Анна Неделина №1

Дневник будущего

Дневник будущего
Работа №152

Запись от 31 августа 2089 года

«…Воспоминания подобны еде. Они либо приятны тебе, либо нет. Они могут быть проходящими, настолько обыденными по своей природе, что, едва познав их, ты тут же забываешь о них, откладываешь в далекий-далекий ящик, из которого, возможно, никогда и не достанешь. Воспоминания могут быть противными, отдавать горечью, от которой кривит рот. Могут обжигать, вызывать тошноту и даже недержание, если ты оказался не таким крепким, чтобы их переварить. Но, вне всяких сомнений, без воспоминаний, как и без еды, невозможно существовать. И качество обоих зависит, в первую очередь, только от тебя…»

Слова одного моего друга, сказанные 12 лет назад. Филипп не был философом. Но, как и многих, побывавших в центре «Памяти» впервые, его тянуло поделиться впечатлениями и своим восторгом, склонить меня самого к походу туда.

Филипп начал с малого. Пожертвовал парочкой воспоминаний из детства, чтобы заменить их на более нужные для того времени знания грамматики. Ему никак не давался общий язык, но после центра Памяти он стал первым учеником в классе. Он не думал отнекиваться от своего подвига и на вопросы учителей, одноклассников гордо отвечал: «Да. Я прошел через замену». С тех пор прошло 12 лет. Больше мы с Филиппом не говорим. Он просто меня не помнит…

Не знаю, на что именно он променял воспоминания о нашей дружбе. Может, на курс математического анализа? Или знание системы расчетов для банковских систем нового уровня? А может, никакой замены не было, и вчера, когда я увидел его на другой стороне дороги, он нарочно сделал вид, будто не замечает меня; не видит моего неуверенного взмаха рукой и прямого взгляда. Филипп выглядел вполне счастливым, и я буду счастлив закончить его счастьем свою первую на сегодня запись.

Дневник я начал вести с шести лет. Первые записи не отличались особой информативностью; все больше крючки, замысловатые каракули. Но всякий раз, ведя пальцем по шершавым отметинам чернил, я вижу образы, которые хотел, но не мог передать через текст, будучи ребенком. Они восстают из прошлого, пусть не цельной картиной, но короткими фрагментами, которые я надеюсь когда-нибудь снова собрать воедино.

«…Нет бессрочных воспоминаний. Есть ощущение бессрочности некоторых событий, которые, как мы думаем, остаются с нами навсегда. Но все это лишь ложное убеждение, такое же, как человеческое бессмертие. Поэтому так важно избавляться от залежавшихся фрагментов и заменить их на новые, несущие больший смысл воспоминания...»

А это уже слова главы Корпорации. Не такого близкого для меня, но значимого для всего государства человека. За все тридцать лет у меня не возникало желания последовать его совету и обратиться в центр Памяти. Отдать свое поблекшее, давно ушедшее прошлое ради опыта, который поможет мне улучшить настоящее. Если раньше все говорили о круговороте денег, то сейчас куда чаще слышишь о круговороте воспоминаний; навыках, переходящих от одного носителя к другому; взаимовыгодном обмене.

Детские воспоминания – одни из самых ценных. Наравне с профессиональными знаниями они постоянно растут в цене. А вот владение древним языком или географическими данными старой эры стоят крайне мало. Ты либо не получишь ничего и все равно должен быть благодарен мастеру за избавление от ненужного хлама. Либо тебе предложат нечто на уровень ниже; ниже по цене, качеству и куда короче по времени. Как бы воспоминания не делились по категориям, есть критерии, которые применимы ко всем. К примеру, за курс греческого языка тебе могут предложить пару минут хорошего вида на море или закат. Само по себе воспоминание хорошее, но из-за скоротечности не дает полного погружения.

Люди приходят в центр Памяти, чтобы получить нечто конкретное, но иногда соглашаются и на альтернативные варианты. Как правило, это постоянные посетители; те, кто находится в состоянии непрерывного обмена. Для них поход в центр Памяти – все равно, что еженедельная закупка в супермаркете. Только товар они «съедают» сразу. Из своего, родного, у них остается только имя, но даже оно при наличии уже ничего не значит.

Корпорация поощряет стремления людей к совершенствованию и всячески подталкивает нас к изменениям. Таких же, как я, называют хрониками. Редкие экземпляры в наше время.

Мы нетронутый материал, единственные, кто ничего не отдал центру Памяти и ничего не хотел от него получить. Нас ненавидят, потому что мы тормозим прогресс. Тормозим прежде всего себя. Мы могли бы сэкономить лишние дни, часы на изучение чего-то и уже быть кем-то вместо того, чтобы прозябать год за годом над литературой и оттачивать навыки за станком или компьютером. Мы слишком эгоистичны, как говорит глава Корпорации. Слишком привязаны к своей жизни и считаем каждое ее мгновение слишком важным, чтобы им пожертвовать.

Может, он и прав. Но эгоизму я предпочел бы трусость. Я слишком боюсь потерять себя, чтобы решиться на поход в центр Памяти. Я слишком боюсь стать таким же, как бродяги из нулевого квартала. В свое время они хотели многого и многим были готовы жертвовать. Желания превзошли в масштабах имеющиеся ресурсы, и они лишились всего. Остались без прошлого, с минимальным набором инстинктов, которые толкают их изо дня в день открывать глаза, искать пропитание, справлять нужду. Они больше не знают, что такое цель, не помнят, что она необходима для жизни.

Их жизнь поддерживается лишь благодаря подношениям таких, как я. Я стараюсь приходить в нулевой квартал пару раз в неделю, хотя моей зарплаты едва хватает, чтобы обеспечить едой себя самого. Это не делает меня благородным, скорее жестоким. Чистильщики все равно придут за ними. Они свозят их в одно место не просто так и оставляют в живых не просто так. Корпорация не хочет выставлять себя жестокой, деспотичной системой. Люди видят милосердие в их подношениях беспризорникам и не видят жестокости в их последующем убийстве.

