Дочка

  • Кандидат в Самородки
  • Опубликовано на Яндекс.Дзен
  • Достойный внимания
Автор:
Игорь Шанин
Дочка
Текст:

— Можешь остаться у меня сегодня? — спрашивает Марина.

Она стоит у кухонного стола. Плечи опущены, длинные темные волосы растрепались по спине, потертый нож в руке нарезает колечками большую луковицу. Заметно, что Марина боится смотреть на меня: голова наклонена слишком низко, движения ножа неестественно медлительные и размеренные. Еще заметно, что ответ для нее важен, потому что поза чересчур напряженная. Не Марина, а каменная скульптура из древнегреческого сада.

Пытаюсь отшутиться:

— Тебе с такими просьбами к любовникам обращаться надо, а не к брату.

Она все-таки поднимает голову, чтобы бросить на меня колкий короткий взгляд, и я тут же прикусываю язык. Сейчас не до шуток: Марину выпустили из психушки пару недель назад, и к юмору она пока относится прохладно.

— А что случилось? — спрашиваю.

— Ничего не случилось, — звучит резковато, и она тут же меняет тон на более мягкий: — Просто… Не хочу оставаться одна. Здесь большая кровать, нам не будет тесно.

Она сняла эту квартиру-студию на окраине города, чтобы быть подальше от своего прежнего дома. Теперь совсем не вылезает на улицу и работает через ноутбук, выполняя какие-то заказы в интернете. Не знаю, много ли она зарабатывает, но мама говорит, Марина еще ни разу не просила денег после возвращения.

— Могу остаться, — тяну неуверенно. — Если ты правда хочешь.

— Правда хочу.

Марина старше всего на год, но мы никогда не были близки. Не играли вместе в детстве и не стояли друг за друга стеной. Честно говоря, я вообще сильно сомневаюсь, что испытываю к сестре любовь. Наверное, она ко мне тоже не испытывает. Скорее всего, это из-за противоположности характеров — Марина пропащая оторва, а я любимый соседскими старушками пай-мальчик. По крайней мере, нас научили не говорить об этом вслух: возмущенные восклицания «вы же брат с сестрой!» были слишком уж многочисленны и невыносимы.

Теперь, когда все это случилось, мама заставляет меня навещать Марину хотя бы пару раз в неделю, чтобы помогать и составлять компанию. Говорит, ей вредно надолго оставаться в одиночестве. Я выполняю указания мамы только из чувства долга, и это никому не доставляет удовольствия.

Бросая кольца лука в сковороду с шипящим маслом, Марина предлагает:

— Можем посмотреть фильм.

«Когда все это случилось» — это про Лизочку, мою племянницу. Шесть лет назад, когда Марине было пятнадцать, она залетела на вписке, и до сих пор сама не знает, от кого. Мама запретила делать аборт, мол, это убийство, преступление против невинной жизни и все такое. Сказала «мы преодолеем эту трудность». Когда Марине исполнилось восемнадцать, она взяла Лизочку и съехала в квартиру покойного дедушки, потому что «мне нужно больше кислорода». А еще спустя два года маму разбудил звонок ранним утром, и мы все узнали, что Лизочки больше нет. Пока Марина синячила в каком-то клубе, девочка зашла на балкон, и старая рассохшаяся дверь захлопнулась от сквозняка. Хорошо помню эту дверь — дед с силой толкал ее плечом, когда возвращался с балконного перекура, иначе не откроешь. Пятилетней девочке такое не под силу. А был поздний декабрь с тридцатиградусными морозами по ночам. В общем, Марина явилась домой только под утро, и там ее ждал не самый приятный сюрприз.

Далее был скандал на похоронах Лизочки, потому что даже там Марина умудрилась напиться, жестокие обвинения родственников и попытка самоубийства. Тогда-то Марину и упекли в психлечебницу. Я не навещал ее, но мама рассказывала, что «эта дурная ни с кем не разговаривает целыми днями, такими темпами ее никто не вылечит». Все были уверены, что о моей сестре еще долго ничего не будет слышно. Но прошло чуть меньше года, когда врачи сказали, что «появилась положительная динамика», и вскоре оформили выписку.

