54 по шкале магометра

У последнего фонаря

У последнего фонаря
Работа №83

Эти записки были найдены мною нулевого числа марта месяца в зале городской библиотеки. Лежали они под столешницей, перевязанные бечевкой. Карандашом на обложке значилось приглашение прочесть. Могу сказать, что автор данных записок — либо шутник, либо сумасшедший. Я публикую их, без изменений, как любопытный образчик безумия, настоящего или поддельного.

О.Ч.

9 февраля

Я архетип. Странное слово. Слишком пыльное, слишком книжное, чтобы называть им живого человека. Но я не нашел слова лучше.

В юности я считал себя человеком добрым. Думал, что добротой своею могу охватить всех, каждому сопереживать, каждого любить. Да, я, надеюсь, умел любить других людей — пока не понял (о, не спрашивайте, как!), что никаких других вокруг нет. Есть только я, рожденный, отраженный, миллионы раз.

Я пишу сейчас эти строки за столом, в киноварном отсвете заката, который блестит на тонких царапинах окна, и, конечно, не помню никаких других жизней. Но я знаю, что был богачом, спящим под шелковым балдахином, и был бедняком на исплеванных мусором улицах. Прямо сейчас я, возможно, вором крадусь в свой дом, и я же пасу альпак на травянистых горных склонах. Я был жестоким Калигулой, я не смогу это оправдать или искупить. Я Асархадон, я Лаилиэ. Ты, мой добрый читатель, тоже я.

Ты мне, конечно, не веришь — и не надо! Я просто хочу все-таки найти слова. Показать то, что вижу я.

О чем будет моя история — мне самому пока неизвестно.

*

Вечером заходил Гун. Он стоял в коридоре, с плаща его капала вода от стаявшего снега, и лужицы собирались на полу, а Гун говорил без остановки. О, если можете — не водитесь с любителями археологии! Для них каждая старинная пуговица — словно целый клад Приама... Теперь же речь шла о чем-то не слишком старинном, но…

— Да, представляешь, в моем доме и прямо в моей комнате жил Сид Зеленоволосый! — говорил Гун. — Ты слышал что-нибудь о нем?

Я не слышал ничего и почти честно ответил:

— Конечно. Но ты напомни.

Гун усмехнулся.

— Мараскодов ты точно встречал, их легко узнать по цветастым их копнам, — ответил он. — До сих пор живут у нас в городе. А Сид – один из самых почитаемых мараскодских учителей прошлого века. Считается, что он спрятал где-то табличку с великой для мараскодов тайной, истиной…

— Спрятал?

— Ага. Мараскоды говорят, что услышать мысль и найти ее — это совершенно разные вещи. А что сам Сид хотел — того, Берт, никто не знает.

Гун расстегнул пуговицу на плаще, покрутил в пальцах и снова застегнул.

— Ты хочешь сказать, что Сид спрятал ее в твоем доме? — спросил я.

— Да! Я всё просчитал и даже нашел полость в стене. Как будет здорово — отыскать такую вещицу….

— Ты же не мараскод, — в свою очередь усмехнулся я, выразительно глядя на совсем не мараскодские, угольно-черные, волосы Гуна.

— Какая разница? — Гун с забавной серьезностью поднял указательный палец, и я не смог удержаться от смеха. — Истин, в конце концов, не так уж много.

С этим я согласился.

-------------------------------------------------------------

10 февраля

Закончив вечером работу, я заглянул к Гуну.

Я бродил по его комнате. Тесной, но светлой, с полом из досок коричного цвета, запудренных пылью. Переполненный вещами комод довольно выпячивал ящик-губу. По навесным полкам гнездились амфоры, ларчики, статуэтки майя— все, разумеется, поддельные. Однако красивые.

Гун гладил стену, примеряясь откуда начать.

На столике лежал открытый журнал. На развороте, среди зернышек выцветших букв, было фото старца: лицо с чертами твердыми, как отчеканенными на металле, светлые глаза, горящие белым огнем.

— Это Сид? — спросил я.

— Да, — ответил Гун, на миг оторвавшись от работы. — Подашь мне зубило?

Пользы в деле от меня было мало. Подав инструмент, я остался стоять в стороне и прятал в карманы руки, искавшие работу. Меня радовало до дрожи, что я порой горю таким воодушевлением, что Гун и Сид — тоже я. Наблюдать, ни во что не вмешиваться, жить по завету одного китайского мудреца — вот то, что я, наверное, должен делать. Только я не хочу так.

— Спорю, на ней написано что-нибудь простое, — сказал Гун.

— Например?

— Что-нибудь в духе «любите друг друга».