Они не нужны Корпорации. Они показывают ее самую неприятную сторону. А если люди начнут бояться центров Памяти, центры Памяти обеднеют, и развитие государства приостановится.

Уйти из нулевого квартала практически невозможно, но не из-за чистильщиков. А из-за крайней степени повреждения мозга. Мозг беспризорника не может держать в голове что-то больше двух минут, отсюда проистекает невозможность создать воспоминание. Они словно атлеты, вынужденные снова и снова возвращаться на исходную из-за фальц старта. Те немногие, кого родственники или друзья все же решают забрать из квартала, все равно оказываются в центре Памяти; отдают основы ради чего-то минимального, вроде умения распределять мусор по разным кучкам или счищать еду с грязных тарелок.

Как-то раз Виктор рассказывал мне историю об одном таком беспризорнике. Его приютила жена. Она посчитала потребность справлять нужду в туалете не такой основополагающей, как наличие хоть каких-то рабочих навыков. Теперь он распределяет мусор на свалке и по нескольку раз в день меняет штаны. Что же и такие, казалось бы примитивные воспоминания пользуются спросом у молодых родителей, нежелающих приучать чадо к горшку.

Я взял за правило кратко упоминать каждого, кого так или иначе коснусь в записи. Дневников у меня много, и тебе, мой будущий читатель, может надоесть читать каждый из них. И, чтобы упростить задачу, специально для тебя…

Виктор Прайм…

Уже 20 лет Виктор работает уборщиком в одном из центров Памяти. Ежедневно он видит людей, жаждущих изменений, смотрящих на табло с расценками и сомневающихся, пусть и долго, в своем намеренье. Он видел несчастную девушку, страдающую из-за разбитого сердца. Видел ее же, выходящей радостной без единой слезинки на щеках и без единой мысли о Билле Фромме. Именно Виктор рассказал мне, как работает аппарат замещения памяти. До его рассказа я мог лишь предполагать, как выглядит машина, высасывающая из тебя воспоминания и заменяющая их новыми. Она негромоздкая и не вовсю комнату, как я воображал. Это обычный шлем с вделанными в него очками. Шлем сканирует активность мозга и воздействует на определенные участки, вызывая в памяти нужное воспоминание. Путем ассоциаций, заданных мастером, человек возвращается к прошлому. Очки воссоздают картинку для более полного погружения, а после все просто стирается. Воспоминание остается лишь в памяти компьютера, как голое основание для размещения в ком-то другом. Никакое воспоминание не используется дважды, исчезая из системы сразу же после покупки.

Итак…На первой фазе мы получаем свободное место в памяти, на второй мы заполняем его новым. Процедура длится по-разному. Иногда это пара минут, а порой целый час. Но, как правило, предельных значений достигают лишь богачи. Богачи, т.е. люди, обладающие самыми дорогими воспоминаниями. А это ведущие? профессии века, те, кто познал любовь и не разочаровался в ней, кто имел ребенка и смог довести его до зрелости, кто не видел смерти. Ценность любви неизмерима. Ценность взаимной любви, если быть точным. В нашем мире необязательно иметь любовь, достаточно получить воспоминание о ней.

Я сказал о Корпорации, о Викторе, но почти ничего не сказал о себе. Главное, что тебе нужно обо мне знать, – я ни разу не был в центре «Памяти». Ни разу не отдавал и не получал новые воспоминания. За все тридцать летя встречал лишь одного хроника. Уверен, нас куда больше, но собираться вместе – все равно, что справлять нужду в общественном месте, слишком заметно и чревато последствиями.

Я работаю в книжной лавке. Здесь можно найти все от бумажных книг, не очень дорогих (я все-таки хочу их продать) до деревянной мебели и одежды. Сейчас для производства почти всего используют искусственные материалы, более пластичные и не такие требовательные к обработке и хранению. Так что мой товар, как я и сам, интересен для просмотра, но не для постоянного использования.

Магазин достался мне от бабушки, тоже хроника. Для членов семьи у меня выделена отдельная полка. Там четыре дневника с 12 по 16. Может, тебе захочется почитать и о них. Воспоминания об их жизни для меня так же ценны, как и мои собственные. Даже воспоминания об отце. Все, что я от него слышал, уместилось на три странички. Он ушел, когда мне было 5. Направился в центр Памяти за очередным знанием о машинных двигателях и не вернулся. Какое-то время я искал его в нулевом квартале. Но как бы далеко ни заглядывал за ограду, не находил его лица.

Сколько людей меня забыли? Сколько из них отдали кому-то другому воспоминания о некоем друге, парне, прохожем? Нет смысла вести подсчет, главное, что я их всех помню, но не могу им напомнить о себе.

Я начал запись с рассказа о старом друге и продолжу ее другом настоящим. Каждый четверг в половине восьмого ко мне приходит Виктор. Он не хроник. В его воспоминаниях полно заплаток и невидимых швов от аппарата памяти, но он относится ко мне как к обычному человеку. Виктор всегда говорит, что чувствует себя будто во сне, приходя в мой магазин. В старом, дореволюционном сне, где, если что и забывается, центром не восполняется. Сегодня все было иначе.

Без стука он зашел, закрыл за собой дверь и, не снимая плаща, тут же направился ко мне. Я чувствовал дрожь, исходящую от его руки, когда он коснулся моего плеча. Видел эту дрожь, когда обернулся и застал его совершенно бледным. Он удерживал меня на месте, будто я мог взять и сбежать. После долгих уговоров мне удалось усадить его в кресло и всучить чашку травяного чая.

− Что случилось, Виктор?

Он мотнул головой, будто хотел отделаться от мыслей, которые привели его ко мне. Последний раз я видел Виктора таким, когда центр сообщил ему, что ни одно из его воспоминаний не стоит курса технического специалиста, который он хотел получить. Даже если бы он отдал все, то не смог бы охватить нужный материал. А без этого стать мастером памяти невозможно. Но подобный пустяк не мог расстроить его снова, и от осознания собственного незнания меня охватил страх.