Сидя в кресле, я ползаю пальцами по экрану телефона, а сам незаметно поглядываю на Марину. Она помешивает какое-то аппетитно пахнущее варево и совсем не выглядит сумасшедшей. Точнее, не выглядит, как сумасшедшие в моем представлении. Я всегда думал, что в психушках обитают только немытые небритые мужики, воображающие себя наполеонами и отрезающие санитарам головы, как в анекдотах. А тут вот как — обычная худощавая девушка с копной непричесанных волос и потерянным в прострации взглядом.

— Будешь есть? — спрашивает она, откладывая ложку.

Как бы то ни было, сегодня придется делать вид, что мы обычные брат и сестра.

***

Ночью кто-то тормошит меня за плечо, вытряхивая из сновидений. Непонимающе щурюсь на незнакомые шторы с бабочками. Они задернуты неплотно, и в щель просачивается слабый свет уличного фонаря. Проходит несколько секунд, прежде чем до затуманенного разума доходит, где я. У сестры. Она попросила остаться.

— Проснись, — едва различимый осторожный шепот.

Приняв сидячее положение, хлопаю ресницами так часто, будто что-то попало в глаз. Марина закуталась в одеяло как в кокон и сидит, насторожившись. Лицо у нее такое бледное, что выглядит в потемках почти светящимся.

— Ты что? — спрашиваю.

Целую минуту она молчит, бросая беглые взгляды по сторонам, а потом спрашивает:

— Слышишь?

Тяжело сглотнув, прислушиваюсь. Ровно гудит старенький холодильник, капает кран в ванной, тихо подвывает ветер снаружи. Звуки повседневные и едва различимые. Это явно не то, из-за чего можно не спать ночью.

— Что «слышишь»? — шепчу.

Перестав осматривать углы, Марина упирается в мое лицо виноватым взглядом:

— Она плачет.

— Кто?

— Лизочка.

Тяжело накатывает вязкий потусторонний холод, но почти сразу же сменяется вполне реальным испугом: я один на один в комнате с человеком, целый год лечившимся в психушке. И теперь он, этот человек, слышит плач мертвой дочери.

— Марина, — говорю медленно, тщательно подбирая каждое слово. — Лизочка не плачет. Она больше никогда не будет плакать, потому что теперь она в лучшем месте. Там никто не плачет.

Марина качает головой:

— Я на самом деле слышу. Уже который день. Я пыталась игнорировать, честно, потому что голоса уходят, если на них не обращать внимания. Но не Лизочкин. Она меня не оставит.

— Я ничего не слышу. Тут никто не плачет.

— Ты должен услышать! Это же раздается отовсюду, это под кроватью, в ванной, в стенах. Надо, чтобы ты услышал, так будет понятно, что я не ненормальная.

Она глядит выжидающе, а я гляжу в ответ, мысленно моля, чтобы все просто прекратилось. Хочется домой, в свою кровать, чтобы уткнуться в свою подушку и не просыпаться, когда кому-то почудится что-то непонятное.

Марина выпутывается из одеяла, бормоча:

— Я так надеялась, что ты тоже услышишь. Это значило бы, что со мной все в порядке. Я так устала. Так устала, ты себе не представляешь. Каждую ночь, иногда даже днем, Лизочка… Она… Только не говори маме, что я слышу, хорошо?

— Хорошо, — отвечаю заторможенно.

Марина мрачно усмехается:

— Лизочка никогда меня не простит. А я ведь правда любила ее. Вы не верили, знаю, но я правда любила. Я забрала ее с собой, потому что хотела показать, что раз из меня не получилась хорошая дочь, то получится хорошая мать. Я не хотела, чтобы все так кончилось. Мне больнее, чем всем вам.

— Никто не спорит.

— Ты не понимаешь, — она мотает головой. — Забудь просто, ладно? Спи. Извини, что разбудила.

Смерив ее подозрительным взглядом, я укладываюсь. Кажется, будто теперь никогда в жизни не получится заснуть, но сон возвращается, едва голова касается подушки.