— Разве ж это простое…

Гун пожал плечами. Потом взглянул на руки, раскрасневшиеся, чуть подрагивавшие от напряжения, отложил инструменты, шагнул к окну и распахнул его. Свежий воздух, сипевший под рамой, залетел в комнату. Листы бумаги со столика разметало по полу. Я опустился на колени, чтобы собрать их.

— Конечно, простое, — ответил Гун, возвращаясь к разбитой стене. — Поэтому так трудно объяснить.

Наконец, перед нами полностью открылось углубление в стене, где стояла дощечка в две ладони шириной. Вся ее гладкая поверхность была покрыта чем-то наподобие воска.

— Нашли, — выдохнули мы.

Гун, не сводя взгляд с дощечки, сел на пол, достал «сигару». Он никогда не курил, а сигарами называл самокрутки с мятой и чабрецом, из которых доставал пахнущую щепотку, клал в рот и задумчиво жевал.

— Ее нельзя трогать самим, — наконец сказал Гун. — Надо сообщить Главе мараскодов.

11 февраля

Я вышел из дома на рассвете. Утро дышало снежной крупкой, посыпая ею булыжники мостовой. Теплые запахи вылетали из приоткрытых окон и дверей лавочек. Вылетали и таяли в воздухе.

Подходя к дому Гуна, я еще издали услышал шум. В одну сторону со мной шли две девушки с алыми косами, к ним присоединился юноша, кудрявый, огненно-рыжий. Я припоминал: по вере мараскодов, у человека, перешедшего на новую ступень мудрости, меняется цвет волос.

В просторном дворе возле дома Гуна собрались, казалось, все мараскоды города. Из-под шапок и капюшонов вихрились пряди всех цветов — не заметил я только зеленого. Мараскоды стояли группками.

— Как чудесно! — воскликнула одна из девушек. — Мы узнаем нечто небывалое!

— Сид был слишком умен, чтобы мы могли понять его, — сказал пожилой мужчина. В его синих прядях пробивалась седина.

Через толпу пробрался к дому высокий сиреневолосый парень. Он, ударив кулаком по стене, закричал:

— Неужели вы верите, что Сид жил в этакой халупе?! Его всегда называли богатым человеком!

— Не в стенах богатство! — ответил кто-то из толпы.

— А внутри них, — засмеялся ещё чей-то голос.

Толпа оживилась. Начала теснить парня. Гомон разворачивался по двору как просыпающийся дракон.

Гун стоял в своей комнате возле окна и никого не пускал в квартиру. Он ждал специально посланных мараскодским Главой специалистов, чтобы они по всем правилам забрали дощечку, изучили ее и доказали всем, что это действительно Табличка Сида. Или утвердили обратное.

Вместе с мараскодами я ждал на улице. Вдруг позади меня раздался крик. Я обернулся. На снегу лежал человек и тянул руку в беспомощном жесте. Я подбежал к нему.

— Это Табличка, — бормотал он. — Она здесь, да, здесь. Она травит всё плохое во мне.

Губы его кривились, из уголка рта сочилась багровая струйка.

— Эй! — крикнул я мараскодам, уже набирая номер больницы в телефонной будке. Тот человек мне не казался больным, но я видел, что он всё же страдает.

— Что случилось? — спрашивал Гун, бросив мараскодов и придя на мой зов.

Я вызвал врачей и вернулся к лежавшему. Он закрыл глаза, а потом распахнул их и прошептал:

— Не нужны мне врачи. Воды! Она териак.

Окно в соседней с Гуном квартире было зашторено, но я постучался туда. Выглянула девушка.

— Что здесь…, — начала она, но я перебил, прося воды. Она кивнула и принесла полную чашку.

Приехали мараскодские специалисты. Гун отмахнулся, просил их ждать. В толпе мараскодов, таких же смущенных как он сам, Гун стоял подле больного, ожидая приезда врачей. Больной медленно пил принесенную воду, струившуюся по его подбородку, капавшую в снег. Потом встал и, шатаясь, побрел.

— Куда ж вы?..

Он не ответил. Когда приехали врачи, он еще не успел далеко уйти. Мы видели, как доктора что-то спрашивали у него, как забрали его в машину. Мараскоды обступили ее. Наконец, старичок в белом халате выглянул из машины и сказал, что всё совершенно в порядке.

Я видел, как несколько мараскодов — должно быть, испугавшись — быстро ушли со двора. Остальные переговаривались шепотом. Гун, почти успокоившись, вернулся в квартиру, куда вместе с ним зашли мараскодские специалисты.

Девушка — та, что подала воду — стояла возле стены. Каштановые волосы, рассыпавшиеся по пушистому белому шарфу, миловидное, без единой резкой черты лицо... удивительно, какую красоту порой выдерживаю я.

— Что все-таки происходит? — спросила девушка, улыбаясь.