− Помнишь, я хотел стать мастером воспоминаний?... Я хотел познать каково это – забирать у кого-то память о значимом событии или ненужном пустяке и помещать это же воспоминание уже другому человеку. Чтобы отучиться в реальном времени мне потребовались бы годы, не говоря уже о специальных курсах, на которые берут далеко не всех. Я отказался от своей мечты, но никогда не переставал возвращаться к тем материалам, которые мог бы познать самостоятельно. Но ты, должно быть, и сам это понял. Ведь все книги, которые я когда-либо у тебя одалживал, были по психологии, неврологии и прочим схожим дисциплинам. Так вот…Я часто мою полы, пока проводят процедуру. Никто все равно не обращает на меня внимания, зато у меня есть возможность обратить внимание на все, что происходит в зале. Последнее время я стал замечать добавочный элемент в некоторых воспоминаниях.

Виктор замялся и схватился за голову, будто его одолевала жуткая боль. В одно мгновение он подскочил с места и начал ходить из стороны в сторону. Виктор уже не молод и при любом, даже самом незначительном волнении хватался за сердце. В этот вечер не убирал руку от груди ни на минуту.

− Как бы тебе объяснить… Воспоминания, полученные от человека, − это многоуровневая конструкция. Основу составляет само событие, все остальное, детали, обстановка, время видоизменяется самим человеком после внедрения. Можно назвать это защитной реакцией мозга, неким фильтром, который не позволяет нам усомниться в реальности полученной информации. Будь иначе, люди сходили бы с ума. На экране компьютера воспоминание выглядит как набор электромагнитных сигналов, его аппарат подает напрямую в мозг во время записи. Эти сигналы идут друг за другом в определенном порядке. Это как играть мелодию на пианино. Нажмешь не на ту клавишу и испортишь все произведение. Выдашь одну ноту дважды, и это будет совсем другая мелодия.

Я не понимал, к чему он клонит. Понимал лишь, что ни к чему хорошему.

−…Я увидел, как в известную песню добавили лишнюю ноту. Этой ноты не должно быть там. Она отвечает совсем за другое.

− И за что же?

Виктор промолчал и, наконец, опустился обратно на стул. Он придвинулся ко мне ближе и огляделся по сторонам, будто кто-то, кроме старых книг, мог нас услышать.

− За то, чего этот человек не просил. – От того, что у Витора смердело изо рта, слушать его было еще невыносимей.–Я видел эту лишнюю деталь как минимум у десяти человек и еще у десяти на следующий день и так далее. Я не знаю, что они добавляют, но это что-то, без сомнения, важное. Иначе они бы так это не скрывали.

− Может, они сами просили об этом.

− Нет, я проверял их заявки. Запомнил пароль одного из сотрудников, когда он вводил его вначале смены.

− Виктор! Одно то, что ты залез в систему без разрешения, грозит арестом. Если об этом узнают.

Он схватил меня за руки, будто хотел удержать. Но я был настолько поражен его словами, что не смог бы встать. Парень молча смотрел на меня, словно пытался угадать, о чем я думаю, и в какой-то момент совершенно спокойным голосом произнес:

− Никто не поверит, что обычный уборщик что-то понял из этих сложных расчетов. По правде говоря, я ведь толком ничего и не понял. Просто увидел ошибку, а может, и не ошибку вовсе. Я ведь не сведущ в этих делах.

Он откинулся на спинку стула, потер голову, как делал всегда, когда сморозит плохую шутку, и попросил принести тот особенный чай, который я завариваю только на день рождения или праздники. Пока я возился на кухне, Виктор ушел. Я убрал все со стола, выключил в магазине свет и отправился спать. Правда, сон ко мне так и не пришел.

Слова Виктора будто позабылись, но оставили неприятный отпечаток вроде гнетущего волнения. И в этом смятении я провозился до самого утра.

Утром, еще до открытия магазина, ко мне пришла полиция.

− Вы знакомы с Виктором Праймом?

− Да, это мой друг.

Отрицать было глупо. Если полиция о чем-то спрашивает, значит, она уже это знает. Меня схватили под руки, накинули на голову шлем, очень похожий по конструкции на аппарат памяти, только без очков. Детектор лжи. Новая версия старого изобретения. Точность – 99,9%. Возможность ошибки маловероятна. Говорилось в недавней рекламе на центральном телеканале.

И я верил этим словам. Не верить в изобретения Корпорации после ее успехов с памятью невозможно. Я отвечал на вопросы, словно в тумане, и даже толком не могу вспомнить ни одного из них. Я помню лишь, когда с меня сняли этот аппарат и отпустили.

− Если Виктор Прайм появится, незамедлительно сообщите нам.

Единственный слова, который я получил от них, после всего этого балагана. Будь я виновным или подозреваемым в чем-то, меня бы забрали в участок. Но эта мысль никак меня не успокаивала, а лишь сильнее будоражила. Я так и не открыл магазин. Просидел на полу несколько часов, толком ни о чем не думая, а когда, наконец, нашел силы встать, то первым делом взялся за дневник. Из-под корешка торчал кусок бумаги. Небольшой клочок, с которым я провозился пару минут, просто потому что не хотел знать написанное.

Якоб Блэк, 12 улица восстания

Почерк Виктора. Я хотел тут же смять бумажку и выбросить, но вместо этого расправил края и прочитал еще раз. В надежде понять, почему и зачем он оставил ее именно мне…

3 сентября

Как бы я ни старался не думать о Викторе и его послании, не получилось. Его жена пришла ко мне спустя пару дней и сообщила об аресте. После ухода Поли я достал записку от Виктора из дневника, хотя мне и не требовалось смотреть на нее еще раз, чтобы помнить содержимое.

На улице было холодно. Иссиня-белые голограммы придавали всему еще большей холодности. Из-за постоянно летающих по городу дирижаблей небо стало полосатым. Я не знал человека, к которому иду домой, равно, как не знал и Якоб Блэк меня. Однако, застав меня на пороге своего дома, дрожащего от волнения и холода, он впустил меня без всяких вопросов.