Не знаю, сколько проходит, когда я снова просыпаюсь, на этот раз от неясных шорохов. В комнате все блекло-серое, бесцветное — это за окном светает. Лежа с приоткрытыми глазами, я наблюдаю, как Марина ползает на четвереньках по полу, заглядывая под кровать, под стол, под холодильник. Спутанные волосы подметают линолеум, дыхание частое и хриплое, движения нервные и ломаные. Не замечая, что я проснулся, она выпрямляется в полный рост, чтобы заглянуть в посудный шкафчик, а потом крадется в ванную, и оттуда раздается звук передвигаемых тюбиков с шампунями.

Это нельзя так оставлять. Я бы рассказал маме, но не хочу снова ввязывать ее в нервотрепку. Одному Богу известно, сколько таблеток и флакончиков успокоительного она выпила, пока Марина была на лечении. Нет, тут надо действовать как-то иначе.

Марина выходит из ванной на цыпочках и медленно поворачивает ключ в дверном замке. Внутрь проливается свет из подъезда, когда она выскальзывает наружу. Сквозь щель видно только маячащую тень на выложенном грязным кафелем полу и босую ступню. Устало качая головой, я поднимаюсь с кровати.

Ползая по лестничной площадке, Марина внимательно щурится и вертит головой как потерявшая след ищейка.

— Ты чего? — спрашиваю.

Она вздрагивает и поднимается, глядя на меня с испугом:

— Ты уже проснулся?

Тут я замечаю, что соседняя дверь приоткрыта, и в проем кто-то наблюдает.

— Иди домой, — говорю Марине, ступая на площадку.

Когда она скрывается, я робко улыбаюсь в приоткрытую дверь:

— Здравствуйте.

Она открывается шире, чтобы показать взъерошенного старичка в полосатой пижаме. Он глядит с сочувствием:

— Я услышал, как она скребется под порогом. Что-то с головой, да? — голос хриплый и скрипучий, как треск помех со сломанного радио.

— Немного, — вздыхаю. — Постараюсь, чтобы такого больше не повторилось. Вы никому не скажете?

Старичок с сомнением тянет:

— Не скажу. Но если это продолжится, мне придется обратиться куда следует. Это ведь серьезно, мальчик, тут нужна помощь профессионалов.

— У нас все под контролем.

Марина виновато сутулится, глядя исподлобья, когда возвращаюсь. Плотно прикрываю дверь и выдаю свистящим шепотом:

— Можешь сходить с ума так, чтобы соседи не видели? Если мама узнает, я не представляю, что с тобой сделаю! Она так расцвела в последнее время, а ты опять за старое!

Она отводит взгляд, скривив губы, и злость во мне тут же тает. Как брат, я должен помогать Марине, а не заставлять прятать болезнь. Как бы мне этого ни хотелось.

— Поночую у тебя несколько дней, — говорю. — Если не станет лучше, будем обращаться к врачам. Это в крайнем случае.

— Не надо мне...

— Надо!

Она вздыхает:

— Уже жалею, что попросила тебя остаться.

***

До конца недели Марина ведет себя тихо. Иногда я просыпаюсь ночью, а она лежит, глядя в потолок неподвижными глазами, но дальше этого, к счастью, не заходит. Мы почти не разговариваем: у нас никогда не было общих тем и интересов. Все ограничивается дежурными «привет», «приятного аппетита» и так далее. Еще можем перекинуться парой слов, чтобы поделиться впечатлениями от просмотренного вечером фильма, но даже это вызывает смутное ощущение неловкости. Еле дотянув до воскресенья, я обещаю себе — если сегодня ничего не произойдет, оставлю сестру в покое.

Будто насмехаясь, ночью меня будит холод. Сквозь сон чувствую, как лицо обдает ледяной ветерок, как забирается под одеяло студеное дуновение. Приподнявшись на локтях, непонимающе смотрю на колышущиеся от сквозняка шторы. До сонного сознания не сразу доходит, что дверь балкона распахнута настежь, а Марина стоит снаружи, совсем не двигаясь. Пряди волос шевелятся на ветру, хлопает складками длинная ночнушка. Чертыхаясь, я выбираюсь из-под одеяла.

— Ты что творишь? Январь месяц!