— Находка века и, возможно, вековой обман.

— Что же нашли?

— Табличку Сида Зеленоволосого… Вы знаете, кто он?

Девушка помотала головой, будто говоря: «не важно, знаю ли»; в ее глазах светилось любопытство.

Мараскоды обступили окно, стараясь разглядеть квартиру Гуна.

— Что должно быть на этой табличке? Новый рецепт Философского камня? — спросила девушка.

— Великая мудрая тайна. Должна быть.

— Думаю, в этом уже есть тайна, что столько людей собралось здесь. Они могут сами придумать великую мудрую...

В этот момент из дома вышли с непомерно огромной коробкой, аккуратно погрузили ее в автомобиль и с шипением шин по снегу укатили.

— Пойдемте к Гуну, нашедшему Табличку? Он мой друг, — предложил я девушке. Она с видимым удовольствием согласилась.

Мы вошли в квартиру Гуна. Выбоина в кирпичах казалась еще больше среди раздора, царившего по комнате.

— От великой тайны тебе осталась лишь дыра в стене? — усмехнулся я.

— Да. Да, да, да. Это просто отлично!.. У них великолепные специалисты…, — рассеянно повторял Гун, а глаза его сверкали. Он ходил взад и вперед по комнате, перешагивая через опрокинутый табурет.

— Кто вы? — спросил Гун, заметив мою спутницу и заметив, что она не из мараскодов.

— Меня зовут Изель. Ваш друг рассказал мне о Табличке Сида. Я могла бы помочь — как человек, разбирающийся в древних языках.

— А я Гун. О, Сид спрятал её не больше полувека назад…, — рассмеялся Гун, протягивая Изель руку, — хотя он мог писать на любом языке... Он называл свою истину фонарем, что освещает путь в темноте.

— Когда отличные мараскодские специалисты сдадутся, обратимся к вам за помощью, — сказал я Изель. — Но подождите, я вам не представился. Меня звать Бертом.

— Очень приятно, — улыбнулась нам Изель. — Не думаю, что я справлюсь лучше, но, если понадоблюсь, — она обернулась ко мне, — вы знаете, где я живу.

-------------------------------------------------------------

12 февраля

Гун постучался ко мне в полночь.

— Украли!.. Они украли! — обрушил он с порога.

Я взял друга за плечо и отвел в комнату. Вылил из чайника в кружку весь неостывший еще чай.

— Кто, что украли?

— Это были подставные! Табличка исчезла, — продолжил Гун тише, — и Глава мараскодов спрашивает у меня — у меня! я сам хотел бы знать… — где она. А я, получается, болван. Я ведь виноват.

— Да в чем?

Гун взял кружку, рука его дрогнула, и он плеснул чай себе на колени. Я ощутил это — точно холодной водой по исцарапанной коже. Гун смотрел на расползавшееся пятно, будто оборвав тягучие мысли.

— В том, что не уследил, — наконец ответил он.

— А ты… мог?

— Не знаю. Теперь то всё равно.

— Теперь — мы будем искать ее.

— Кто мы?

— Мараскоды. Ты. Я.

— Спасибо тебе. Да, больше никто. Сказать полиции — не поверят… Только боюсь, что Табличка уже испорчена, что с ней обошлись неумело, пытаясь прочесть.

— Думаю, ее похитили не за тем, чтоб читать… В конце концов, это только дощечка с надписью, не сокрушайся так.

— Это тебе — дощечка, мне — дощечка, а мараскодам, которые весь наш мир считают большой ступенькой… Да, Сид называл эту тайну фонарем, последним фонарем для поиска света.

Я давно знаю Гуна. Мне порой жаль, что я, обмельчавший и глупый, — это тоже Гун.

— Ты ведь понимаешь меня? — спросил Гун.

Понимаю. Слишком часто не остаётся иного, кроме как понимать.

Я кивнул.

*

Гун, сидя на табурете в своей комнате, подперев голову руками, думал. Было утро.

Кто-то постучался в дверь. Гун открыл. Вошел сутулый человек в темном плаще. От раскрасневшегося лица его, казалось, шел жар.

— Я частный сыщик, — вошедший поигрался удостоверением перед лицом Гуна. — Я буду расследовать эту историю.

Сыщик покружил по комнате, словно подгадывая с какой стороны её лучше клюнуть, открыл ящики, зарисовал дыру в стене, похлопал нас троих по карманам.

— Я вернусь, — доложил он нам и исчез.

На минуту повисла тишина. В дверь снова постучали. Пришла Изель.

— Смотрите! — она достала из кармана и развернула сложенную в сто крат бумажку. — Я нашла это в сумочке.