Якоб был стариком в махровом халате и смешных тапочках с кисточками. Он куда старше Виктора, но с живым огнем в глазах. Он позволил мне пройти, сесть в гостиной и почувствовать себя гостем, пусть и случайным. Якоб начал разговор первым. Может, потому что его утомило мое молчание, или ему просто хотелось высказаться.

− Я слышал об аресте Виктора.

…Он говорил о своем друге-хронике. Почему-то, когда я вас увидел, сразу подумал, вот он. Продавец книг.

Он произнес это с долей цинизма, но в то же время в его словах не было того яда, которым прыскали другие при виде хроников.

−…Пришли сюда разделить горе? Или…?

− Думаю, вы знаете, зачем я пришел.

Он улыбнулся. Подлил себе еще чаю и лукаво сощурил глаза.

− Да, знаю и непонимаю. Я не понимаю, зачем Виктор послал сюда тебя? И чего хотел?

Если бы мой взгляд случайным образом не упал на бейдж, лежащий как нечто ненужное под набитой печеньем тарелкой, я бы так и не узнал, что особенного в этом человеке; почему Виктор упомянул в записке именно его имя.

− Вы мастер памяти.

− Был когда-то. Сейчас я обучаю тех, кто готов за это платить. Льготники жертвуют воспоминанием и получают все необходимое и без меня.

− Но Виктор не попал в корпоративную программу. Как вы тогда….

− Как мы познакомились? – Плечи его опустились, словно вопрос расстроил его; вопрос или же связь с преступником.– Я был в центре Памяти, когда он пришел оценить свои воспоминания. И слышал все, что ему сказали. Слишком примитивен, недостаточно остро, смешно, легко, в общем, все в этом роде. Можно сказать, я проникся к нему некоторой жалостью. Другие, претерпевшие отказ, выходили с глазами, полными слез. Оно и понятно: воспоминания о пережитой неудаче тоже имеют свой спрос. Однако было в Викторе нечто отличное. Он не согласился на меньшее. Хотя куда меньше. Он был мойщиком полов.

− Но он и не сдался.

− Да, ты прав. Я предложил ему литературу, которую имел, в обмен на беседы. Расширять опыт всем нужно, – добавил мужчина, будто увидел в моих глазах осуждение. – К тому же он стал еще интересней, когда рассказал о своем друге-хронике.

− Я для вас диковинная зверушка?

− Скорее материал для изучения. Мне всегда было интересно, почему хроники избегают центров Памяти. Почему так держатся за свои воспоминания? Ведь они не ценней всех остальных, во многом даже примитивней.

− Думай вы так на самом деле, я бы здесь не сидел.

Ухмылка сопровождала каждое его слово, и, даже если ее не было на лице, я знал, что внутри он улыбается, когда говорит.

− Сейчас, на фоне нескончаемого замещения, ваши воспоминания более насыщены, я так думаю. Потому что они не вшиты, как лоскут. Их не надо сращивать, не надо вводить в память. Ты невинный младенец в этом плане. Поэтому детектор лжи на вас не действует. Но полиции об этом знать необязательно.

− Если знаете вы, значит, знает кто-то еще.

− Знали бы и не устраивали бы шоу с допросом. К тебе ведь приходила полиция?

− Да.

− Я знаю, что Виктор имел обыкновение наведываться к тебе по четвергам. Не удивляйся так. Я знаю о тебе больше, чем ты можешь представить. Виктора арестовали за проникновение в систему, – продолжил он, раскуривая сигару − Подробностей мне не сказали, но почему-то мне кажется, их знаешь ты.

Я испытывал некоторый страх, что, быть может, Корпорация знает о моем обмане, знает, что я планировал прийти сюда, и весь этот разговор создан лишь для того, чтобы я раскрыл себя. И Блэк это понял.

− Думаешь, я помогаю Корпорации?

− У меня нет причин так не думать.

− Тогда почему ты все еще здесь?

У меня не было ответа на вопрос. Как и оправдания своей болтливости. Я рассказал Блэку все. Он слушал меня, пусть и с некоторой отвлеченностью. Я будто рассказывал ему доказательство, которое он уже где-то слышал, но в котором не успел до конца разобраться, в котором ему не дали разобраться.

− Значит. Они решили начать сейчас.

− Начать что?

− Модернизацию общества.

− Что это значит?

Блэк долго не решался ответить, но, в конце концов, сдался.

− 20 лет назад, на общем собрании Корпорации мы с мастерами памяти обсуждали возможности совершенствования технологии и выхода ее на новый уровень. Прогресс – дело такое, когда, достигнув одной точки, хочешь прийти к другой еще скорее. Тем более когда у тебя появились все возможности сократить срок развития тех или иных отраслей на десятки лет. Один из мастеров высказал очень революционную идею. Что если бы мы могли незаметно подсаживать кусочки воспоминаний, не соотносимых с изначальным запросом клиента. Это должно быть что-то мелкое, не дольше секунды или даже миллисекунды. И при удачном раскладе это воспоминание может дать плоды в будущем, обрасти со временем нужным нам материалом и реализоваться напрямую. А если нет, то мы добавим со следующей заменой еще секунду и таким образом усилим воздействие уже имеющейся части.

− Для чего?

− Для выстраивания равновесия между разными отраслями. Мы могли восполнить недостающие кадры там, где они нужны. И убрать лишние умы из профессии, где итак постоянный перебор. Иными словами, мы бы создали идеальное государство, которому не нужна помощь соседей, не нужны их ресурсы.

− То, о чем вы говорите, называется рабством, а не идеальным государством.

− Я тоже так подумал, поэтому не стал развивать эту идею дальше. Я был этим мастером. Кто бы мог подумать, что Корпорация не забудет мое злословие спустя столько лет.

− Но ведь если кто-то узнает. Кто-то, кроме меня…Это ведь поднимет настоящий бунт.