Балкон здесь не застеклен, и этот самый январь чувствуется во всем своем немилосердном великолепии. Дыхание мгновенно перехватывает, кожа сплошь покрывается мурашками. Я хватаю Марину за руку, чтобы увести внутрь, но она вырывается.

— Оставь тут, — говорит. — Хочу как она.

Изо рта у нее вместе с клубами пара вырывается перегарный запах, а взгляд блуждающий и потерянный.

— Ты когда налакаться успела? — спрашиваю. — Знаешь же, что врач запретил!

Не обращая внимания на сопротивление, я утаскиваю ее в квартиру. Когда закрываю дверь, Марина глядит в окно тоскливо, но больше не возражает. Мы стоим на холодном линолеуме, дрожа почти в унисон.

— Где твое бухло? Я все вылью, — говорю. — Как ты его достать умудрилась, совсем же не выходишь?

— Старые запасы, — отвечает. — Я уже все выпила.

Она сползает по стене на пол и обнимает себя за плечи. Под скудным светом уличного фонаря Марина выглядит почти неживой: щеки запали, губы пересохли и потрескались, вокруг глаз черные круги. Пальцы с обгрызенными ногтями царапают рукава ночнушки, а взгляд устремлен в пустоту.

— Что творится? — выдыхаю. — Были же улучшения, что опять стряслось?

— Не было никаких улучшений, — качает головой Марина. — Она плачет и плачет. Плачет и плачет. Каждую ночь. Просто я не говорила, потому что хотела, чтобы ты свалил уже. Чтобы отстал от меня. Все равно не поможешь. У меня больше нет сил.

Она закрывает лицо руками, плечи трясутся от рыданий. Совсем не зная, что делать, я сажусь рядом, чтобы ободряюще приобнять.

— Мы обратимся за помощью, — говорю. — Тебе выпишут какие-нибудь таблетки, и все пройдет.

— Нет, — глухо слышится сквозь ладони. — Это не пройдет. Лизочка меня никогда не простит. Я виновата, она знает.

— Глупости, никто не виноват. Это же случайность. Просто так вышло, вот и все.

Марина отнимает руки от лица и смотрит на меня воспаленными зареванными глазами.

— Я виновата, я и только я, — шепчет. — Я вам всем наврала.

— Как это?

— Не была я ни в каком клубе. В ту ночь.

Хмурюсь:

— В смысле?

— Просто ко мне пришли друзья, и мы… Ну, шумели на кухне, нас много было. Лизочка не могла заснуть и все время плакала, просила всех уйти. Мешала нам, понимаешь? Я была такая пьяная, все как в тумане. Помню, что разозлилась и закрыла ее на балконе, чтобы наказать. Хотела выпустить минут через пять, но… Но… Я была такая пьяная… Совсем забыла, только утром вспомнила. Вспомнила про мою Лизочку. Она же там кричала, наверное, а мы ничего не слышали, потому что музыка и смех… Я же могла просто вспомнить и вытащить… Так просто… Так просто было спасти, а я…

Марина с отчаянной силой кусает себя за руку и захлебывается плачем, а я сижу молча, оглушенный и ошарашенный. Сумрак в квартире кажется гуще и безнадежней, а сползшее с кровати одеяло, задвинутое в угол кресло и приоткрытый ноутбук на столе выглядят до обидного равнодушными. Все застыло вокруг нас, будто кто-то нажал кнопку «пауза».

— И теперь она не уходит, потому что хочет, чтобы я страдала, — выдавливает Марина сквозь рыдания. — Хочет, чтобы мучилась, как она. Не дает мне покоя.

Открываю рот, чтобы сказать что-нибудь успокаивающее, но не нахожу ни одного слова.

— Плачет и плачет, — продолжает Марина. — Плачет, плачет и плачет. Неужели ты не слышишь? Это как будто прямо в стенах.

Она хватает меня мокрыми от слез руками за подбородок и прижимает ухом к стене.

— Неужели не слышишь? — повторяет.