Мы склонились над клочком бумаги. Красными чернилами было написано: «Табличка у нас. Послезавтра, 13 февраля, кафе “Корабль Арго”». Я машинально опустил руки в карманы и — из одного выудил такую же бумажку. Мы сверили текст — слово в слово.

— Я пойду туда, — сказал Гун, вставая, словно уже собрался в дорогу.

— Лучше пойду я, а ты оставайся здесь? Вдруг кто-нибудь еще решит навестить тебя, — говорил я, не отрывая взгляд от бумажек, хотя выучил надпись наизусть.

— Можно с вами? — спросила Изель, обернув ко мне разгоревшееся лицо.

— Но если это будет опасно?

— Помилуйте, всего лишь кафе!

*

Мое спасение в том, что я не проживаю одновременно чувства всех я. Я вижу мир только парой глаз. Вижу, надеюсь, ясно. Всё остальное — словно водопад где-то за спиной: слышно, громко, но не приковывает взгляд. Даже не мешает спать.

Я думал о Гуне. Его тоска врезалась невидимыми лесками мне в горло. Я думал об Изель. Вспоминал ее глаза, сочувствующие, но все же веселые, блестящие как подтаявший сахар. Думал о похитителях. Представлял их странную радость от авантюры. Думал о том больном, которого я отчего-то не считал больным, но всё же ощущал его страдание. Все чувства, явившиеся одновременно и сильно, располосовали бы меня. Значит, это закон мой: чувствовать ровно столько, сколько в меня вмещается.

-------------------------------------------------------------

13 февраля

Автобус остановился на конечной. Среди белизны, исчерченной ветвями кустарников, стояло деревянное с просторной террасой здание «Корабля…».

Воздух внутри, пойманный расписными глухими стенами, был жаркий и пряный. Рыжими мотыльками свисали с потолка светильники. Они горели неярко. Зал тонул в медном сумраке.

Мы с Изель сели за свободный столик. Я видел, как в зал вошел совсем-не-подозрительный человек, остановился, обращаясь к официанту. Не желая «замечать» вошедшего раньше срока, я рассматривал картину на стенах: виноградная лоза, поднимаясь возле входа ростком, обвивая зал и наливая соком блестящие плоды, становилась в конце вином и золотой монетой.

Совсем-не-подозрительный человек подсел к нам. На все пуговицы застегнутый макинтош, руки в карманах.

— Мы хотим вернуть вам табличку, — начал он. — Разумеется, не за просто так.

— Что вы хотите от нас? — спросила Изель.

— Всё легко: вещь на вещь. Фонарь на фонарь. У господина Гуна среди многочисленного хла… богатства, есть антикварный фонарь в стиле Галле. Он нужен моему знакомому… господину. Приносите его завтра сюда, и мы вернём вам ваше.

Я усмехнулся мысли, что скромное жилище Гуна снова под хищными взглядами.

— Интересный расчет. Но я знаю Гуна и, уверяю, вы не учли одну деталь — проще было бы с ним договориться.

Совсем-не-подозрительный человек прищурился; золотые блики скользнули в его хитрых глазах. Он походил на игрока, находящего удовольствие больше в шулерстве, чем в выигрыше.

— Договариваться — это метод уже не нашего времени, — ответил он.

— Или не уже, а ещё. Впрочем, поступать по-человечески можно в любое время.

Совсем-не-подозрительный человек кивнул нам и ушел.

*

— Какой еще фонарь Галле? — ворчал Гун, выворачивая наизнанку шкаф. Мы рылись в коробках, среди посуды, разбитых значков, старых газет, оставлявших на пальцах слой то ли пыли, то ли осыпавшихся букв. Единственным светильником, который мы обнаружили, была лампа на медной ножке и с выцветши-зеленым абажуром, но и она слабо походила на фонарь Галле.

— Что теперь? — спросил Гун.

— Не знаю. Возможно, похитители потребуют денег. Мараскодов много — найдут чем расплатиться…

Гун окинул взглядом жилище.

— Мараскоды! Нет уж, что я сам могу, то я и… должен.

— Нет, — начал я, но Гун уже сгребал — с той небрежностью, с какой можно тронуть, не порвав, паутинку — с полок вещицы, раскладывал их в коробке.

Мы отправились в лавку старьевщика, называя ее антикварной.

В подвальчике, пропахшем сладостью всего старого и острым дымком от горевшей свечи, сидел за тумбой мужчина. Я по недавней привычке сразу обратил внимание на его волосы: словно бронза с патиной.

Гун поставил на тумбу коробку. Старьевщик по одной вынимал вещи, коротко оглядывал и ставил рядом. Собрав вместе несколько неказистых глиняных ваз, он взглянул на нас.

