Сергей Милушкин

Остерегайся темных улиц

Остерегайся темных улиц
Работа №215

Вдребезги! Разбитые зеркала и стекла неровным слоем покрывают паркет. Четыре пары тяжелых полицейских подошв с металлическими набойками крошат осколки в пыль, хищно похрустывая.

В ее квартире и раньше не бывало порядка. За пятнадцать лет, что мы с Карой знакомы, я ни разу не видел, как она прибирается. В ее натуре оставалось слишком много хаоса от той беспечной маленькой девочки, которая грезила стать художницей. Даже интернат для чтецов мыслей, вытравивший надежды на светлое будущее из всех нас, ее мечты не тронул. Наверное, и самый свирепый медведь не решится растоптать единственную фиалку на поляне.

Но такой разгром — это не обычный беспорядок. Вся квартира вдребезги! Не уцелела ни одна отражающая поверхность: Кара разнесла на куски зеркала, исцарапала полированный стол, попыталась утопить в унитазе ножи и прочие столовые приборы. Даже ее любимые очки в круглой латунной оправе раздавлены чем-то тяжелым. Я подбираю кожаный цилиндр, стянутый ремешками по последней моде, отряхиваю его от пыли.

Чудовища? По внешним приметам — да. За несколько мгновений до полного захвата разума жертва способна почувствовать копошащегося в мозгу паразита. Инстинктивная, но запоздалая реакция — разбить зеркала, чтобы ослабить тварь, разорвать связь с миром, откуда та явилась.

Но нет, не в этом случае. Твари ни за что не решатся напасть на опытного чтеца в ее собственном доме. Хорек может залезть в курятник, но сунуться в собачью конуру не посмеет. У исчезновения Кары есть более простое объяснение.

— Что думаешь? — Ко мне подходит молодой сержант, прикуривая сигарету. — Чудовища?

Хуже. Тому, кто не жил в интернате, сразу и не объяснишь. Существует другой недуг с теми же симптомами, и к нему нас готовили с первого учебного погружения: чужие голоса в голове забили ее собственный. Свое отражение превратилось в уродливую карикатуру, и Кара попыталась уничтожить зеркала. Закономерный исход. Слишком много мыслей усваиваешь в течение рабочего дня, слишком легко запутаться и забыть, какие из них твои. Я и сам закончу подобным образом, и когда один из нас сходит с ума, остальным не положено удивляться или горевать.

Пропади кто-то другой, я бы и не горевал, но Кара… Нет, только не она. Правила требуют, чтобы я смирился, но…

— Эй, чтец, уснул? Я спрашиваю, что думаешь? — Резкий голос сержанта возвращает меня к действительности. — Она ж из ваших была.

Она из наших. Была и остается. У меня не получается сдержаться, и мышцы невольно сокращаются, прорывая борозды морщин по всему лицу. Сержант затягивается, выпускает в мою сторону струйку дыма, стряхивает пепел прямо на пол. Ему кажется, что я скривился из-за дыма. Довольный собой, он ухмыляется.

— Из наших. — Я поворачиваю голову и смотрю на него тем пустым, нечеловеческим взглядом, который появляется в арсенале каждого чтеца после первого погружения. Улыбочка сержанта медленно сползает, а глаза начинают нервно бегать по сторонам. — Да, чудовища, господин сержант. Кто ж еще?

Оставив за спиной звуки грязных подошв, топчущихся там, где еще вчера ступала она невесомым шагом, я запахиваю длинное серое пальто и выхожу из квартиры навстречу очередному недоброму утру в нашем городе. Пускай ищейки роются дальше. Отпечатки пальцев, окурки, волосы, следы — полицейские, как падальщики, слетаются на запах крови, когда спасать уже некого. Тоже мне, нашлись герои!

Я сплевываю в ручей, который течет по краю брусчатой дороги, приподнимаю край полумаски, скрывающей левую половину лица, втягиваю воздух обеими ноздрями. Машинное масло вперемешку с нечистотами — запах родного города.

Едва не обдав меня, верхом на велосипеде проносится мальчишка-посыльный в твидовом пиджаке и кепке. На багажнике трясется стопка свежих газет. Но я-то главную новость узнал, не успело взойти солнце; узнал еще раньше, чем об исчезновении Кары.

Наместник города был найден мертвым в собственном особняке всего за два дня до выборов. Разумеется, на раскрытие чудовищного преступления — заказного убийства этого борова — откомандированы все чтецы, включая меня. А пока я впустую трачу время, поисками Кары займутся наиболее расторопные блюстители закона. Те самые, которые спали ночью, когда поступил вызов от ее соседей, услышавших шум.

Я осматриваю многоэтажное здание из посеревшего от старости и копоти кирпича. Зеленоватый свет уличного фонаря вычерчивает в утреннем смоге контуры ее окна. Квартира на пятом этаже была заперта изнутри, судя по докладу прибывшего на место наряда. Куда же подевалась Кара?

Рядом с окном проходит широкая труба, ведущая к заводу котлов за городом. Раньше ее использовали в качестве транспортной артерии: внутри ходили дрезины с углем прямиком из южных шахт. Сейчас она пустует. Так Кара смогла бы перемещаться незамеченной, в темноте, без отражений. Допрыгнуть до трубы из квартиры не под силу человеку, но кто знает, на что способен чтец, подгоняемый тысячей мыслей в голове и адреналином в крови?

Впрочем, меня волнует не то, как она выбралась наружу, а где она сейчас. На улице Кара не осталась бы — слишком много паромобилей развелось в последнее время. В блеске их выпуклых металлических брюх отражения искажаются, пугают кривыми усмешками. Ее, должно быть, рвало на части всякий раз, как она встречалась взглядом сама с собой.