И тут я слышу. Приглушенный, едва различимый детский плач. Где-то далеко-далеко, но одновременно совсем рядом. Ребенок воет как пойманный в силки зверек, потом на секунду затихает, чтобы набрать в легкие воздух, и воет снова. Это кажется настолько ненастоящим и сюрреалистичным, что на мгновение все сознание заполоняет одна парализующая мысль: безумие заразно, и теперь я буду как сестра. Но это мгновение уходит, и мозг начинает панически складывать детали конструктора.

— Как давно это началось? — спрашиваю у Марины.

Она широко распахивает глаза:

— Услышал?

— Это было, когда ты лежала в больнице, или началось, когда приехала сюда?

— Началось здесь. Почему ты…

— Тихо!

Из-за стены слышится раздраженный окрик взрослого — противный голос, хриплый и старческий. Я уже слышал его. Потом глухой шлепок, похожий на пощечину. Ребенок тут же притихает.

— Это не Лизочка, — говорю, поднимаясь на ноги.

— А кто?

— Сиди тут и вызывай полицию.

— Зачем?

Нашарив в прихожей тапочки, я выбираюсь на лестничную площадку. Колочу кулаком по соседней двери целую минуту, прежде чем изнутри раздается:

— Что вам надо?

Стараюсь, чтобы в голосе не проскакивали истеричные нотки:

— Это я, ваш сосед. Нам нужна помощь. Помните, вы говорили, что обратитесь куда следует? Моей сестре совсем плохо.

После заминки, волнующей и издевательски долгой, слышится скрежет ключа в замке. Дверь приоткрывается, в щели маячит седая голова старичка в полосатой пижаме:

— Что вы имеете в...

Прикусив губу, с силой толкаю дверь ногой. Отброшенный к стенке, старик оседает на пол со слабым стоном, а я ныряю в сумрачные недра квартиры. Тут пахнет гнилью и мочой, под ногами шуршат старые газеты и путаются разбросанные вещи. Ни на секунду не позволяя себе засомневаться, я с тяжело ворочающимся в груди сердцем обхожу туалет, ванную, кухню и гостиную. Везде одинаково неуютно: видно, что жилье стараются держать в чистоте, но крайне лениво и неряшливо.

Добираюсь до спальни. Здесь старая решетчатая кровать, аккуратные шторы с тюльпанами, древний ковер на стене, что-то еще, чего я уже не замечаю, потому что вижу главное — в углу сжалась в комок маленькая девочка с длинными рыжими волосами, дрожащая и совсем голая. Увидев меня, она скулит и пытается отползти в сторону, но мешает бельевая веревка, тянущаяся от запястья к батарее. Различаю натертые кровавые браслеты на детской ручке, когда из-за спины слышатся шаги.

Оборачиваюсь ровно в тот момент, когда старик замахивается какой-то железякой. В левом виске остро вспыхивает боль, а потом все становится темнотой.

— Очнулся? — спрашивает Марина.

Веки с трудом поднимаются, картинка перед глазами расплывается и покачивается. Лицо сестры нависает надо мной на фоне белого потолка — значит, уже рассвет. Порываюсь подняться, но она мягким толчком ладонью укладывает обратно.

— Врач сказал, тебе надо полежать, — говорит. — Ничего не бойся, ты у меня дома.

— Какой врач? — спрашиваю.

Воспоминания бьются в голове мелкими осколками: открытая балконная дверь, запах перегара, седые лохмы соседа, испуганная девочка. Снова порываюсь подняться, но Марина снова не дает.

— Врач, который приехал на скорой, — поясняет. — Я вызвала полицию, а они вызвали скорую, когда приехали. Этот дед ударил тебя ручкой от мясорубки, знаешь? Тебя оттащили сюда, и врач сказал не разрешать тебе подняться, пока не осмотрит.

Поворачиваю голову, чтобы посмотреть на входную дверь. Снаружи слышны чьи-то шаги и негромкие переговоры.

— Что случилось?

Марина наклоняется ближе, пьяно улыбаясь:

— Я не сумасшедшая. Плач на самом деле был. Менты сказали, что ты молодец.

— Что случилось? — повторяю.