− Да, поднимет и уничтожит страну не только изнутри. Нас атакуют соседи. Те, кто изначально был настроен против нас, и те, кто был скептичен, но шел навстречу. Если их руководство узнает, что мы можем планировать будущее людей хоть в чем-то, они перестанут идти на контакт. Начнется открытая конфронтация. А это чревато потерями.

− Но, если оставить все в тайне, Корпорация продолжит реализовывать проект.

− Выбирая между полным уничтожением и молчанием во имя жизни, что ты выберешь?

Меня парализовало от бессилия. Впервые я хотел что-то изменить, на что-то повлиять, но не мог. Я ушел от Блэка с тяжелой головой. Ночью мне снова не спалось, но на этот раз от мозгового штурма, через который я надеялся прийти к чему-то важному.

6 сентября

Я чувствовал, что могу что-то сделать, но сама мысль о действиях, их последовательности или хотя бы о первом шаге пришла ко мне внезапно. Идея давила на меня тяжким грузом. Я не мог общаться с покупателями, от которых зависел мой доход. Не мог заставить себя говорить с ними, придумывать рассказы о богатствах, заключенных в той или иной книге.

Как только настала пора закрывать магазин, я схватил плащ, захлопнул дверь и направился к Блэку. Я едва дождался, когда он отопрет замок, и проскочил внутрь, едва не сбив Якоба с ног. Даже если старик хотел меня прогнать, он боялся сказать хотя бы слово. Должно быть, настолько пугающе я выглядел. Я знал позицию Якоба, знал, что он может тут же сдать меня властям и в этом будет прав. Ведь я предлагал все разрушить и через это разрушение прийти к новой жизни.

− …Я напишу книгу, восхваляющую Корпорацию, а когда она станет достаточно популярной, предложу Корпорации распространить ее в другой стране.

−Если ты задумал поместить туда что-то противозаконное, то даже не мечтай. Все электронные тексты прогоняются через специальную программу. Тебе не удастся сообщить о чем-то людям через строки.

− Я не собирался сообщать кому-то о заговоре таким образом. Сейчас мне нужно лишь написать книгу и сделать ее достаточно популярной, чтобы привлечь внимание Корпорации. А дальше все будет зависеть от удачи.

− Как бы книга ни была хороша, никто не пустит ее в оборот. Ты хроник. Для них ты куда большая угроза, чем вражеские страны.

− Поэтому я перестану быть хроником. Я обращусь в центр Памяти и перестану быть младенцем.

В глазах Блэка была растерянность. Он прошел в гостиную и опустился на диван. Всякий раз, когда Якоб хотел что-то сказать, его же ладонь преграждала путь словам. Время больше не тяготило меня. Я сказал все, что хотел, и, на удивление, не испытывал желания забрать сказанное обратно.

Толи бессонница лишила меня прежнего страха, толи внезапная, неожиданная перемена, которая могла стать первой яркой страницей в моей собственной истории. Я уже писал, что был хроником из-за страха потерять себя, сейчас я боялся не обрести себя. Боялся умереть без смысла, которого не видит в нашем существовании Корпорация. Вместо того, что смириться с модернизацией общества, я эгоистично захотел откатить его назад. Понадеется на милосердие других стран и наше скорое освобождение. Я захотел, чтобы меня все помнили.

− Ты ведь понимаешь, что своими действиями можешь всех нас уничтожить?

− Или спасти. Решать вам. Я пришел сюда и раскрыл все, что хочу сделать, потому что некоторые знания невозможно держать в секрете. Я не смогу, Виктор не смог. Вы, думаю, тоже.

Он удивленно приподнял бровь, но, словно осознав, что именно скрывается за моими словами, коротко кивнул.

− Я не стану ничего делать против тебя, но и помогать не буду. Наше общение может отрицательно сказаться на каждом. Едва Корпорация прознает об этом, слежки не избежать.

− Я понимаю.

− Я так и не услышал, как ты планируешь сообщить о происходящем руководству другой страны.

− Вы ведь все еще входите в совет Корпорации?

− Я его почетный член.

− В таком случае вы узнаете, если все пойдет как надо. А пока до скорых встреч, мистер Блэк.

Никогда я еще не чувствовал такую легкость внутри, несмотря на тяжесть задуманного.

18 октября

Жизнь понеслась в новом ритме, и я забыл о старых привычках. Но сегодня, нагруженный до предела мыслями и страницами печатного текста, я решил сделать перерыв. Работа идет, но идет медленно. Оказывается, хвалить кого-то ничуть нелегче, чем поносить. Как бы я ни старался, но дальше 30 страниц пока не ушел.

Но расскажу, пожалуй, о первой победе. Я прошел замену. Раньше я бы посчитал это за измену себе, своему роду, своим принципам. Но в тот день, 20 сентября, стоя перед центром Памяти, я ни секунды не колебался. Единственное сомнение, которое меня посетило, возникло уже после того, как меня усадили в кресло и водрузили на голову шлем.

− Что вы хотите отдать и что взамен получить, сэр? Скажите, чтобы мы могли проверить по базе, есть ли у нас в наличии необходимый материал.

Я понимал, что в доказательство своей верности и безобидности перед системой должен отдать нечто важное. Чтобы полностью разубедить их в своей привязанности к прошлой жизни или хотя в готовности с ней расстаться.

− Я бы хотел отдать воспоминания о семье. И получить знания о мастерстве ораторского искусства и истории государств, существующих ныне.

Мастер, стоящий за аппаратом, удивленно выпучил на меня глаза.

− Хотите отдать все? − забормотал он, будто не расслышал меня с первого раза.

− Все, кроме причины, почему я работаю в книжном магазине. Этого хватит для замены?

− Более чем.

− Тогда начинайте, пожалуйста.