Знакомое ощущение — когда рвет на части изнутри. Прочитанные мысли и воспоминания чужих людей не уходят, но остаются в голове навсегда. Можно приглушать их постоянным напряжением сил или, в крайнем случае, болью. Но они накапливаются, вгрызаются в мозг и разъедают его. Стоит ослабить контроль, и тысячи личностей попробуют разом вырваться наружу. Если с Карой случилось то, что уготовано всем чтецам, то она забьется в какой-нибудь темный угол, где ни свет, ни отражения собственного лица, передернутого от ужаса, не напомнят, кто она на самом деле.

Единственная трудность для меня — найти тот самый угол, который выбрала она. Ведь, если не считать сияющий хромом и миллионами ламп фасад, изнанка нашего города — это извилистый лабиринт, состоящий сплошь из таких углов. И в каждом прячется бедняга, которому не нашлось места под солнцем.

Будто в подтверждение моих мыслей, мимо пробегает невысокий человек, завернутый в грязный плащ. Капюшон закрывает лицо, и потому человек едва не врезается в меня. Увернувшись в последнее мгновение, фигура спотыкается и мешком валится в раскрытую подвальную дверь дома Кары.

Человек не был похож на бродягу, хотя плащ его порядком поношен. И улицей от него не пахло. Напротив, пахло чем-то приятным и отдаленно знакомым. Впрочем, трудно улавливать тонкие ароматы на улицах города бетона, пара и машинного масла.

Такое в высшей степени подозрительное поведение одного из горожан должно насторожить верного долгу сыщика, расследующего убийство наместника. Но у меня есть дела. Возможно, не очень важные в глазах шефа и общества, но разобраться с которыми больше некому.

Я отправляюсь обратно в участок. Может, в ее вещах найдется подсказка или письмо. Кара дала бы мне знать, почувствуй она, что близка к срыву. И как я, дурак, не заметил, что с ней творится неладное?!

Все просто: чтецам нельзя проникать в мысли друг друга — негласное правило. А без своих способностей я всего лишь бесполезный дурак, который не может определить приметы близкого срыва у единственного человека, который мне доверился.

Рано строить планы, но, если шеф позволит, вывезу ее загород. Под личную ответственность. Тайно. Семья Кары ничего не узнает, и шеф сохранит лицо. Просто скажет, что мы сбежали с острова. Уговорить его будет непросто, но разве не заслужил я поблажки за годы верной службы? Найду хижину на берегу, и будем жить вдали от людей, вдали от суеты и голосов. Там она никому не навредит и со временем, быть может, вспомнит себя.

Стрекоча двумя пропеллерами и пыхтя паром, над головой проскальзывает патрульный дирижабль. Пока с острова не сбежать ни по воздуху, ни по морю — город закрыт из-за убийства наместника. Но рано или поздно запреты снимут. Нужно торопиться.

Я прохожу мимо аптеки, когда безумный женский крик оглашает воздух:

— Помогите! На помощь! Это чудовище, оно там! Чудовище!

Она выскакивает на улицу. Молоденькая девушка. Волосы растрепаны, на лице застыло выражение ужаса, один глаз прикрыт окуляром с тремя линзами. Она замечает меня — человека в полумаске, — бросается на шею, виснет на вороте пальто. Линзы окуляров с щелчком отодвигаются вверх. В немой мольбе на меня смотрит пара голубых испуганных глаз.

Еще бы, когда с той стороны приходят чудовища, я становлюсь желанным гостем, и люди не брезгуют дотрагиваться до меня. Как же хочется оттолкнуть ее и пройти мимо! Но бороться с тварями — одна из моих обязанностей. Если кто-то пострадает, я буду виноват так же, как врач, оставивший раненого умирать, или пожарный, который не замечает объятого пламенем дома. Или заснувший на посту полицейский, который не услышал вызова. Тогда беспричинная неприязнь ко мне обретет смысл.

— Уйди!

Я отстраняю девушку и бросаюсь внутрь, чувствуя на спине пристальный взор округлившихся зрачков.

В аптеке пахнет лекарствами и микстурами. А еще аммиаком, какой испускают чудовища при переходе. Значит, оно впитало достаточно сил из носителя и уже способно принимать физический облик. Это опасно. Пока оно прячется под личиной одного из людей. Почувствовало чтеца и затаилось. Что ж, чем быстрее я с ним покончу, тем скорее вернусь к поискам Кары.

На полу трясутся семь фигур. Семь обезумевших от страха человек беспорядочно водят невидящими глазами из стороны в сторону. Не догадались даже прикрыть лицо перед выбросом энергии твари. Ну, ничего страшного, зрение скоро вернется. Еще двоим, распластавшимся у входа в противоестественных позах, повезло меньше. Однако, в отличии от полиции, меня интересуют только живые.

Кем же заняться в первую очередь? Разницы нет, паразита может подцепить каждый. Если повезет, человек проживет всю жизнь, не подозревая, что еще в детстве заполучил слабую тварь, бросив невзначай взгляд на свое отражение в зеркале. У каждого ведь бывают отталкивающие, пугающие мысли, которые так любят существа с той стороны. Но если эти мысли лелеять и регулярно подпитывать, тварь будет расти и крепнуть, пока не станет слишком поздно.

Полный мужчина в черной шелковой рубашке и жилете с серебристым узором лежит на животе, уткнувшись лицом в ладони. Он трясется и обильно потеет. Изо рта вырываются всхлипы. Плавно и бесшумно я продвигаюсь к нему и трогаю за плечо. Он вздрагивает от неожиданности и начинает причитать еще громче, срываясь на фальцет.

Я достаю из кармана своего жилета хронометр на цепочке и запускаю его, а затем легко, как яичную скорлупу, пробиваю барьер на пути к его сознанию. Погружаюсь. Как и всякий раз, когда приходится нырять в чужие мысли, меня передергивает от отвращения. Это сродни густому, кипящему на огне супу-пюре со шпинатом. Вязкая, противная, зеленоватая субстанция, в которую надо окунуться с головой. Визгливый голос врывается в мой череп и начинает биться о стенки с внутренней стороны.