— Я вызвала полицию, а потом взяла пустую бутылку и пошла за тобой. Он ударил тебя прямо у меня на глазах, потом хотел ударить еще раз, но я ударила его. Ну, бутылкой. Он упал и не поднялся, а потом приехали менты. Они до сих пор там, а девочку уже увезли. Я подслушивала. Они сказали, этот дед… делал с ней разные вещи, а еще приводил кого-то, чтобы они тоже... Ну... Понимаешь? Ему еще платили за это. Такой урод, надо было взять что-нибудь потяжелее, а то эта бутылка... Девочка считалась без вести пропавшей больше двух месяцев, представляешь? Ей всего семь лет.

— С ней все в порядке?

— Нет, конечно, ты меня слушал вообще? Но она живая. Сейчас это главное.

***

Проходит неделя, когда я захожу к Марине в гости, и она тащит меня к ноутбуку, чтобы ткнуть пальцем в экран:

— Смотри!

Там статья на местном новостном портале. Улыбающиеся мужчина и женщина обнимают рыжую девочку на больничной койке. Худая и изможденная, она, тем не менее, тоже слабо улыбается.

— Помнишь их? — спрашивает Марина. — Мы виделись с ними мельком, когда были на допросе. Это ее родители. Они теперь все вместе. Классно же, да? Они мне звонили сегодня утром, хотят встретиться с нами, представляешь? Чтобы поблагодарить. Я сказала, что спрошу у тебя и перезвоню. Ты когда можешь?

Не дожидаясь ответа, Марина продолжает щебетать:

— Наверное, это карма или что-то такое. Я не смогла спасти свою дочь, зато спасла чужую. Мне теперь спокойнее. Все еще тяжело, но... Спокойнее.

Она выглядит непривычно свежей и отдохнувшей. Уже и не помню, когда видел ее такой последний раз.

Отвечаю:

— Теперь нам всем будет спокойнее.