— За них могу дать… вот, — старьевщик выложил на тумбу пару монет. — Глиняное охотно берут, кто-то перекрашивает, кто-то так, на черепки для ин-терь-ера.

— Что?! — Гун схватил вазочки и положил обратно в коробку.

— Что ж вы хотели? Это не антиквариат, даже не произведения искусства… Постойте! Не вы ли это нашли Табличку Сида?

— Мы, —начал Гун. — Правда, теперь она, — и осекся.

— Что с ней? — старьевщик вздрогнул. Я уже не сомневался, что он мараскод.

Гун помешкал.

— Ее украли у меня.

— И вы молчите!

— Нет, Глава ваш… то есть, мараскодов, знает.

— И он молчит!

— Но ведь вернуть еще не поздно, надо бы, наверное, денег…

— Нет, нет, нужно обязательно рассказать остальным, — старьевщик поцокал языком. — Я поговорю со своими знакомыми. Это надо решать вместе. Да, да, мы завтра придем к вам, вы не против?

— Нет, — тише тихого ответил Гун.

— Значит, Табличку украли и нужны деньги, — бормотал старьевщик за нашими спинами, пока мы поднимались на улицу.

— Как же это, на черепки! — воскликнул Гун, перешагивая порог. Оглянулся и рванул такими скорыми шагами, что мне пришлось догонять его.

— Брось, дружище. Ты же понимал, что так будет. Здесь никто не знает цену чужим вещам. 

Вечерело. На свежевыпавшем снегу наши следы выглядели темными болотцами. Гун решительно разметывал снежную топь, а я плелся сзади. Тут я заметил, что мы идем не в сторону наших домов.

— Есть другие лавки, антикварные, — ответил Гун на мое замечание.

— Где скажут то, что мы уже слышали.

— Тогда соглашусь на то, что предложат.

— Гун, зачем? Ну, не мостят дороги золотом — не имеет смысла. Деньги, которые ты получишь за свои сокровища, ничего не изменят. Да мы даже не знаем наверняка, что похитителям нужны деньги!

— Угу, — ответил Гун и не развернулся. Мы зашли в другую старьевщицкую лавку и даже в настоящую антикварную. Из последней нас хотели выгнать как плутов и чуть не разбили маленькую узорчатую крынку. Поздним вечером я оставил Гуна на повороте к его дому. Гуна с полной коробкой его сокровищ.

-------------------------------------------------------------

14 февраля

Из окна в комнате Гуна широко видна улица. Серые горы домов обступают ее, загораживают свет и чистыми стеклышками окон глядят удивленно. Здесь чувствуешь себя как в пещере, из которой видны только тени.

— Так и просидим всю жизнь у окна, — сказал Гун, подходя ко мне и щурясь на зимний полдень. Бессонная ночь темнела под его глазами.

По улице двигалось шествие в честь какого-то праздника. Впереди человек в обснеженном плаще равнодушно выкрикивал песню. За ним брели нестройной толпой люди, косили сугробы знаменами.

Мараскоды появились внезапно, с разных сторон. Они ныряли в толпу, выныривали и собирались у дома Гуна. Их оживленные голоса распахали сонный, гладко розлитый воздух.

— Вор! — закричал высокий сиреневоволосый юноша, громыхнул в дверь. Кажется, я уже видел его раньше.

— Сначала отдал, теперь денег хочет! — подхватила пара голосов. Остальные мараскоды смущенно ждали.

Я распахнул окно:

— Послушайте! — и все мараскоды обернулись ко мне. В лоб мне стукнул тугой снежок. Еще пара упала в комнате. Я должен был бросить в ответ слова, нужные слова, но их то у меня не было.

— Закрой окно, — сказал Гун. Набросил на плечи пальто.

Хлопнула входная дверь.

Хлопнула второй раз, выпустив меня.

Не знаю, успел ли Гун что-то сказать мараскодам. Я увидел только, что они его окружили. Обсыпали грубыми фразами. Гун топтался, отступал, натыкаясь на людей. Кто-то толкнул его, он пошатнулся и упал в снег. Я, расталкивая мараскодов, рвался вперед.

— Олух! — выругался сиреневоволосый. Я подумал, он бросится ко мне, но парень пробрался к моему другу. Мне стало страшно… Сиреневолосый протянул руку Гуну и помог подняться. Никого к нему не подпуская, он довел Гуна до самой комнаты.

До темноты мараскоды толпились на улице, по очереди заходили в тепло дома и обсуждали свой план. Но меня и Арна — так звали юношу с сиреневыми волосами — больше заботил Гун, чем таблички и истины.

— Зачем вы так? — Арн говорил Гуну. — Да разве ж стоит? Вы, пожалуй, больше нас всех страдаете.

Гун улыбался, сбивчиво просил прощения, снова улыбался.