Ой-ой-ой, что же это, как же это?! Почему со мной вечно случаются одни неприятности? Если выживу — отдам дочь прислужницей в храм Великой Матери!

Отодвигаюсь от него и останавливаю хронометр — хватило десяти секунд.

Это человек и только. Трусливый глупец, зря он волнуется — такие всегда выживают. А вот обещания исполняют редко. Я жду, когда его причитания улягутся, затихнут в глубинах моего мозга.

Пора заняться следующим. Еще один мужчина. Примерно моего возраста. Лежит, не двигаясь. Опускаюсь на колено и прикладываю два пальца к его шее, проверяю пульс. Мужчина слабо ворочается и упирается в меня незрячими глазами. Тяжело ранен, но жив. Его исключать нельзя. За работу.

Как же больно! Скорее бы настал конец, чтобы освободиться от страданий. Почему я все еще цепляюсь за жизнь?

Как же больно, как я устал… Я и в аптеку-то пришел за транквилизаторами. Но все это неважно, потому что не придумали еще такого лекарства. Без нее мне нет причин оставаться на свете.

Кого ее? Это его мысли или мои? Чьи мои? Кто я? Кто мы?

Нет-нет-нет! Только не сейчас!

Усилием воли прерываю чтение. Приятного мало: будто резко сорвал пластырь с руки. И не просто сорвал, а вместе с кожей и мясом. Ноги подкашиваются. Я отшатываюсь подальше от человека и падаю на четвереньки. Хронометр выскальзывает из пальцев, катится по доскам пола. Надо торопиться.

Зачем я цепляюсь? Ее нет… Кого ее? Кары. А кто это? Кто такая Кара? А я? Кто я? Кто я?!

Трясущейся рукой хватаюсь за рукав пальто. В специальном кармашке на подкладке нащупываю лезвие.

Быстрее, я должен… Нет, нет, оставь нас в покое! Никому мы ничего не должны!

Срываю маску и вгрызаюсь бритвой в исчерченную ровными шрамами половину лица. Металл жадно впивается в плоть чуть ниже скулы и прорывает в щеке борозду. Резкая боль пронзает все мое существо, мысли вздрагивают, как от легкого землетрясения, подлетают в воздух и, зависнув на мгновение, оседают. Мои, как гири, летят на дно стремительно, со свистом, а чужие невесомо соскальзывают, как осенние листья.

Я сижу на грязном полу, прислонившись спиной к стойке кассы. Грудь вздымается и опадает, воздух с шипением вылетает через ноздри. Резкая боль уступает место привычной ноющей. Мысли укладываются ровными слоями, не смешиваясь, как масло и вода разделяются в одном стакане. Утираю платком кровь со щеки и надеваю обратно маску. Открывается клапан. Облачко перекиси водорода прыскает из десятков маленьких сопл, расположенных на внутренней стороне полумаски.

С каждым разом возвращаться становится все труднее. На этот раз клубок галдящих голосов почти засосал меня. Неужели и с ней случилось то же самое? Что ж, в таком случае, подожди меня на той стороне, Кара. Чувствую, скоро я присоединюсь к тебе.

Рана щиплет, но это хорошо. Со временем начинаешь любить это ощущение особой, извращенной любовью. Оно означает, что ты все еще жив. Что ты — все еще ты.

Вокруг меня тревожно шуршат ослепшие люди. Они все слышат, но не понимают, что происходит, а потому стараются не шуметь. Даже самое громкое нытье прекращается.

Что ж, раз тварь не напала, пока я приходил в себя, корчась на полу, значит решила улизнуть. Вот потому чтецы и ходят подвое: чтобы подстраховать товарища, если тот застрянет в чужих мыслях и окажется на время беззащитен. От того, насколько напарник расторопен, подчас зависит твоя жизнь. Именно поэтому Кара и стала моей напарницей.

Родители отняли у бедняжки фамилию и публично отказались от младшей дочери, когда выяснилось, что у нее способности. Репутация благородного семейства важнее. Несмотря на это, сердобольный отец тайно помогал нашему интернату, когда Кару в него запихнули. А после выпуска, когда ее распределили в полицию, использовал связи, чтобы в пару ей достался самый надежный и стабильный представитель нашей профессии — я. Только не слишком ей это помогло.

Отдышавшись, возвращаюсь к работе. Пересчитываю посетителей аптеки. Один, два, три… Семеро. Все семь на месте. Как же так, тварь все еще здесь и не попробовала на меня наброситься? Неужели и среди них встречаются идиоты?

Внезапная догадка. Нет, твари не идиоты. А вот я — да!

Выскакиваю на улицу. Вокруг уже собрались зеваки, выглядывают из-за плеч друг друга, расспрашивают, что стряслось. Покачивающихся цилиндров сейчас тут больше, чем труб в промышленном районе. Прохожие сбежались посмотреть на представление — практически бесплатные собачьи бои. Не удивлюсь, если сейчас ставки начнут делать.

— Где девушка? — кричу я, подбегая к старику, торгующему чахлыми цветами возле аптеки. Он точно был на месте с самого начала.

— А? — Старик приставляет к уху медную трубку.

— Девушка! — кричу я прямо в раструб. — Невысокая, светлая, в фартуке и с окуляром. Фармацевт. Где она?

— Туда пошла. — Стариковская костлявая рука вытягивается в сторону аллеи.

Ну конечно, во тьму, куда ж еще?! Перед тем, как шагнуть в тень, невольно оборачиваюсь и окидываю взглядом толпу. Они смотрят на меня, как на диковинную зверушку: с любопытством и опаской. Выхватываю взглядом мальчишку лет тринадцати. Хотя и боится, но держится вызывающе, корчит рожи и показывает мне язык. Повезло ему: есть, за кем прятаться.

Юнец высовывается из-за спины матери, пока та придерживает сына, выставив руку в сторону — невинный жест, который выдает в ней страх. И вовсе не перед чудовищем. Всю толпу распирает от будоражащего страха. Стоит легонько надавить, и он выползет наружу, как заварной крем из щедро заправленного пончика.