Другие работы автора:
+11
464
18:03
+2
Потрясающе сильная вещь! Я под сильным впечатлением, читал на одном дыхании. Спасибо автору за прекрасную работу. Плюс.
18:40
+2
И Вам спасибо)
18:17
+3
Есть огромная логическая дыра- крики и плач девочки на незастеклённом балконе услышали бы и другие жильцы или прохожие.
Ещё странно, что брат не услышал плача уже в первый раз, хотя сестра его слышала. Главная героиня получилась такая гадкая, что катарсис в конце ей как-то не заслужен. Да и девочку по сути спасла не она, а брат.
18:40
+2
Девочка плакала не на балконе, а в спальне. Про тот балкон, где была Лизочка, ничего не сказано, но, как автор, уверяю вас — он был застеклен, поэтому никто не услышал. Сестра разобрала плач, потому что уловила его случайно и зациклилась — в тексте есть явные намеки, что с головой у нее действительно не все в порядке, и в данном случае это сыграло положительно. Что касается героев, тут нет положительных персонажей, кроме детей, такая уж история) А спасли они оба, друг без друга не справились бы.
19:03
+2
Вот этот момент полностью ускользнул — т.е. гг переехала после несчастного случая, но у меня сложилось впечатление, что она живёт все ещё в той квартире, где случилось несчастье.
19:09
+3
Там почти в начале сказано, что она сняла квартиру-студию, чтобы быть подальше от прежнего жилья, где случилась история с Лизочкой.
19:12
+3
скажу честно, очень хорошо написано и сюжет закручен, я бы сказал правильно., в общем браво bravo
19:16
+3
Спасибо)
19:26
+3
Да особо не за что drink
19:25
+3
Плюсы:
Это читабельно. При том, что в некоторые предложения и обороты мне хотелось вмешаться, не могу не отметить легкость и гладкость изложения, без препинаков, перлов (а нынче это редкость) и я прочитала до конца (это тоже редкость)).
Образ героини живой.
Интрига присутствует, правда тут уж сильные акценты на «слышишь?» Я буквально сразу «услышала». Про деда-педофила в голову не пришло, а вот, что это реальный плач ребенка стало понятно сразу.
Ну и плюс автору, не боится в социалку, это нынче не просто, легко стечь в слезодавилку или в обличалочку. Тут удержались рамки триллера-лайт, за что автору спасибо. Ну и этим же он прикрылся от нападок в неправдоподобности.
Теперь о ней.
Не верю главному герою. Ну не вырисовывается у меня этот чувак. Я это воспринимаю каким-то бездушным ублюдком. При имеющихся данных есть на мой взгляд два правдоподобных варианта. Вот неважно, сама Марина дочь закрыла, или оставила без присмотра, и та на балконе замерзла, это не большая разница для сюжета. Мать в любом случае — убийца. Для самой Марины — важно, соглашусь, но для родственников… В таких ситуациях поддерживают только от большой любви. Играет этакий синдром Блудного сына. И делать эта по идее должна мать Марины. А чем она отличается от самой Марины? У нее дочь в пятнадцать лет прошла Крым и Рим, она оставила молодую недотепу с ребенком, а теперь она «ожила», но сама не пошла к дочери, а сына послала… Ну и кто там вырисовывается «за текстом»?
По герою: фраза «испытывать любовь» корявая. Просто не любил. Вообще, заявить выписавшейся из психушки сестре, потерявшей ребенка про любовников, ну, это знаете ли — садизм, идиотизм и аутизм. Ладно, не любя сестру, зная о трагедии, смерти племянницы, да разве бы он пошел ее поддерживать? Да пусть она спивается, гадина такая. Мама велела? Ну я не могу себе представить такого человека. Если он какой-то особенный, про это надо подробнее, а о семье вообще все пересказом подано. Шаблонами про бабушек на лавочке.
Хорошо бы расширить этот текст, добавить почему семья не отвернулась от Марины, это не само собой разумеется. Про них бы подробнее рассказать, тогда бы ожили и мать, и герой-рассказчик. А так да, только в Марину верится. Но ее как раз очень просто подавать.
Ну и два ребенка-жертвы на это количество знаков — это перебор. Тут все-таки надо поработать. Иначе получается, совсем простенько. А в этих условиях простенько нельзя, про мертвых детей пишете, не про щенков. Тут, как ни крути, ответственность.
Ну, вот такие соображения вызвал рассказ.
Удачи!
19:45
+3
Спасибо за хороший разбор, мне есть что сказать, но это будет выглядеть как оправдания, поэтому просто спасибо. Очень радуют читатели вроде Вас.
19:51 (отредактировано)
+3
Да бросьте. какие оправдания, нафига тогда вообще клуб и возможность комментирования? Если это будет для вас нужным и полезным, давайте обсудим, пока я помню текст)))))
20:05
+2
Ну что ж) Главный герой на самом деле мразь, хоть и прикидывается любимчиком соседских бабушек. Сестра его не волнует, волнует только мать, ради спокойствия которой он и затевает все эти ночевки, лишь бы заткнуть сумасшедшую. Сама мать тут спорной получилась, мне следовало написать, что она навещала дочь, приносила ей продукты (иначе откуда луковица и другие продукты для аппетитного варева?), только нечасто получалось, поэтому и приходилось просить сына. Думаю, то, что дочь отбилась от рук, не целиком ее вина, ведь бывают у хороших родителей плохие дети, да? Тут как раз такой случай. То, что мама запретила делать Марине аборт, как раз говорит об этом. Благими намерениями, как говорится. Ей просто не хватило хватки, вот и все.
20:25 (отредактировано)
+2
О! А почему вы это не пропишете? Вообще, зачем вам рассказ от лица героя? Если он мразь, он должен трансформироваться в нормального, че-то понять, а он так отстраненно рассказывает, потому что вы на него функцию рассказчика навесили. Вот он и не показался сложной личностью, его зажало это
20:25
+2
Я почему бы не переписать от 3-го лица? дать какой-нить разговор с мамой, где можно его не плоско показать. Ну ладно, если вам мама нравится, пусть, но я вот не вычитала роль луковицы в становлении ее образа))) и про аборт… Ну тут как-то это позиция и все. Это не характеризует ее… Это может быть по разным причинам: религия, «сама виновата, будешь знать», но тут надо бы как-то показать это. Просто это все на самом деле годно, и хочется, чтобы текст перешел рамки годного, а стал клевым, потрясным. Ну, вам, конечно решать, переделывать и доделывать — то еще удовольствие, сама не всегда выправляю свои кривульки, но пару раз было))
21:13
+2
Почему бы и не написать от лица мрази?) В каждом из нас есть такая черта, так что и главный герой заслуживает основной ветки. Правильные и святые персонажи никогда не выглядят правдоподобными. Да и лично мне гораздо интереснее темная сторона человека. Тут больше истины.
22:38
+2
можно, можно от лица мрази, но тогда ярче бы, конкретнее, как Достоевский, у вас бы вышло. А то вы пригладили и кастрировали свою мразь)))
01:12 (отредактировано)
+2
Очень даже читабельно. Вопросов по ходу чтения, конечно, много. Очень много. Но надо обдумать пока самой.
потертый нож в руке нарезает колечками большую луковицу