Когда шлем заработал, прозрачные стекла очков осветило белым. Я слышал голос мастера памяти, слышал его наводящие вопросы и чувствовал напряжение, сковавшее голову. Состояние полной концентрации, абсолютной включенности в происходящее; будто все внимание, ранее рассеянное между кабинетом, его обстановкой, людьми в коридоре и прочими мелочами, отошло на второй план, и остались лишь воспоминания. Я не видел их, но ощущал их присутствие как чего-то живого.

В один момент свет исчез, и я словно очнулся после крепкого сна. Первый этап был пройден. На второй ушло чуть больше 5 минут. Меня будто закинули в бассейн с холодной водой. И вся вода, которая меня окружала, по истечении пяти минут влилась в меня, прошла через кожу, смешалась с кровью и стала со мной едина. Такова процедура замены. Больше я не могу называться хроником. И будто каждый на улице знал об этом. Не было больше подозрительных взглядов, презрения.

Я стал частью общества, стал частью развивающейся массы. И если раньше от меня не ждали ничего, то теперь взгляды прохожих были полны надежд; надежд, что я помогу им приблизить новое будущее, достигнуть того невидимого максимума, о котором твердит Корпорация.

Никто из них не знал, что я, напротив, сделаю все, чтобы столкнуть Корпорацию в яму. Что я хочу уничтожить само понятие прогресса в устах Корпорации.

22 ноября

Как только я закончил книгу, мне захотелось навестить Блэка. Но я остановил себя прежде, чем успел перейти улицу и направился в издательский отдел. Я был «ОДНИМ ИЗ», и воспринимали меня также. Анализ и вычитку текстов производит компьютер. Заявку я подал 20 ноября, и уже сегодня мне пришел ответ.

Я долго не решался открыть письмо, поступившее на почту, но, когда мигающее окно внизу экрана стало непросто интриговать, а раздражать, я открыл файл.

«Ваша публикация одобрена корпоративным издательством. Просьба пройти по ссылке ниже, чтобы ознакомиться с условиями договора».

Говорить об успехе было рано. Возможно, у меня ничего не выйдет, и я просто смешаюсь с общей массой таких же писателей и не смогу сделать самого главного. Я подписал все необходимые бумаги и отложил все мысли о книге на второй план. Мне остается только ждать. Я перестал быть хроником, когда вмешался в свои воспоминания. Но я изменил лишь одну часть, никак не влияющую на мое умение ждать и терпеть течение времени.

20 декабря

Книга разошлась по носителям быстрее, чем я ожидал. Неизвестный никому вчера, сегодня я выступал на радио и участвовал в прямом эфире центрального телеканала. Меня спрашивали обо всем, мной интересовались. Прошлое хроника уже никого не волновало. Я был своим, куда бы ни пошел. И этот успех едва не уничтожил идею, из-за которой я все это начал. Я понимал, что не только от меня зависит следующий шаг.

Но чем больше проходило времени, тем меньше я ожидал письма от Корпорации. И вот сегодня оно пришло. Получив определенный статус и став одним из самых читаемых авторов страны, мне предоставили право подняться выше. Ежегодно в последних числах декабря Корпорация собирает в главном здании ведущих специалистов страны для праздничного ужина. В реальности это больше похоже на саммит, где дебаты между приглашенными неизменно вытекают в новшества для приходящего года.

Я никогда не бывал рядом с башней, не говоря уже о том, чтобы заходить внутрь. Я бы хотел постоять перед входом подольше, чтобы понять, что именно я чувствую, глядя на все эти этажи, ранее бывшие для меня недоступными. Но охрана не оставила мне и шанса. Меня сопроводили внутрь, и уже через десять минут я пил шампанское в компании самых значимых людей в стране. Среди них был и Блэк. Единожды он одарил меня взглядом, но тут же перевел все свое внимание на молодую особу, расспрашивающую его о трудностях преподавательской деятельности.

Главу Корпорации, если тот и присутствовал на вечере, я никак не мог найти. Зато он нашел меня. Немного подустав от всех этих разговоров и споров, я вышел на балкон. Площадка была достаточно большой, чтобы скрыть друг от друга тех, кто хотел остаться незамеченным. Я опустился на одну из лавок и, пожалуй, впервые в жизни увидел небо без сетки облаков и дирижаблей(так высоко они не забираются).

− Нравится то, что видите?

Я не видел человека, стоящего за спиной, но голос выдавал своего владельца первыми же звуками.

− Конечно, мистер Торнхилл. Вы выбрали отличное место для возведения башни.

− Это моя обязанность, как главы Корпорации, выбирать для всего значимого подходящее место.

Я отказывался на него смотреть, хотя он стоял всего в паре шагов от меня. Эдмунд Торнхилл, четвертый владелец Корпорации. Молодой и амбициозный. Так я писал о нем в книге, таким его представляли все писатели, кто не хотел закончить в нулевом квартале.

− Удивительно, что самую популярную книгу о Корпорации написал тот, кто 30 лет отказывался признавать ее авторитет.

− Мой отказ был продиктован страхом и семейным воспитанием.

− И чего же вы боялись?

− Боялся стать частью единого механизма.

− Даже будучи хроником, вы были его частью.

− Да, но частью, мешающей работе всей машины и от этого считавшей себя особенной. Я тормозил прогресс. Не вносил должный вклад в развитие нашего общества и страны. Пусть это отставание можно сравнить с сотыми секунды, но иногда и они могут предопределить наступление будущего, предотвратить чью-то смерть, чье-то обнуление…

− Чью-то войну, – добавил Торнхилл и этим не оставил мне выбора, как наконец оторвать глаза от города и обратиться к нему.− Вы интересуетесь политикой, мистер Зузак?

− Как и все, озабоченные будущим нашей страны.

− Что вы думаете о соседней державе? Я спрашиваю вас, потому что вы были хроником, а они остаются хрониками по сей день. Их образ жизни не дает нам совершенствовать человечество в глобальном смысле. Ставит нас под угрозу варварского вторжения и развращения умов отжившими себя идеями. Из-за их упрямства и ограниченности другие наши более мелкие соседи высказывают сомнения в сторону технологий памяти. А нам, как и любому новатору, нужна поддержка, даже самых несговорчивых людей.