Чего же вы боитесь? Что я проникну в сознание и вытащу наружу самые отвратительные, самые мерзкие мысли, которые вы прячете даже от себя? Так это ваши мысли, не мои. Это ваши мысли привлекают тварей с той стороны. Вам себя нужно бояться и презирать!

Перекладываю револьвер из кобуры на поясе в карман пальто. Ладонь из кармана не достаю, и рукоятка семизарядника приятно холодит кожу. И кого ради я все это делаю? Чего ради так стараться? Ради людей, которые и добрым словом не помянут, если тварь порвет меня в этом переулке?

Сплюнув на брусчатку, протискиваюсь в узкий проход. Резкий поворот, затем еще один. Я в лабиринте. До чего же темный переулок! Стены двух соседних домов устремляются вверх, и слабый солнечный свет проникает только из щели где-то над головой.

Я прочитал немало дурных мыслей за всю жизнь. Но были и добрые, согревающие. Чужие счастливые воспоминания для чтеца — главная угроза, ведь так хочется поверить, что они принадлежат тебе. Поэтому я обязан вновь и вновь возвращаться сознанием в тело неприметного беспризорника, ночевавшего в переулке возле мастерской механических игрушек. Воспроизводить встречу с тем ответственным гражданином, который заподозрил и доложил в соответствующую службу, что у мальчишки, пытавшегося его обокрасть, могут быть способности чтеца. Вспоминаю последовавшие за тем годы в интернате. Вспоминаю, как быстро робкие надежды того юнца разбились о жестокую реальность. Тренировки, дисциплина, отказ от привязанностей, чувство долга.

Неприятно. Но эти воспоминания — все, что выделяет меня из массы копошащихся в голове личностей. Я должен помнить, кто я, ведь во тьме забыть это особенно просто.

Вдруг слышу всхлип. Кто-то плачет совсем рядом, за очередным поворотом. Я обхожу мусорные баки и вижу ту самую девушку, что еще недавно висла на вороте моего пальто. Теперь она сидит на грязной земле, сжавшись в комок. Светло-русые волосы взъерошены и испачканы, плечи трясутся. Содрогнувшись всем телом, девушка оборачивается. Красные, заплаканные глаза сначала смотрят с облегчением, а затем снова наполняются страхом и слезами.

— Оно… чудище… оно заставило меня делать ужасные вещи… Я… Я не хотела… Это не я!

— Ничего, ничего, оно ушло и не вернется больше. Все хорошо. Успокойся, это не твоя вина.

Грубый голос, обычно не произносящий и сотни слов за день, струится ручьем, звучит так мягко, как только может, располагает к себе. Мне самому делается противно от фальшивого тона, который я из себя выдавливаю. От притворства.

Приближаюсь и кладу руку на щуплое плечо, улыбаюсь. И тут же проникаю в сознание.

Тьма. Бесконечная, бездонная тьма. Непроницаемая, как копоть.

Ничего. Я не слышу никаких мыслей, кроме собственных. Но тьма обманчива, в ней всегда кто-то есть. Вот и в густом слое копоти прячется нечто. Не человек. Какая-то сущность. Не совсем живая, но и не мертвая.

— Все хорошо, — повторяю я, вернувшись, и улыбаюсь не скрытой за маской половиной рта. — Все хорошо.

Слезы быстро высыхают на бледных щеках. Лицо девушки искажается в злобе. С диким ревом она неожиданно толкает меня обеими руками в грудь. Как будто кузнечный молот ударяет в ребра. О да, она уже успела постичь все прелести силы, что дают носителям разросшиеся твари! Я отлетаю к мусорным бакам, но прежде, чем приземлиться, раскрываю сжатый кулак, и на землю сыплются белые кристаллы специальной смеси.

С нечеловеческой скоростью девушка кидается вперед. Нет сомнений, что в этом невысоком, худощавом тельце достаточно сил, чтобы разорвать меня голыми руками. И времени на то, чтобы подняться, она мне не даст. Ее ноги семенят со свистом. Левой-правой, левой-правой — я не успеваю следить.

Но вот одна из стоп шлепает по лужице, в которой плавают едва заметные белые кристаллы. Капли попадают на голую щиколотку. Раздается шипение, девушка спотыкается и дергается всем телом, будто наступила на горящие угли. Она замешкалась всего на пару секунд, но мне больше и не требуется. Главное — замедлить ее настолько, чтобы успеть прицелиться. Все еще полусидя у мусорного бака, я выхватываю револьвер, навожусь...

Эхо выстрела проносится по лабиринту города, отражаясь от кирпичных стен. От ствола поднимается тонкая струйка дыма.

Девушка оседает на землю, съеживается и делается еще меньше и тщедушнее, чем когда я ее встретил. Она немного ерзает по грязи, словно котенок, который укладывается спать, и, наконец, замирает.

Однако тень ее, напротив, растет и в высоту, и в ширину, дрожит и трясется, как вырывающийся из трубы пар. Она мечется по тихому переулку, будто ищет что-то, но ко мне пока не приближается. Затем тень как бы отклеивается от стены, обретая объем и вес. Все это происходит беззвучно. Воздух вокруг твари остается неподвижен, и лишь долгий опыт не позволяет мне усомниться в реальности происходящего.

Человекообразное существо без лица, ростом чуть выше двух метров предстает передо мной. Большое круглое тело и длинные тонкие конечности. Оно горбится и неуклюже ковыляет на кривых ногах. Когтистые лапы свисают до колен. Кажется, что вся его плоть состоит из непрозрачной дымки, дрожащей, словно рябь на море. Пошатываясь, оно направляется в мою сторону.

Существо издает пронзительный писк, как огромная летучая мышь. Но я привык к психическим атакам тварей и блокирую их без особого труда. Моя личность запирается внутри головы в комнатке с очень крепкими стенами, пробить которые тварь не сможет. Не теперь, когда лишилась подпитки.

