Жизнь в духе верлибра

Их было всего пятеро, ценителей поэзии и любителей рифмы: Виталик, Руслан, Артём, Лена и Медведев. Имени последнего никто почему-то не помнил, но зато он постоянно отвечал на телефонные звонки неизменным «Алло, Медведев у аппарата». Как они встретились, тоже стёрлось из памяти. Кто-то кого-то знал раньше, куда-то привёл, где-то познакомились с остальными. Впрочем, по прошествии пары лет это было уже не так важно.

Не часто, но достаточно регулярно, они устраивали, как они это называли, «выездные заседания кружка», выезжая не дальше ближайшей забегаловки, где подавали терпимый кофе и не совсем чёрствые круассаны. Пару раз они заседали в читальном зале районной библиотеки, пробравшись туда под видом студентов, готовящихся к зачёту, но были вычислены бдительной библиотекаршей. Разок даже встречались в буфете оперного театра, откуда, впрочем, их тоже достаточно быстро попёрли. А в забегаловке их терпели, как постоянных клиентов, через раз даже подавая корзинку бесплатных крекеров. К тому же, они периодически, после бурных дебатов, забывали книги или исписанные листы бумаги, которые постепенно превратились в предметы декора забегаловки, придав ей весьма интеллигентский вид, что неумолимо отозвалось повышением цен на кофе и круассаны.

Названия для кружка они так и не придумали. Нет, поначалу варианты они, конечно, обсуждали: среди них были явно заимствованные, вроде «Могучей кучки», не очень оригинальные, типа «Моя компания» или с лёгким намёком на оригинальность, как «Между Собойчик». В итоге так и остались просто «кружком», что нисколько не мешало их дебатам о поэзии и поэтах.

В этот вечер всё начиналось как обычно. Потихоньку собрались, долго рассаживаясь, обсуждая, кто что будет пить: просто кофе или со сливками, и какой из трёх оставшихся круассанов кому достанется. Виталик сходу сел на своего любимого конька, выложив на стол ворох распечатанных на принтере примеров удачных на его взгляд стихотворений, написанных верлибром. Признаться, никто особо не понимал его увлечения, но зачастую просто многозначительно кивали и соглашались с его доводами. Обычно до того момента, пока в этом ворохе не проглядывали исписанные размашистым почерком страницы с его собственными экспериментами. При их проявлении кто-нибудь невзначай ронял ложку на пол, или случайно проливал остатки кофе на скатерть, или давился крекером, или с грохотом отодвигал стул, всячески сбавляя напор Виталика. Тем самым ненавязчиво меняя тему на неуклюжесть, а с неуклюжести на что-нибудь более земное про трансцендентность или экзистенциальность, про назначение поэта и его голос. Или просто читали стихи, а иногда и короткие рассказы. Нынче поводом для смены темы послужила заевшая молния на рюкзаке Артёма.

– Да что ты будешь делать?! – громко заявил он, ставя рюкзак на стол, подминая под себя исписанные листы. – Опять заела! Нет, ну вы только подумайте, ведь не далее, как на прошлой неделе новый купил и вот опять. Уже третий подряд. Они их что, в Китае шьют что ли?

– Думаешь, их в принципе где-то в другом месте могут шить? – на всякий случай уточнила Лена.

– Я уже не знаю, что и думать. И, как на зло, опять чек не сохранил. Сколько раз уже зарекался убирать в надёжное место, но снова где-то посеял.

– Купи портфель на защёлке или на кнопках. – предложил Медведев.

– Ага, портфель, скажешь тоже! Я вон в кедах всегда и с портфелем такой. Не смеши.

– Это всё карма! – многозначительно вставил Руслан.

– Тьфу-ты, да карма-то тут опять причём? – в очередной раз незаметно для себя, включившись в игру, спросил Виталик. – Что ты постоянно эту карму приплетаешь? Рюкзаку-то она как помешала?

– Причём тут рюкзак? – удивился Руслан. – Это Артёму за что-то прилетает. Вот скажи нам, Артём, в чём ты провинился с рюкзаками? У девочек в школе не отбирал, не прятал или, может, с горки на рюкзаках катался? Вспомни, это может быть важно! Я вот, например, катался.

– Так может это ты ему свою карму сумочную передал? – решил уточнить Медведев.

– Вот опять ты шутишь, не понимая, о чём речь. А между тем, много подобных случаев зафиксировано. Я недавно читал одно исследование на эту тему, так вот там было…

– Кончай свою нудятину! Ты бы ещё исследования британских учёных привёл в пример. – прервал его Медведев.