− Я думаю, они напуганы, как был я. Даже для меня, жителя страны, где центры Памяти находятся на каждом шагу, было тяжело отбросить традиции. Для них же, пребывающих в неведении, удаленных от материального носителя прогресса, это сложно вдвойне. Я думаю, вам стоит не подчеркивать наши различия, а найти точки соприкосновения, которые помогут им перестать видеть в нас врагов.

− Что ты имеешь ввиду?

Он не был зол, он был заинтересован. Моей дерзостью, моей идеей, которую, еще не услышав, уже готов был разбить в пух и прах. Я видел это в его нетерпеливом взгляде и плотно сжатых кулаках.

− В вашей стране тоже есть пережитки прошлого, и один из них стоит перед вами. Новый, преобразившийся, сумевший отойти от старого. Я могу стать для них не примером сломленного староверца, а человека, увидевшего реальные преимущества в том, что он отвергал.

− И как же ты это сделаешь?

− С помощью своей книги.

Глава Корпорации рассмеялся, но, поняв, что я говорю абсолютно серьезно, сменил радость на суровость.

− По-твоему, если они не слушают мои речи, они станут слушать тебя?

− Все зависит от того, как говорить, мистер Торнхилл.

− Осторожней, мистер Зузак. Один курс ораторского искусства не ставит вас наравне с тем, кто этот навык получил от лучших специалистов страны.

− Я не хотел обидеть вас. Я лишь хотел предложить новый способ, вернее, старый способ донести до человека информацию.

− И что же это?

− Все та же книга, сэр. Только бумажная.

− Мы больше не используем эту технологию. Воспоминания о ней давно утрачены.

− И все же я знаю, как ее сделать. Создадим экземпляр. Отправим руководству страны, как знак нашего лояльного отношения и почтения. Они, как люди, чтящие свое прошлое и его наследие, не смогут остаться равнодушными. Немалое значение сыграет, как вы и сказали, моя личность. Я был хроником, а они все еще хроники. Позвольте мне помочь просветить себе подобных.

− Признаю. Ты меня удивил. Я обдумаю твое предложение.

Торнхилл ушел. Я остался один, и, если бы меня со всех сторон не окружали камеры, я бы позволил себе облегченно выдохнуть, а так, пришлось тем же выправленным шагом направиться к выходу и до самого дома сдерживать в себе волнение и тошноту.

28 декабря

Уже на следующий день после приема ко мне в дом прибыл посыльный с личным сообщением от главы Корпорации. После фразы «Мистер Торнхилл велел немедленно начинать….» я уже не слушал. Достал из подвала старую печатную машинку, пожелтевшие от времени листы бумаги и принялся печатать.

Работа требовала полной сосредоточенности. У меня было не так много бумаги, и я до сих сомневался, что хватит на создание хотя бы одной книги. Нельзя было допускать ошибок, даже мелких недочетов. Я все просчитал. Расстояние между буквами, количество абзацев и отступы. Каждый миллиметр важен. Я работал не покладая рук. День за днем, чтобы успеть до наступления нового года. Вся сложность состояла не столько во вводе самого текста, сколько во включении в него того самого сообщения, которое раскроет людям правду.

Я заканчивал переплет, когда в дверь магазина постучали. Это был Блэк. Он сел в кресло, где всегда сидел Виктор. Попросил тот же чай, что и Виктор, но не был так разговорчив. Увидев на полке мои старания, мужчина лишь горько улыбнулся.

− Я не стану спрашивать о том, как вы планируете все закончить. Но спрошу, готовы ли вы все еще сделать это?

Я был загнан в угол собственными ожиданиями. И эти ожидания, нездоровые стремления спасти то, до чего мне не было дела тридцать лет, не позволили сказать ничего, кроме:

− Да.

31 декабря

Я отдал рукопись помощнику Торнхилла вчера. Не знаю, когда точно я отрубился, но проснулся от стука в дверь лишь вечером следующего дня. Это был все тот же помощник Торнхилла. На секунду мне показалось, что на улице все еще 30 декабря и сон мне лишь привиделся. Но слова Уотсона развеяли эти мысли:

− Мистер Торнхилл просит вас о личной встрече. По поводу вашего общего дела.

Я все еще был слишком усталым, чтобы обращать внимание на какое-то предчувствие. Устал и слишком окрылен успехом и предвкушением от будущих побед.

В башню я ехал с легким сердцем и с такой же легкостью входил в малый зал. Помещение не такое просторное, как приемная, но достаточно вместительное, чтобы позволить себе встречать целую делегацию. Кроме меня и Торнхилла, не было никого. Так мне казалось, пока кресло, стоящее перед большим столом, не развернулось, и я не увидел мастера памяти, который работал надо мной в центре.

− Мистер Зузак, мы вас уже заждались.

Я не слышал слова Торнхила, все мое внимание целиком и полностью было сосредоточено на книге. Книге, которую сделал я, и которую держал мастер. Книге, которая должна была быть у главы другой страны еще утром. Мне хотелось спросить почему, но я был уверен, что мне все расскажут и этот рассказ не будет таким заурядным, как мои догадки.

− Вы, должно быть, удивлены моим присутствием, мистер Зузак?

Голос мастера был таким же ровным и успокаивающим, как в центре Памяти. И я невольно поддался тому чувству защищенности, которое испытывал, находясь там во время процедуры. Или же я просто пытался сам себя успокоить и убедить, что здесь мне ничего не угрожает.

− У тебя чудесная книга. Очень чудесная. − Он повертел книгу в руках и будто случайно поднес к горящей на столе лампе. Свет прошел через страницу и открыл невидимые буквы, скрытые в пробелах между словами.

…В какой-то момент я даже поверил, что ты хочешь помочь своей стране, но случайный луч света пролил на все истину. Это умно. Очень умно. И будь я тем правителем, за которого ты меня принимаешь, я бы, несомненно, задумался над началом военных действий.

