть авторы радуются. Им сильно повезло.
11:11
Мне лично этот рассказ нравится, но я совершенно не ожидал, что он выиграет, потому что полный неформат, но в жизни всякое бывает.

Да, было очень много рассказов сильнее, чем этот, и «Звёздное кладбище», и «Время Первых», и «Город без Рождества», каждый с прекрасной задумкой и хорошей реализацией. Но не пробились через самосуд. Этот так этот. Всяко лучше, чем убогий патетический примитив про утилизацию.
12:34 (отредактировано)
+3
Теперь я blush
Я очень удивился, что рассказ вышел во второй тур. Когда он вышел в финал, я вообще обалдел. Когда же я узнал, кто победил, то просто потерял дар речи.
Потому что как правило рассказы такого уровня исполнения не находят много сторонников. Такого высочайшего уровня.
Дело в том, что абсолютному большинству настолько не допрыгнуть, что бесполезно объяснять, зачем здесь настоящее время, избыток местоимений и прочее. В конечном итоге любой спор об этом тексте сводится к банальному спору о вкусах. Слава богу, авторы не скатились до выхода на публику. Поверьте, это не нужно, потому что никто не поменяет своё правильное мнение, хоть вывернись перед ним наизнанку.
Этот рассказ великолепен во всех отношениях, за исключением пунктуации. И это моё правильное мнение, если хотите. Но именно поэтому он не должен был победить. Ему просто повезло. Повезло, что большинство членов жюри интуитивно увидело в нём недюжинную художественную силу. Это редкий случай, когда побеждает стиль, а не сюжет. Это редкий случай, когда решающую роль сыграло мнение меньшинства.
Я, конечно, очень поздравляю авторов, но не очень доволен попаданием рассказа в сборник. Это не продукт массовой культуры, не то, что нравится среднестатистическому читателю. И я предвижу недовольный ропот читателей сборника.
Но, уважаемые, извините, но на самом деле вы просто не доросли. Ничего обидного в этом нет, вы всего лишь не умеете видеть красоту литературы в подобного качества текстах. Ну не ваше это. И всё.
Поэтому мне обидно, что рассказ так и останется недооцененным и недопонятым. Будут читать — куда денутся — и морщиться. И недоумевать. И возмущаться.
Вместе с тем, я рад, что в жюри нашлись люди, которые оказались способны оценить текст по достоиству. Это значит, что они сидят на своих местах. И что можно наконец начинать присылать на БС качественную прозу.
12:36
+1
Вот после такой вашей рецензии, я его обязательно прочитаю!
12:45
+1
Думаю, именно вам понравится.
13:05
Посмотрим, почитаем)
12:38 (отредактировано)
+2
Вчера вспоминал про Вас. Чего, думаю, пропал? Рад Вас видеть в здравии. ok
И ещё: абсолютно согласен с Вашим комментом. Действительно, второпях или в запарках (а может и из-за «не доросли») можно не рассмотреть и не заметить жемчуг. Всё-таки, читать — это некое таинство, которое, к сожалению, мы опошлили, мчась по строкам, абзацам, рассказам, группам… Эх…
12:44
+1
О, спасибо!
Насчёт здравия — увы, не совсем, а не появляюсь в основном потому, что пока другие приоритеты появились.
Возможно, это временно.
12:42
+2
На днях как раз говорили, что очень не хватает Водопада)
Особливо в эдакую жару)
Здравствуйте)
12:48
+1
Здрассте!
Ни фига себе! blush
Тронут.
17:23
+1
поддерживаю и Саню, и Эдди!
уже запланировала начать волноваться, а тут вы и появились)))
будьте здоровы!
02:24
Спасибо! rose
Обязательно буду, это вопрос времени. А у меня ещё в этой жизни планов громадьё.
20:52 (отредактировано)
+2
О, здоровья вам, Водопад! Хорошо, что зашли. Ваше мнение интересно, но позвольте возразить.
Человек всегда ищет красоту. Даже в тех местах, где ее нет. Вот только красота разная для всех.
Для одних красота в литературе — нагромождение фразеологизмов и метафор, для других — образность описания, для третьих — смысл, который несет произведение.
вы всего лишь не умеете видеть красоту литературы в подобного качества текстах

Ну почему же? Красота видна всегда. Даже когда она укрывает пустоту. Ведь если трухлявую табуретку засыпать розами, можно будет увидеть гору прекрасных цветов.
Это редкий случай, когда побеждает стиль, а не сюжет.

Это редкий случай, когда побеждает табуретка, засыпанная розами.
Дело в том, что абсолютному большинству настолько не допрыгнуть,

Видите ли, ничего нового в этом рассказе нет. Даже по стилю. Красота слога, детальная передача образов — все это уже было. В 18-м веке писали пустые оды, переполненные греческими божествами и пасторальными напевами; в 19-м изощрялись приветственными речами и панегириками, расцвечивая их словесами до умопомрачения.
извините, но на самом деле вы просто не доросли.

А если кто-то не дорос до того, чтобы не замечать пустых табуреток под цветистыми пледами, что ж — лучше пусть остается в этом возрасте. Значит, он обладает критическим мышлением. Ему это в жизни пригодится.
А теперь по поводу речевой красоты.
Для меня, например, в одном слове может быть в тысячу раз больше красоты, нежели во всем красиво расписанном, но пустом произведении.
Пример — ответ спартанцев на письмо царя Филиппа Второго.
Всего одно слово: «ЕСЛИ» — это целый рассказ, целый мир, огромный пласт истории, мощнейший напор жертвенного героизма. И не требуется никаких описаний, образов, метафор и прочей лабуды, скрывающей убогость сюжета.
Может, это потому, что я умею думать сам, а не требую, чтобы меня водили за ручку, шепча в ухо красивые словечки?
Это мое мнение. И рассказ, который мы обсуждаем, откровенно слаб. Красиво оформленная пустышка. Как-то так.
02:34
Спасибо, и вы не хворайте!
Ваше мнение верное, потому что оно ваше. Даже не стоило его лишний раз приводить, потому что оно мне известно.
У меня есть другое верное мнение — моё. И я его тоже высказал.
И на этом, наверное, стоит остановиться, потому что упражнение в остроумии, поиски новых и новых примеров, сравнений, аргументов будет всё больше и больше убеждать каждого в его правильном мнении.
Ну хотя бы вы согласились с моими словами, что такая литература не для каждого. Всем своим постом согласились.
Загрузка...
Маргарита Блинова

Достойные внимания