– Или армянское радио могло сообщить. – улыбнувшись, поддержала его Лена.

– Нет! Кроме шуток. Это как раз исследования одного психологического института в Великобритании… – и снова ему не дали закончить – смеялись уже все и даже подошедший официант.

– Скажи, ну почему ты такой умный? – отсмеявшись, спросил Медведев. – И занудный.

– Да ну вас!... – задумчиво покручивая чёрные усики, откинулся на кресле Руслан. Впрочем, его молчание длилось недолго: – Знаете! Сегодня возникла весьма интересная мысль про ядро личности поэта: или оно уже есть и его нужно проявить, либо ядра нет изначально, но есть Путь поэтический, когда происходит становление и восхождение Личности. Есть и третий вариант ответа – есть ядро, но происходит и своеобразная эволюция-революция.

– Послушайте, давайте как-нибудь без революций. – встрял Виталик.

– Нет, без революций никак нельзя. – вступился Артём. – Можете себе представить Маяковского без революции?

– Вы не о том всё! Не уводите в сторону! – возмутился Руслан. – Я о революции внутри личности при осознании себя поэтом.

– Теперь этого понесёт. – шепнул на ухо Лене Медведев.

– Я заметил такую интересную штуку. – продолжал Руслан. – Авторский стиль проявляется очень рано в жизни человека. Но он его может долгое или короткое время не замечать. Есть, например, на мой взгляд интересное исследование Фрейда о Микеланджело на эту тему. И я сейчас не про психоанализ. Почему я хочу заострить этот вопрос. Часто встречаюсь с ошибочным негодованием на самого себя у людей, которые жалеют, что не могут творить. Я считаю, что у них ошибочное представление о том, что такое творчество и о себе в творчестве. Ошибочное представление в том, что человек думает о творчестве как о чем-то, что нужно приобрести, подобно навыкам шитья квадратиком, например. Не получается шить квадратиком – писать стихи верлибром…

– Да-да, верлбиром не каждый может! – вставил было Виталик, но Руслан продолжал, не обратив внимания на ремарку: – …значит нет творчества в жизни, пора переключаться на более значимые сферы необходимой жизнедеятельности. Семья, карьера, общественная деятельность. И девушка в 25 лет порезала свои таланты в поэтическом, ибо не заметила от мира недвусмысленной связи обратной.

– Подожди! Какая девушка? Уж не я ли? – очнулась Лена. – Никакие таланты я не резала. Я же недавно вам цикл своих новых стихотворений про девочку и маму представила.

– Те три про кошку? – задумался Медведев.

– Ни про какую не про кошку! – надулась Лена. – Повествование от лица кошки. Ход такой.

– Ну да-ну да. – протянул Медведев.

– Я совсем не тебя имел в виду. – извиняющим тоном пробормотал Руслан. – Привёл чисто гипотетический пример. Ну нельзя же всё на себя примерять! Впрочем, я отвлёкся. Сегодня для обсуждения хочу поставить еще такой вопрос – нужны ли прекрасные образы в поэтическом тексте? Как-то ранее я уже упоминал про нашу неосознанную тягу к украшениям, когда мы считаем, что находимся на территории поэтического. Шкловский хорошо показывает, что не обязательно. И мы все помним примеры стихотворений очаровательного Хлебникова из их движения футуристов. Там про звуки, которые нужно ощутить, а не представлять ассоциативных образов. К вопросу об образах. Прекрасных.

Виталик с Артёмом перекатывали друг другу по столу смятую салфетку, Лена задумчиво разглядывала маникюр, а Медведев крутил чашку с остатками кофе на дне. Тем временем, Руслан продолжал. – Таким образом, я затрагиваю тему невидимого в поэтическом. Образы используются, да. Но что делает с ними гениальный поэт? Сталкивает и разламывает. Чтобы показать невидимое.

– Не верю! Не верю и всё тут? – вдруг яростно ожил Медведев.

– Чему и почему? – недоумённо переглянулись остальные.