Я не понимал, к чему клонит этот человек и почему он называет себя правителем.

− Он все еще не понимает тебя, Гэвин. Позволь я немного поясню.

Мне казалось, злость на меня не позволяла Торнхиллу говорить, но эта злость в секунду осталась на моей щеке в виде смачного удара. Он ударил меня всего раз и схватил за плечо, чтобы я не упал. Я до сих пор чувствую его дыхание на щеке, как оно проникает в ухо и, будто шепот невидимого чудовища из сна, закрадывается все дальше, вызывая страх.

− Думал предать меня? У тебя бы получилось, как Гэвин и сказал, будь он кем-то другим. Но он, правитель страны, жаждущий изменений, но не имеющий возможности их претворить из-за непреклонного народа. На протяжении многих лет он и члены совета пытаются сплотить наши государства. Но при такой власти народа сделать это непросто и тяжело. А ты хотел испортить и те малые успехи, которых мы достигли. Он приехал сюда, чтобы собственными глазами увидеть устройство изнутри и передать народу из первых уст происходящее здесь. И, когда на прием в центр записался хроник, это не могло не насторожить.

Он отпустил меня, и я повалился назад.

− Но ты так убедительно играл, что мы едва не поверили в твои добрые намеренья. Идея с книгой…Что могло быть лучше? Ты точно станешь первым и последним хроником, которого я запомню. Пора покончить с каменным веком. Но для начала ты закончишь свою историю. Ту, что записывал в тетрадки с 6 лет.

В комнату вошел полицейский с дневником в руках и бросил его передо мной вместе с ручкой.

− Я хочу, чтобы ты записал все до самой последней минуты. Не для меня или народа. Они не узнают, что их любимец предал их. А для твоего друга Блэка. Пусть он не участвовал ни в чем, но он умолчал о твоих планах. А молчание чревато последствиями.

Пиши…

Торнхилл склонялся надо мной, пока я выводил букву за буквой. Он заставил меня смотреть, как в дома хроников врываются чистильщики, выводят всех наружу и запихивают в фургон. Думаю, ты знаешь, что с ними сделают, Блэк. Я тоже знаю, но не хочу думать. Это моя последняя запись, и мне бы стоило извиниться, но ты никогда ничего от меня не ждал, не думаю, что ждешь и теперь…

Якоб закрыл тетрадь и провел рукой по седым волосам, взмокшим от пота. Отряд чистильщиков ждал его снаружи. Его утилизуют, как эту тетрадь, как ненужный, портящий других людей материал. С самого начала он знал, что так будет. Знал, когда увидел за своим окном трясущегося хроника. Знал, что не стоит впускать его и тем более говорить с ним. Но он сделал все, чтобы приблизить свою кончину, все, чтобы приблизить кончину старого века.

Участвовал ли он в этом из патриотических чувств? Или попросту захотел испытать судьбу, как будущее испытывала его и человечество? Никто не знает. Сам Блэк не знает. А может, это была та самая крупица, которую в него заложила когда-то давно Корпорация? Все возможно. Но мы этого не узнаем. 

+3
00:09
509
05:35
+2
Идея очень интересная, сюжет проработан неплохо. Но страдает сам текст. Даже первый абзац очень тяжел. Во-первых, сравнение воспоминаний с едой мне кажется неудачным. Особенно, сравнение неприятных воспоминаний с недержанием. Далее. Как можно «познать» воспоминания? Очень странное выражение. Наверное, автор хотел сказать, что есть СОБЫТИЯ, которые будничные, обычные и не остаются в воспоминаниях. Не стоят того, чтобы хранить их в памяти. Но тогда так и надо было написать. А не вымучивать из себя ужасный по конструкции абзац. И дальше проблема все в том же. Чтобы я посоветовала: ваш рассказ интересен, но как сырой черновик. Очень сырой, когда автор только записывает идею. Дальше надо просто с самого начала переписывать весь текст другими словами — более простыми, ясными и четкими, добиваясь лаконичности и простоты. До тех пор, пока не почувствуете идеальную стройность. Если в какой-то фразе есть сомнения — просто ее убирайте и заменяйте на другую. Тогда рассказ станет совсем другим! Но потенциал у вас хороший! Просто надо тренироваться.
19:01
Спасибо за ваше мнение. Я учту сказанное и постараюсь довести рассказ до лучшего состояния. Знаю, какие есть ошибки и где, что исправить. Это был мой первый опыт в рассказе, так что могу себя простить за определенные моменты.)
Комментарий удален
00:03 (отредактировано)
Отличная история! Звучит, как предупреждение. Человек без воспоминаний утрачивает человечность. Стоит ли пожертвовать воспоминаниями ради прогресса?
«Толи бессонница лишила меня прежнего страха, толи внезапная, неожиданная перемена, которая могла стать первой яркой страницей в моей собственной истории» То ли пишется раздельно.
«Получив определенный статус и став одним из самых читаемых авторов страны, мне предоставили я получил право подняться выше» Деепричастный оборот употреблëн неправильно.
В целом работа грамотная и интересная.
Автору удачи в конкурсе!
20:38
Идея про обмен воспоминаниями интересна и достаточно оригинальна — с ходу не вспомню рассказов о том же.
Минус в изложении, автор не дружит со словом. Тут и неграмотность и канцелярит и вместо того, чтобы показывать через персонажа и раскрывать его, всё рассказывается. И речь у всех героев одинакова.
Кроме того, я так и не смогла понять, что именно подсаживается людям и что в этом плохого? Дополнительные умения? Ну и что?
Далее, идея о том, что ноунейм вдруг станет всемирно известным писателем — план надёжный как швейцарские часы, добро бы он попросил себе память о том, как писать гениальные тексты.
18:58
Спасибо за ваше мнение
Интересный рассказ! Тот случай, когда какие-то ошибки и несовершенство текста, совсем не мешают.
06:32
Автор, простите! Случайно нажала на минус(((
18:57
Ничего страшного)
Загрузка...
Алексей Ханыкин

Достойные внимания