Я скидываю пальто. Ничто больше не мешает дотянуться до широкого пояса с кожаными мешочками на нем. В каждом таком мешочке щепотка белых кристаллов, и я начинаю хладнокровно метать их в быстро слабеющую тварь.

Кристаллы пристают к плоти чудовища. В тех местах, где они прилипли образуются дымящиеся язвы, которые быстро расползаются, разъедают тень с жадным шипением. Вскоре тварь оказывается почти полностью объята клубами белого дыма, а еще через несколько минут она с противным свистящим звуком рассыпается, превратившись в смердящую кучку пепла у меня под ногами.

Я поднимаю и отряхиваю пальто. Достаю из-за пояса дубинку с наконечником из кристаллов, которая не пригодилась на этот раз, и делаю ножом на рукояти очередную засечку. Представляю реакцию толпы, соверши я подобное на их глазах. Благодарность? Едва ли. Одна, послушная, тварь побила другую, опасную и непредсказуемую.

Перед тем, как уйти, смотрю на лежащую на земле девушку. Скорее всего, не первое и уж точно не последнее бездыханное тело, которое окажется сегодня на улицах города. Грязно сработано, придется заполнять кучу бланков и отвечать перед комиссией. Но иначе было нельзя. Мне не справиться с чудовищем в одиночку, пока оно остается привязано к организму-носителю. Ушли бы драгоценные часы на изучение этой конкретной твари. Следить, наблюдать, пытаться — и не обязательно успешно — выбить ее из захваченного тела без ущерба человеку… На все требуется время, которого у меня нет.

Я действовал по обстоятельствам. Главное — работа выполнена. Тварь сдохла. Надо идти дальше.

Я оборачиваюсь и последний раз гляжу на тело. Не первое и не последнее за сегодня.

***

Дверь в виде огромной прозрачной шестеренки откатывается в сторону, когда я подхожу к участку. Видок у меня, наверное, тот еще. Полицейские отшатываются в сторону с брезгливыми гримасами. Сдавленные смешки пробегают за спиной. Еще бы: запачкавшийся в грязи и смердящем пепле твари, я выделяюсь на фоне блюстителей закона, подтянутых и наряженных в чистенькую форму — хоть сейчас на парад выводи. «Все люди — братья», — учит нас Великая Матерь. Улицы, на которых я рос, дополнили учение другой мудростью: «Некоторые из братьев сводные».

Поднимаюсь на третий этаж, не обращая внимания на косые взгляды. На моем рабочем столе идеальный порядок. Бумаги будто раскладывал архитектор, знакомый с правилом золотого сечения. Ничего лишнего, только документы, края которых расположены как по линейке, параллельно друг другу и граням столешницы. Единственная инородная деталь, не относящаяся к работе — механическая заводная игрушка вислоухого кролика. Подарок от Кары.

Подхожу к ее захламленному столу, по очереди выдвигаю три ящика. В верхнем — папки с нераскрытыми делами. Вперемешку с ними — репродукции идиллических пейзажей. Формально, конечно, не очень серьезное нарушение, но знал бы шеф, что некоторые из них принадлежат ее кисти…

В среднем ящике сложен запас смеси против тварей. Дергаю за ручку последнего. Потянуло слабым, но таким знакомым ароматом фиалки. Приподнимаю маску и вдыхаю его, а потом быстро захлопываю ящики. Ничего, стоящего внимания. Да и признаков безумия не видно.

Прохожу дальше по затхлому коридору, освещенному зелеными лампами в каркасах из толстой проволоки. Темновато тут. Лучше лишний раз напомнить себе, кто я. Переулок возле мастерской. Интернат. Служба. Кара.

В раздевалке пусто. Замок шкафчика Кары щелкает и открывается от легкого толчка. Внутри ничего интересного на первый взгляд: запасной пояс, кожаный корсет с пришитыми ножнами для восьми метательных кинжалов. Круглый амулет на цепочке, который она никогда раньше не снимала — верила, что он оберегает от тварей.

Постукиваю костяшками пальцев по задней стенке. Ничего, никаких пустот. Странно. У нее должен быть тайник. Чтецам запрещено заниматься любой деятельностью, кроме той, на которую нас назначили при распределении. Существ с той стороны привлекают душевные терзания, которых не избежать, если ведешь нормальную жизнь. Так что, хотя мы и обучены отгораживаться от тварей ментальными барьерами, лишние мысли и чувства — лишний риск.

Но Кара продолжала писать картины или попросту рисовала на клочках бумаги, когда никто не видел. И на работе тоже. У нее должен быть тайник.

Присматриваюсь внимательнее. Боковые стенки шкафчика потрепаны временем, краска на них стерлась. А задняя стенка как новая. Впрочем, боковые легче задеть, поцарапать или испачкать, но все же…

Я провожу лезвием бритвы по стыку, пытаюсь поддеть край. Получилось! Тонкий лист металла отслаивается. Поворачиваю боком и приминаю ложную стенку, которая плотно прилегает к настоящей. В ладонь падает стопка бумаг. Всего-то пять-шесть листов миллиметровки, но раз она их прятала даже от меня…

В коридоре слышатся тяжелые шаги, и я быстро засовываю бумаги в карман.

— Вот ты где!

Это шеф. Грузный мужчина в черной рубашке и жилете переваливается с ноги на ногу, как медведь, и громко пыхтит. Он замечает, в чьем шкафчике я копался, но лицо не меняет непривычно добродушного и несколько извиняющегося выражения. Он знает. Чувствует вину — как личную, так и его людей. Один из двух чтецов, приписанных к полицейскому участку, пропал без следа. Это и вина шефа тоже. Ему отвечать перед отцом Кары. Конечно, только в случае, если она отыщется, и родители увидят, до какого состояния довела ее служба в участке.