— Нам теперь эту табличку нельзя не найти, — тоже улыбался Арн, — а то вы совсем изведетесь.

— Она же вам нужна… ступеньки, смысл… фонарь последний, — бормотал Гун уже бодрее.

— Конечно. Но жили мы же раньше. Живут и другие люди, умирают седые, совсем седые, без сиреневых волос...

Темнело. Свет улицы едва достигал гуновского дома, оставляя его в сероватом, графитном, сумраке. Мараскоды достали маленькие фонарики, которые постоянно брали с собой. Разумеется, в поиске света нужен свой огонек.

Вдруг хвосты фар смели фонариковую россыпь. Визг тормозов по укатанному снегу. Тишина. Из машины вышел джентльмен в пиджаке — я узнал в нем неподозрительного человека — отворил заднюю дверцу, откуда торопясь, согнувшись до пояса, выпрыгнул грузный мужчина. Он дошел до распахнутой двери и рухнул у порога на колени.

— Умоляю, спасите! — пролепетал он, оглядывая нас.

— Что случилось?

— Эта табличка, она меня измучила. Кошмар… и днем, и ночью. Я всё время о ней думаю и забыться не могу. Она…

Я понял, что перед нами сам Похититель.

— Незачем красть было! — процедил Арн. — Давай сюда!

— Я не хотел… я виноват, — бормотал Похититель, протягивая что-то, упрятанное в темную ткань. Арн развернул — на вид была та же самая Табличка. Арн бережно положил ее. Снова обернулся к Похитителю. Глаза юноши, брови, тонкий излом рта — словно прорисованные пером — застыли в одном порыве. Арн, целясь Похитителю в лицо, с силой пнул ногой. К счастью, я успел протянуть руки и удар пришелся по моим ладоням.

— Остановись, Арн!

— Нельзя драться, да? — Арн повернул ко мне замершее, замерзшее, лицо. — А я не за себя. Гуна видели? Как он страдал видели? Что теперь, забыть об этом?

Похититель, прикрыв руками глаза, шумно дышал, вздрагивая на каждом вдохе.

— Я видел и еще вижу, что сейчас плохо ему, — я указал на Похитителя. — Арн, ты хочешь причинить страдания другому человеку. Это не может быть чем-то хорошим. Это не справедливость, которой ты, наверное, хочешь.

— Это искупление зла.

— Это его удвоение. Пощади хотя бы меня, мне больно стоять рядом.

— Да… не только стоять, — Арн прислонился к подоконнику, вжался в него, словно пытаясь отступить. — Твои руки целы, Берт? Зачем ты только полез!..

— Ты сходил с ума. Надо было тебе помешать.

— Сам ты сошел с ума, — ответил он незлобно.

Гун переводил взгляд с Арна на Похитителя, с него — на меня. Он казался иностранцем, непонимающим нашу речь.

— Странно, вот уже второй человек не выносит близость Таблички, — сказал Арн, совсем успокоившись.

— Ты думаешь, что тот больной…

— Нет, нет, — Похититель вдруг отнял руки от глаз, — то был наш. Он хитрил, он не был болен.

— Вот как хорошо! — выдохнул Гун и откинулся на спинку дивана, улыбаясь.

Воздух в комнате тоже будто вздохнул и осел.

— Если Табличка окажется не в порядке, — сказал Арн Похитителю, — мы вас найдем и с вас спросим.

— Они спросят, это точно! — я хотел помочь Похитителю подняться. Он вдруг вскочил, глаза его вспыхнули. Он простер руки к… лампе с зеленым абажуром.

— Вот же ты! Тот самый!

Не решаясь дотронуться, Похититель склонился над столом.

— Можно? Только подержу в руках.

— Можете забрать себе, — откликнулся Гун.

Похититель благоговейно взял светильник в руки, перевернул его и, осторожно подцепив пепельно-зеленую ткань абажура, снял ее. Мы увидели очаровательную лампу из цветного стекла, апельсинового цвета вставки на ней, казалось, горели.

— Я давно искал тебя, — бормотал Похититель, обращаясь к светильнику. — Теперь, — он посмотрел на Гуна, — я предложу вам за него денег. Много денег!

— Уже слишком много фонарей на мою комнату. Берите так.

— Нет, нет! Я виноват перед вами, я должен откупиться, — с этими словами Похититель вынул из-за пазухи большой золотой перстень и положил перед Гуном.

— Это уже лучше, — сказал Арн.

Гун взял перстень, в шутку надел на палец:

— Придется думать, что нам делать с этой красивой штуковинкой.

*

С улицы видно, как светится окно Гуна цветом печеных яблок.

Мороз холодит пылающие ладони.