– А вот ничему не верю! Сколько можно слушать этого пустобрёха? И всё-то у него такое изящное с выкрутасами. И говорит-то он красиво. И слова использует всё не просто абы какие, а с подвыподвертом. Но всё искусственное какое-то. Пластмассовое. Несъедобное, как это вот круассан. – продолжал Медведев, показывая на тарелку с крошками. – Без обид, ладно? Но почему ты всегда так себя превозносишь над всеми? То Шкловского себе в напарники берёшь, то Рильке цитируешь…

– Потому и цитирую, что они много чего уже открыли в понимании того, о чём я говорю…

– Они-то открыли, понятно. А ещё Гумилёв открыл. Тот же Маяковский. Да кто только не писал о природе поэтического и личности поэта. Но ты-то тут причём?

– Как причём? Я развиваю их открытия…

– Развиваешь? Как бы не так! Ты упрямо цитируешь и всё… Сам-то что написал за последнее время? Ну давай, делись.

– Сейчас… Погодите… – слегка оторопел от неожиданного напора Руслан. Вот, например:

Я шёл

В пер

Пенди

Куляре.

До самых берегов.

И ты со мной.

Там вряд ли

Раз

Слышаться тычинки

Спящих с нами

Васильков…

– О да! Гениально! Да я такого сходу смогу три листа явить миру… Гляди!

Пара

Ле

Парад-алле

Аллелеле

Алеле

Пи

Пед.

– И что?

– Как что? Напев есть. Рифма есть. Чем не такое же, как твоё, стихотворение? Ещё могу…

– Можно быть стремительно высокоточным графоманом умеющим рифмовать, знающим названия и классификации, но не понимающим поэзию с большой буквы и не умеющим создавать поэтическое. Поэтому я и затронул вопрос о сути поэтического. Стихотворение — это действие словом. Но ведь может быть и поэтическое действие, и поэтическое состояние. Например вдохновение, влюбленность, беспредметная тоска, ощущение невыразимой тайны и прочее. И вот если отвлечься от метрических и прочих классификаций, знать которые полезно, конечно же, посмотрев в невидимую суть поэтического, то что остаётся? Лично я за то, чтобы и типологии форм знать, и саму природу поэтического ощущать, понимать. И рифма здесь далеко не первостепенна.

– Ого. – только и успели хором сказать Виталик с Артёмом

– Да-да. Я хочу внести другое. Пустота! Чем меньше текста, тем лучше. Ведь нужно оставить место для вдоха трансцендентного. Тогда поэтический текст — это ловушка для «ветра оттуда». И тот, кто ощущает себя поэтом, «сидит в засаде». В ожидании «колышущихся веток». – пальцами расставляя кавычки в воздухе, снова набирал обороты Руслан. – А как же пустота в тексте? В японском формате это выражено через паузу между двумя частями в Хайку и Танка. Пауза. А не только рифма. Почему всем нравится рифма?

– Наверное, потому что это красиво. А красиво, потому что с молодых ногтей нас окружают рифмованные образы: колыбельные, детские стишки, песенки в садике, вся музыка, наконец. Поэтому для подавляющего большинства поэзия равно рифма и наоборот. Как будет выглядеть песня верлибром или с многозначительными паузами и пустотами? Напой-ка!

– Однако, однако... – вставил Виталик. – Паузу можно обозначить с помощью отвлечения, затягивания сюжета, повторения в тексте отвлечённых фраз, хронометрирующих повествование. Как в верлибре.

– В письменной речи – да. В декламации – тоже да. Но в пении я уже это слабо себе представляю. И речь же о рифме в целом, а не о частности в виде паузы. Или с чем срифмовать паузу на бумаге? Многозначительно промолчать можно только озвучивая текст. – продолжил Медведев.

– Человек может додумывать что хочет. Но если он подготовил себя через стихотворение с паузой. Пустотой. То с этого момента он уже не сам себя додумывает. Тогда и случается. Не делается, а случается. Как в суфийских практиках и практиках Исихазма. Сперва ты отсюда стараешься во всю свою мощь и ничего не ждешь, затем оттуда может что-то откликнуться, а может и нет. Никакой гарантии, что твой летучий змей взлетит. И нет гарантий, что вернется…

Разразился настоящий шторм. Медведев обвинял Руслана в словоблудии. Руслан настаивал на глубине своих мыслей. Обстановка накалялась. Виталик и Артём требовали дуэли. Лена предложила стихотворную. Посыпались эпиграммы и упрёки, и даже тарелки со стола. Тут уже не выдержали подбежавший официант и Лена: – Так, хватит!