— Послушай, парень, — продолжает шеф, — я отрядил лучших специалистов. Ее найдут. Обещаю. А тебе надо отвлечься от тревожных мыслей, заняться работой.

Отвлечься от мыслей? Да он вообще соображает, кому это говорит? Отвлечься от мыслей! Посоветовал бы еще птице отвлечься от полета, а рыбе не обращать внимания, что она плавает! Я не могу отвлечься от мыслей — ни от своих, ни от чужих. Мысли — это все, что у меня есть.

— Вы, ребята, получили санкцию на продолжительное чтение. Ограничение на тридцать секунд снято, так что можешь не сдерживаться. К тому же, вам временно сняли запрет на посещение центральных улиц. Что угодно, лишь бы найти убийцу наместника!

У него такой вид, будто одолжение делает. Будто мне в радость копаться в однообразных мыслях, забивать голову мусором, вникать в чужие мелочные тревоги, в то время, как Кара где-то там, в городе, страдает совсем одна.

— Ну, что молчишь? Давай, давай, займись-ка делом.

Шеф по-отечески хлопает меня по спине, и при желании я мог бы забраться в его голову и прочитать то, что он не говорит вслух. Но мне нет нужды погружаться в полупустое сознание и захламлять мозг еще и его мыслями. Все написано на краснощеком, лоснящемся лице. Ему плевать на Кару, он хочет отослать меня подальше. Знает ведь, что я не остановлюсь ни перед чем, чтобы отыскать ее. Он боится последствий. Боится, что я и вправду ее найду.

Ну и пусть боится. Я делаю вид, что поддался вразумлениям, и позволяю усадить себя в брюхо полицейского паромобиля, отправляющегося к месту убийства. Мне сейчас никак нельзя злить шефа. Помимо финансовой помощи от отца Кары, он терпит нас только потому, что, выражаясь его же словами, вреда мы приносим меньше, чем твари. Если покажу зубы, он уверится, что контролировать нас все сложнее, и примет меры. Нет, я отыщу Кару сам, приведу ее, поставлю шефа перед фактом. Но до тех пор пусть думает, что я смирился.

Поэтому приходится трястись в кузове паромобился в компании восьми полицейских и сержанта. Колеса громыхают по брусчатой дороге. Едем молча. Полицейские сидят так далеко от меня, насколько позволяет тесный кузов. Я же пристроился возле служебной овчарки. Собака опустила голову на передние лапы, закрыла глаза и высунула язык. Часто вздымающийся и опадающий бок трется о мою ногу. В кузове и без того душно, а горло бедняжки еще и стягивает ошейник.

Я поправляю свою полумаску, нагибаюсь и чешу овчарку за ухом. Устала, подруга? Что поделать, таков порядок. Должна бы уже привыкнуть к ремню на горле. Собакам рады только если на них ошейник — символ служения людям. А если пес человеку не служит, его лучше усыпить для общего блага.

Сержант украдкой наблюдает за мной. Думает, что я ослаблю ремень на шее собаки? Зря. С дисциплиной я знаком с тех пор, как оказался в интернате. Тамошние обитатели и персонал быстро растолковывают новичкам, что правила стоит соблюдать, если хочешь выжить. Иначе весь мир погрузится в хаос.

Я стараюсь ничем их не провоцировать, но полицейским все равно на месте не сидится: ерзают, нервничают, исподтишка стреляют обеспокоенными взглядами. Я смотрю прямо перед собой, не отвечаю. Сейчас меня не выведут из себя ни шеф, ни его люди. Я не вынимаю кулака из кармана пальто всю поездку. Рука ноет от напряжения, но я не разжимаю пальцев. Мне кажется, что стиснутые в кулаке листы непостижимым образом связывают меня с человеком, который касался их последним.

Не бумагу я сжимаю, а путеводную нить, другой конец которой привязан к запястью Кары.

***

Вот и особняк. Жилище политика, который пару дней назад в порыве предвыборного ража обещал запереть в клетках нас, чтецов, в компании с прочим, как он выразился, отребьем. А теперь я должен найти его убийцу — такая ирония.

Сержант ведет людей к кованым воротам с фамильным вензелем владельца. Я иду следом. С высокомерным видом хозяина нас встречает долговязый дворецкий в старомодном камзоле прошлого века с пышным кружевным воротником. Никогда не видел, чтобы слуги носили монокли на бронзовых цепочках. В тех районах, где обычно обретаюсь я, в подобных нарядах щеголяли разве что аристократы — случайно заплутавшие или тайно прибывшие на зов низменных пороков.

В дверях дома показывается худощавая женщина, одетая во все черное. Вдова наместника. Она осматривает нас с верхней ступеньки широкой мраморной лестницы, поджав тонкие губы. Всех нас: и меня, человека в полумаске и грязном пальто, и добросовестных полицейских, опору власти на острове — все удостаиваются одинакового взгляда.

Сержант ежится под лучами презрения холодных карих глаз. Не привык мальчик к такому, не привык. Я еле заметно ухмыляюсь. Да здравствует равенство в трактовке высших классов! Да-да, сержант, не удивляйся, мы с тобой возимся в одной выгребной яме.

Полицейские уходят, чтобы сменить своих товарищей в оцеплении. Те пробыли в напряженном, но бесполезном бдении с ночи и теперь с облегчением и усталостью посматривают на паромобиль.

Я следую за дворецким по длинным коридорам с высокими сводами к месту преступления. Рука по-прежнему сжимает бумаги в кармане, и я начинаю беспокоиться, как бы не повредить тонкие листы. Я вдруг представляю, что они хрупкие, как свежее песочное печенье, и от малейшего усилия рассыпаются в труху. Этот образ поселяется в голове и всерьез тревожит, но и разжать пальцы я не в силах. Мне бы хоть минуту без свидетелей, чтобы просмотреть миллиметровку!

А вот и кабинет покойного на первом этаже особняка. Одна из четырех стен, полностью стеклянная от пола до потолка, выходит на сад. В центре стоит массивный рабочий стол с выгравированным на торце гербом города — символ власти.