Похищение Таблички, удар Арна — издали мелкие вещи. Вблизи они — большие, жгучие, их много, и я их чувствую. Да, я часто называю мелочами то важное, что от меня далеко.

Жаль, нельзя подставить руки под все в мире удары — не пришлось бы их испытывать дважды. Зачем людям злость друг на друга — пусть все злятся на меня одного. Мне легче и понять, и перенести это. Раз люди не догадываются, что вред другому — это вред самому себе…

Вам, должно быть, всё равно, кого казнить. Я любой ваш враг. Возьмите меня. Обвините во всём — будет почти правдой.

Темнота и тишина. Только снежинки сыплются на руки.

-------------------------------------------------------------

16 февраля

Та ли это оказалась Табличка? Та.

Цела и нетронута? Да.

Что же было на ней?

— Ничего, совсем ничего, — в сотый раз повторял Гун. Вздыхал, обводил взглядом поредевшую компанию мараскодов.

— Это потому, — вышел вперед Арн, — что на Табличке любая мысль была бы для нас не найденной

— Мы этак лбы расшибем, — выкрикнул кто-то, — пока каждый сам для себя разыщет.

Арн смутился.

— Значит, с Табличкой — всё? — спросил кто-то другой.

— Нет, — снова раздался голос Арна. — Значит, мы сами должны написать, когда узнаем, что… Мы искали Табличку, искали тайну, значит есть то, что нам нужно, нужно знать!

Ветер ворошил его сиреневые пряди. Теплый ветер. Скоро весна.

*

— Пока на Табличке пусто, — отвечал я на вопросительный взгляд Изель, когда постучался в ее окно. — Но Арн обещал написать сам.

— Не думаю, что у него получится, — рассмеялась Изель. Она закрыла окно, задернула штору и через минуту оказалась на улице возле меня. Мы побрели вдоль дороги, черная шероховатая кожа которой давно лишилась снега.

— Почему не получится?

— Если бы существовали такие вечные слова, их бы давно написали. Нет, каждый момент ждет своих слов.

— А я, думаю, нашелся бы, что сказать. Не последний фонарь, но что-то хорошее…

Я задумался, смотря как качается белым флагом простыня на балконе. Казалось, ее вывесили специально, словно тоже желая что-то сказать.

— Момент ждет своих слов: значит, всё? — спросил я, останавливаясь от внезапно пришедшей мысли. — У нас нет больше повода встретиться?

Изель развернулась, оказавшись прямо передо мной. Мы стояли посреди тихой улочки, петлявшей, казавшейся в обе стороны тупиком; но бежать никуда не хотелось.

— Скоро нулевое марта, а мы совершенно не говорили с вами о нем. Это повод? — Изель поглядела на меня.

— Без сомнений, — ответил я. Я очень хотел увидеть Изель ещё раз. Много раз.

— Что насчёт завтра в шесть вечера, в парке в начале каштановой аллеи?

— Благодарю вас, я приду.

-------------------------------------------------------------

17 февраля

Мне кажется, что Изель хитрит. Что она выучила и древние, и новые языки, а сама говорит на языке своем. Мне знакомы все его слова, но перевод их я с трудом нахожу по ее серым как дождь глазам.

Скоро нулевое марта — время, когда весна еще не пришла и можно вслушиваться, ждать ее шаги и верить в чудеса. Давно я об этом не вспоминал… Наверное, оттого мне трудно понимать Изель — мы с ней думаем о разных вещах.

Пора идти.

*

До шести оставалось полчаса. Я бродил в начале аллеи. Молодые каштаны стояли как пажи перед длинным коридором из перехлестнувшихся ветвей каштанов старых. Скамейки в золотистом свете фонарей походили на маленькие дворцовые залы. Мигающие гирлянды кружили по столбам.

Придет ли Изель? Я был уверен, что придет.

О, кто она? Почему я задаюсь этим вопросом?..

Так удивительно, многие я могут находить друг в друге отдельные миры. По утрам возле газетного киоска встречаются два мира. В одном пахнет кофе и типографской краской и видна улица за мутным окошечком. Во втором — лихорадочно колотят часы и видны обрывки заголовков за мутным стеклом. Два мира встречаются, хорошо, если здороваются, плохо, если повздорят из-за сдачи, и расходятся, едва заметив друг друга. Я был бы готов отдать многое, чтобы хоть на минуту тоже встретить другого человека.

... В глазах Изель сложно что-то прочесть, в них всегда дождевой туман. Но не сомневаюсь ли я в том, что Изель это я? Безнадежная мысль, что я не один на планете, вдруг поднялась, защекотала меня, защипала, закусала.