Нож не может сам нарезать. Что-то в этом предложении надо менять. И вообще ножу уделено много внимания. Я думала, что он потом как-то сыграет. Человеку, который вышел из психушки, во-первых, противопоказано жить одному. Во-вторых, не должно быть в обращении колющих, режущих и прочих атрибутов. Должно быть спрятано лекарство и прочее, прочее, прочее. Если мама такая хорошая, как автор пытается представить нам маму, то она должна приносить готовые обеды, а не лук и нож. Женщина в таком расстройстве чувств вообще не будет сама себе готовить.
Дальше. Дед-педофил так спокойно открыл дверь, чтобы пообщаться? И девочка в этот момент не закричала? Не стыкуется…
девочка зашла на балкон

Я бы сказала — девочка вышла на балкон. На балкон, обычно, выходят. Но, возможно, это не важно.
решетчатая кровать

Насколько я знаяю, нет таких кроватей. Панцирная есть.
04:48
+2
Ценные замечания, спасибо) Буду дорабатывать.
06:47
+2
Дорабатывайте. Этот рассказ того стоит
21:57
+2
Отличный рассказ в стиле хоррора бытового… Минусы есть, ниже очень много про них написано, хотя плюсов больше! Тоже ждал «выстрел» с этим ножом в начале повествования, а оказался «холостым»… Но в целом добротная история, написанная грамотно и захватывающе, хотелось дочитать. Ждал в конце психоделическую концовку с мощной мыслью, но оказалось довольно банально… вряд ли смерть Лизы соизмерима кармически со спасением второй девочки… не знаю, как по мне — далеко… Но автору большое спасибо, ещё раз скажу — годнота, однозначно!
15:55
+1
Спасибо)
Похоже, надо было сделать, чтобы в конце Марина ударила соседа не бутылкой, а ножом) А вообще, это же просто незначительная деталь, с тем же успехом можно ждать выстрела от холодильника, луковицы, тюбиков с шампунями) А что касается кармического равновесия — не оправдываю Марину, но прошу быть снисходительнее: во-первых, она совершила ошибку не со зла, а во-вторых, искренне раскаивается, вплоть до моральных и физических самоистязаний и попыток самоубийства.
16:02
+1
Да всё нормально с раскаиванием и самоистязанием, я лично верю! Даже представить не могу, что бы случилось в реальности с человеком, совершившим такой грех… Не дай бог… Кстати, насчёт ножа… кто знает, возможно и надо было заменить бутылку на нож, и вот чтобы прямо струя педофильской крови на стену брызганула… А вот от холодильника и лука так феерично бы не получилось бы))
16:40
+1
Ну не знаю, если подключить воображение, то холодильник и лук справились бы гораздо фееричнее laugh
17:03
+2
а все Чехов…
17:32
+1
тоже верно! jokingly
08:02
+1
Достоен внимания текст, как пример организации остро-социального материала, сюжетной интриги и читабельного изложения
20:45
+1
Хорошо написано. Мне понравилось. Немного затянут кусок, где героиня слышит плач, но не может убедить брата в этом. Брат немного пресноват. Не хватает что-го. Но в общем- молодец!
05:42
Спасибо)
18:55
+1
Согласна с комментаторами. очень интересно написано, на одном дыхании
11:35
Это невероятно. Это лучшее, что я вообще читала в жизни!
05:38
Спасибо)
Загрузка...
Илона Левина №1