— Слуги собрались на кухне, — сообщает дворецкий. — Домочадцы — в гостиной. Вам выделено помещение библиотеки. Когда будете готовы, господин следователь начнет приводить свидетелей по одному для… чтения. — Последнее слово он произносит так, будто берет его брезгливо двумя пальцами и швыряет мне под ноги.

Библиотека, значит? Нет, в библиотеку нельзя. Стоит переступить порог — день потерян. Придется до вечера копошиться в мозгах пары десятков человек под присмотром следователя. Нужно улучить минуту и осмотреть бумаги. Я делаю вид, что ищу зацепки, тяну время.

— Господин следователь осматривал кабинет весьма тщательно. — Дворецкий в нетерпении потирает ладони у меня за спиной.

— Я не осматривал, — огрызаюсь мрачно.

Наместник был заколот кинжалом, как говорят. Кто-то очень сильный подкрался сзади и нанес три удара. Панорамное окно не тронуто, а щеколда на двери, которую хозяин дома обычно задвигал, когда работал, была не заперта. Значит, либо он знал убийцу и впустил его сам, либо злоумышленник нашел другой способ открыть дверь изнутри.

Я смотрю в большое овальное зеркало, вопреки правилам не завешенное покрывалом. Может, твари прошли с той стороны? Однако они высасывают жизнь и рвут на части, но никак не колют кинжалом под лопатку. Да и открывать щеколду, даже если они проникли сюда через отражающую поверхность, им смысла нет. И все же, зеркало не завешено. Почему? На наместника не распространяются общие законы? Что ж, пусть теперь Великая Матерь его судит. Я слишком увлекся мертвецом, надо помогать тем, кто еще жив.

— Мне нужно увеличительное стекло, — произношу я хрипло, притворяясь, будто рассматриваю царапинку на раме зеркала.

Дворецкий хмыкает, но, помедлив, разворачивается на каблуках и удаляется. Я слушаю затухающие шаги, а затем судорожно вытаскиваю из кармана и разворачиваю ставшие немного влажными от пота бумаги. Пролистываю страницы миллиметровки. Это не рисунок. Чертеж. Схема дома. Сверху надписи: подвал, чердак, первый этаж, второй этаж. Кое-где непонятные условные символы, оставленные рукой Кары — ее почерк я узнаю, что бы она ни писала.

Суетливо просматриваю бумаги снова и снова.

Подвал, чердак, первый этаж, второй этаж.

Подвал, чердак, первый этаж, второй этаж.

Первый этаж…

По спине пробегают мурашки. Я узнаю эти коридоры. Я ходил по ним. Ходил пять минут назад. Это схема особняка наместника. Зачем ей схема особняка наместника? Если только…

Столкнувшись на пороге с возвратившимся дворецким, я отпихиваю его в сторону и бегу к выходу. Выскакиваю наружу и окидываю взглядом окрестности. Пустующая транспортная труба, которая ведет от шахт к заводу паровых котлов, делает крюк между холмов и проходит в какой-то сотне метров от ограды пышного сада наместника.

Я сбегаю по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, устремляюсь к воротам, возле которых в прозрачном облачке пыхтит котел паромобиля. Заскакиваю на пустое водительское сидение, грубо дергаю рукоятку. Полицейские из оцепления смотрят на происходящее настороженно. Их коллеги, которые собирались грузиться в кузов, озадачены еще больше. Но прежде, чем сержант успевает отдать приказ, я срываюсь с места и уношусь прочь по пыльной грунтовой дороге туда, где сквозь крикливые запахи города едва пробивается еще не выветрившийся аромат фиалки.

***

Выпрыгнув из паромобиля, широким шагом иду к дому Кары. Не сбавляя ход сбегаю по металлической винтовой лестнице в подвал. В полутемном помещении располагается котельная. От теплого пара со лба покатились крупные капли пота. Жар и волнение заставляют легкие работать, как кузнечные меха.

Все освещение — висящие в ряд под полукруглым сводом потолка слабые лампы. Где-то в другом конце, в углу, до которого свет не добирается, шумит котел. Он пышет и глухо ревет, как сказочный дракон, затаившийся в каменной пещере. А я, словно рыцарь в сияющих латах… Нет. Нет! Я не рыцарь. Переулок возле мастерской. Интернат. Служба. Кара.

Я делаю несколько шагов и спотыкаюсь о какую-то тряпку. Плащ. Черный, весь в грязи. Поднимаю его, сдвигаю маску вбок и полной грудью втягиваю аромат фиалки, смешавшийся с потом, кровью и аммиаком.

Из темноты выступает ссутулившаяся фигура.

— Кара!

Она выглядит испуганной и уставшей, будто не спала несколько суток подряд. Я бросаюсь к ней и заключаю в объятья. Она пытается отстраниться, но проходит мгновение, и Кара сцепляет руки в замок за моей спиной, утыкается носом в плечо. Ее напряженные мышцы расслабляются. Такое чувство, что, если я выпущу миниатюрное, щуплое тельце, оно осядет на пол, как тряпичная кукла.

— Все хорошо, — шепчу я, улыбаясь, — все хорошо.

Есть такое правило: не лезть в мысли других чтецов. Морально-этический кодекс. Но в нашем городе и мораль, и этика давно превратились в выцветшие слова, смысл которых каждый волен понимать по-своему.

Тьма. Что б ее чума забрала! Быть такого не может! Тьма. Вязкая тьма окружает. Нет ничего, совсем ничего. Но так лишь кажется. Во тьме всегда кто-то есть.

Вот она, чувствую, вот она — тварь, что я ищу. Да, непросто же будет выбить ее отсюда! Надо сосредоточиться на чудовище. Изучить повадки этой особи, чтобы использовать против нее же, когда вернусь в реальный мир.