Я заметался между скамейками. Громкие удары сердца покатились по телу. Я видел фонари. Я хотел попасть в их свет, быть с ними вместе, пока они могут гореть. Пока я могу надеяться?

Я, правда, начинаю верить. Да разве обретенная вера — не есть счастье?..

Пришла Изель.

Мы действительно завели разговор о чудесах нулевого марта. Я ловил ее слова, а между ними искал ниточки, по которым мог бы добраться до сути, до смысла.

Я заметил, что голые ладони Изель замерзли, и она терла их в попытке отогреть. Я почувствовал с отчаянной досадой колкий холод. Сняв свои перчатки, протянул их спутнице. Она взяла, надела. Тепло, разлившееся по ее рукам, я почувствовал так же ясно. Пусть… Я разделяю с ней чувства, значит, я ошибся и она тоже я, но пусть ей будет тепло.

Нет, что-то не то. Мне было гораздо теплее, чем если бы я просто согрел свои руки.

— Так вы не согласны со мной? — спросила Изель полусерьезно — мы говорили о том, что чудо может произойти в любой день — и внимательно посмотрела на меня.

Я увидел в ее серебристых глазах вселенную. Неизвестную, незнакомую. Но такую, которую мне очень хотелось любить.

Я ликовал. Я горел внутри как миллиард фонарей — ярче. Мне хотелось бежать, лететь, кричать! Но я тихо шел рядом с Изель и глядел в ее глаза.

Очаровательная, загадочная. Другой живой человек. Человек, которого я — люблю!

Мы прошли всю аллею, до последнего фонаря. Дальше открывалась залитая светом площадь.

— Хотите, я покажу вам город… с другой стороны? — спросила Изель. О чем она? Я согласился.

Изель шагнула к фонарному столбу, по которому водопадом стекала гирлянда. Ступила на нижний стеклянный колокольчик, на второй — они легко удержали ее. Она обернулась ко мне, протягивая руку.

— Идемте, не бойтесь!

Я сделал шаг за Изель. Мы поднимались по светящейся дороге из гирлянды, которая вилась всё выше и выше. Воздух был прозрачный, хрустальный. Шум города стихал. Вниз убегала земля с карамельными трещинами улиц. Редкие снежинки белели на плечах Изель… Высоко, но не страшно.

Мы остановились на вершине, где дорога, свиваясь кольцом, поворачивала назад. Внизу простирался город в бусах огней.

— Кажется, вы хотели что-то сказать для всех? — Изель улыбнулась. — Не находите это место удачным?

Я кивнул. Я вдруг почувствовал себя на месте Сида. Рассмеялся, не находя слов. Стало понятно, отчего Сид оставил Табличку пустой.

Смеяться было так хорошо, звенели под ногами колокольчики. Казалось, они потешаются надо мной. Только потешаются не зло, а снисходительно, словно книжные корешки с высокой полки — над малышом, не умеющим читать.

Нет, я совсем не находил слов. Если бы мы сорвались вниз, я падал бы молча.

— Аа, — робко протянул я, звук растворился в воздухе; Изель вдруг подхватила самый отзвук и запела. Ее чистый чудесный голос полетел над городом. Она пела тихо, но я чувствовал: весь город может ее слышать — если хочет. Внизу одно за другим засветились окошки. Я почти видел людей в них и почти слышал стук скованных, всю зиму дремлющих, задвижек.

Нас вряд ли могли заметить.

Изель пела и пела, и я подпевал. Я не мог совершить такое чудо один, но, если бы я замолчал, — песня бы оборвалась. Изель тоже не могла одна.

На обратном пути, когда мы спускались вниз, а навстречу нам бежали верхушки деревьев, я всё думал и думал о том, что чудеса не проходят бесследно. Город не может остаться прежним.

+2
17:13
569
23:40
Красиво, но на мой вкус — слишком абстрактно.

Язык иногда точен, а иногда вихляет, комкуется. Само повествование как кисель, мы продираемся сквозь текст и фокал. Время скачет. Для такого замаха надо стиль полировать. И еще вот когда много хочется выделить, что кавычками, что курсивом — что-то не то.
Рассказ ничего такой, с детективной линией. Гун — приятный персонаж.
Слишком большая на мой вкус доля философских высказываний и многозначительных экивоков. Я когда-то любила всякое такое, а нынче склоняюсь к тому, что если уж философия, то будьте добры с ретроспективой философских течений эссе писать, а не просто цветистые фразы лить. А то вдруг ерунда выходит.
У литературы есть и другие способы глубокие идеи выражать — ну там, что правда у каждого своя, что человек человеку человек: через путь героя, через страдания и сопереживание, но в этом тексте к ним не прибегли.

Но не то чтоб плохо. Про любовь, опять же.
Загрузка...
54 по шкале магометра

Достойные внимания