– Для кого-то поэзия – способ говорить о глубоком, о том, что болит где-то на подкорке, о высоком, о вечном. О воспоминаниях, спрятанных. О том, о чём не принято. Или нельзя, но душа просит. – умиротворяюще продолжила Лена, пережившая небольшой шок от эпиграмм своих товарищей. – Для кого-то – способ рассказать о себе и привлечь к себе внимание. В прозе же не напишешь рассказ «Я, Маша Петрова, родилась там-то, училась там-то, получила 14 дипломов и 2 грамоты, проработала в школе, потом в техникуме, вышла замуж, родила, развелась». Вряд ли кому-то будет интересно читать такую прозу про незнакомого человека. А в стихах почему бы и нет, если они цепляют. На мой взгляд, посвящённые или обращённые к кому-то конкретному стихи или поэтизированные опусы могут иметь место быть, лишь когда перед этим всё сказано словами. Исключение, пожалуй, влюбленность, там стихи внезапные уместны.

– Да-да, мне есть, что сказать на эту тему. – произнёс Руслан.

– Подожди, я не закончила. Считаю, что в части выражения других чувств и эмоций такая замена спорна. Из личного опыта. Однажды один человек наговорил мне гадостей как бы в поэтической манере, сначала вылив пару литров прозаической, отнюдь не литературной желчи, а потом внезапно написав что-то лирическое. Красивое даже. В его понимании это было почти божественно. Он упивался собой, своим слогом, своими метафорами. В моём же понимании — это было просто не в тему и не к месту. Абсурдное. Ненужное. Сначала: «Ты мою жизнь разрушила! Сволочь! Дрянь! Ты виновата во всех моих бедах! Даже о которых не знаешь! Просто ты виновата и точка. Я всё сказал». А потом: «Знаешь, а Марс и Юпитер никогда не пересекаются в галактике… и движутся каждый сам по себе … в небе … над Антарктикой… Так и мы с тобой… два астронавта. Параллельные миры. У которых нет завтра». Но вот это красивое и полупоэтическое мне тогда уже совсем не нужно было.

– Позвольте! – всё-таки вмешался Руслан. – Гамбургский счёт — чрезвычайно важное понятие. Все борцы, когда борются, жулят и ложатся на лопатки по приказанию антрепренёра, а победитель схватки определялся по договорённости заранее. Раз в году в гамбургском трактире собираются борцы. Они борются при закрытых дверях и завешанных окнах. Долго, некрасиво и тяжело. Здесь устанавливаются истинные классы борцов. Гамбургский счёт необходим в литературе. По гамбургскому счёту Серафимовича и Вересаева нет – они не доезжают до города. В Гамбурге — Булгаков у ковра. Бабель — легковес. Горький — сомнителен и часто не в форме. Хлебников – чемпион. Выражение «по гамбургскому счёту» восходит к легенде, рассказанной Шкловским, и эта притча легла в основу пролога его одноимённой книги 1928 года…

– Всё, с меня на сегодня хватит! Да и кофе тут дрянной, признаться. – грузно вставая из-за стола, проворчал Медведев. Остальные тоже засобирались, наскоро распрощавшись.

Перед сном, Медведев долго ворочался, но всё-таки взял телефон и в заметках на скорую руку накидал басню-пародию на Лафонтена, назвав её «Медведь и охотник», после чего сладко заснул.

«Медведь с охотником однажды повстречались.

И слово за слово они чуть не подрались.

Охотник всё бахвалился,

что книжными цитатами прославился,

что знает всё про хайку

и может без ошибок «трансцендентальность» написать.

Но только вот обидно –

за всем его не видно,

за разной шелухою

его не разглядеть.

Он может бесконечно рассказывать про вечность,

и про актёров театра, которые всё врут.

И может всем редакторам

кричать про провокаторов,

про всех непонимающих

его бесценный труд.

Про Фрейда с Микеланджело

со скоростью адажио

высказывался долго –

хотя б не начал петь!

Медведь и со-товарищи, как начали реветь.

Смеялись от души они,

смеялись сосны с ивами,

грибы, и рыбы в озере –

повсюду лился смех.

Давно в лесу не видели,

давно в лесу не слышали,

таких смешных потех.

Охотник так расстроился

и очень беспокоился,

что в книжках тех не писано,

как подружиться с лисами,

с косулями и птицами,

и очень быстро стух.

Ведь не охотник он - а гамбургский петух!»

Руслан тоже, придя домой, пытался излить события дня в разных стилях. Писал и зачёркивал. Для вдохновения перелистал пару любимых книг. Печатал и удалял. Думал, думал, думал, пока не провалился в неровный сон.