Итак, крупная тварь, сильная. Еще бы: раз не побоялась напасть на чтеца! Очень сильная, я никогда таких не встречал... Но что-то с ней не так… Она подпитывается кем-то, но я не чувствую Кару. Как такое возможно?

А это что?.. Какое-то движение… Тварь слишком активна, слишком много энергии излучает. Неужели… Неужели, она не одна? Да, все так. Две твари сплелись в клубок. Нет, не две… Три… Четыре… Пять…

Великая Матерь, да их десятки! Десятки тварей в одной голове! Такого быть не может!

А это кто? Островок света среди звенящей тишины клубка тварей. Ментальный барьер. Получается, он не сломан? И за ним кто-то есть. Там человек. Я слышу исходящие с той стороны мысли — сильные, не подавленные паразитами, — но не могу различить слов. Пытаюсь дотянуться до света…

Меня отбрасывает, как взрывной волной, и я вылетаю в реальность. Но не сам. Она обнаружила меня и выкинула из подсознания. Отшатнувшись, я расцепляю объятия.

— Кара… Ты… Ты сама их позвала? — Я стараюсь скрыть ноты ужаса в голосе.

— Не просто позвала. Я их приручила! — В голубых глазах запылал безумный красный огонек. — Сначала они хотели сбежать обратно на ту сторону, но я не позволила. Теперь они со мной. Это то лекарство, которое нам нужно. Они сжирают, подавляют все голоса, кроме моего собственного. Я наконец-то понимаю, кто я! Я! Я!

— Кара…

Она вдруг перестает тараторить дрожащим голосом, замирает на секунду и смотрит на меня так, будто впервые в жизни видит. Голова подергивается на тонкой шее, как у заевшей механической птички из часов. Как у игрушечного кролика на моем рабочем столе. Ликование на лице вновь сменяется усталостью. Кара снимает и отшвыривает полумаску, открывая испещренные бугристыми шрамами губы, щеку, подбородок, лоб. Два пореза совсем свежие, кровь сочится из красных борозд. Она даже не пользовалась встроенным баллоном с перекисью — хотела, чтобы раны не заживали и ныли подольше.

— Не будет больше боли, — нараспев декламирует она, слегка мотая головой из стороны в сторону. Длинные русые волосы, запачканные сажей и углем, раскачиваются в такт.

Она отдаляется от меня. Маленькими шажочками Кара движется обратно в угол, из которого вышла ранее.

— Нас сдерживают, — продолжает она, понизив голос. — Контролируют. Используют. Заставляют страдать. Те, кого мы называем чудовищами, нам не враги. Настоящие враги — наши собратья, люди!

— Кара…

Я протягиваю руку, но она качает головой. Кара смотрит на меня с грустью, пятясь к неосвещенной стене.

— Ты всегда учил: «Первое правило чтеца — остерегайся темных улиц». Да только что мне твой свет? Боль, презрение, ненависть да резь в глазах. А во тьме — покой.

Она все пятится и пятится, и я уже едва могу различить черты лица, тронутого тенью.

— Кара…

— Нет. Я знаю, что ты скажешь.

Она действительно знает, что я скажу, и слова больше не имеют значения. Передо мной десятки тварей, подпитываемые организмом-носителем. Не просто организмом — чтецом! Если не разорвать связь, не ослабить их, то я ни за что не справлюсь с таким количеством противников. А в случае поражения они не удовлетворятся моей смертью, попытаются захватить разум еще одного чтеца. И настанет конец тому беспечному миру, что мы знаем. Чтецы, люди, виновные и невинные — все окажутся в смертельной опасности.

Я стараюсь не замечать, не хочу замечать, что под прикрытием тени и шума котла Кара тянется за спину, и почти сразу раздается еле слышный щелчок. Этот звук невозможно не узнать после стольких лет знакомства. Так щелкает застежка кобуры ее револьвера.

Ради кого я это делаю? Не отрываясь от светящихся красным пламенем глаз, я медленно засовываю ладонь в карман и ощущаю холод рукояти семизарядника. Переулок возле мастерской. Интернат. Служба.

Надеюсь, тебе не придется скучать на той стороне слишком долго, Кара.

Жди меня там. Скоро буду.

+2
17:25
292
16:43 (отредактировано)
Сильная атмосферная вещь. Про чтение мыслей написано много – ридеры у Стругацких, Человек без лица Бестер (я не сравниваю smile). Но чтобы это было не божьим даром, а проклятием… Да и чудовища, ползущие на запах дурных мыслей – придумано хорошо. Рассказ захватывает с первых строк и не отпускает до конца. Концовка, разумеется, трагическая, как и положено такому жанру.
Есть, конечно, косяки: герой ищет Кару, выходит из ее дома, и тут «мимо пробегает невысокий человек, завернутый в грязный плащ… Увернувшись в последнее мгновение, фигура спотыкается и мешком валится в раскрытую подвальную дверь дома Кары. Человек не был похож на бродягу, хотя плащ его порядком поношен. И улицей от него не пахло. Напротив, пахло чем-то приятным и отдаленно знакомым». Мне сразу понятно, что это Кара и есть. Спустись в подвал, тряхни незнакомца, и все пойдет по-другому. Но герой отправляется на поиски любимой в другое место.
Ну это так, придирки. Общее впечатление вполне положительное. Пока что из всего мною здесь прочитанного это больше всего похоже на литературу.
20:08 (отредактировано)
Будто в подтверждение моих мыслей, мимо пробегает невысокий человек, завернутый в Увернувшись в последнее мгновение, фигура спотыкается и мешком валится в раскрытую подвальную дверь дома Кары.
Человек не был похож на бродягу, хотя плащ его порядком поношен. И улицей от него не пахло. Путаница времен.
Загород. Пробел. Наверное.
Ещё одно место пробел с предлогом точно.
семенят со свистом. В воздухе? Так можно было?
Игрушки — вислоухий кролик. Падежи.
Поправить огрехи и будет блестяще.
Загрузка...
Светлана Ледовская №1

Достойные внимания