История одного борца с системой

Абсурдность этого мира поражала Лёню с того момента, как он вошел в осознанный возраст. В четыре года удивлялся, почему надо есть кашу, когда она не приносит удовольствия? Почему надо обязательно доедать хлеб? Мать говорила так:

— Бабушка перенесла блокаду Ленинграда, знал бы ты, что люди пережили тогда. Страх, голод, разруха. Хлеб — это святое.

Лёня не находил в этом логики, ведь съеденный им кусок хлеба никогда не воскресит ни одного человека, умершего в блокаду.

Когда мальчику было восемь, каждое воскресенье отец пытался заставить участвовать в зарубании куриц.

— Я держу, ты руби.

Лёня стоял с топором, поджав губы.

- Ну?

- Не буду. Бери сам топор, и меня заруби лучше.

— Борщ вкусный мамка готовит?

— Вкусный.

— Потому что с мясом. Руби, не испытывай нервы! Что за тюфяк!

Ошибка природы, трусливая девка в брюках. Ты не приспособишься к жизни и просто пропадешь, когда нас с мамкой не станет. Ууу, сгинь с глаз моих, несчастье!..

Лёнька облегченно вздыхал, бросал топор на землю и убегал в дом. Раньше слова отца его ранили, а потом привык, и они стали просто индикатором того, что воскресная пытка подошла к концу.

Удивлялся он и тогда, когда в его тридцать лет мать забила тревогу:

— Пора семью создавать, детей делать. Годы, годы идут, торопятся. Как бы не остался бобылём! Копаешься в своих электросхемах день и ночь, сходил бы, пообщался с девчатами!

Кому это надо? Лёне? Терпеть какую-то тётку в доме, для создания орущих детей, которые будут отвлекать от любимого дела?

Удивлялся Лёня, зачем люди создают себе проблемы, когда можно жить и кайфовать. Однажды сельские мужики собрались сплавать на острова белого моря, порыбачить и отдохнуть от своих домочадцев. И он, обычно нелюдимый, вдруг напросился с ними.

На острове было хорошо и тихо. Никто не жужжал на ухо, кроме насекомых, но звуки эти были приятнее нравоучений матери. Лёня в впервые в жизни почувствовал, что он дома. Ночью украл у мужиков спички, нож, удочку, котёл, и ушел на другой конец острова. Затаился. Лежал долго, может, сутки. Слышал, как его звали, искали, как были они совсем рядом. Сердце билось волнуясь, предвкушая свободу. Свободу от людских клише, от необходимости коммуницировать, от обязательств и святого долга перед родом своим, перед Родиной. О любимом увлечении электроникой придется забыть, но на кону стояло нечто более важное.

Мужики еще приплывали, и не раз, надеясь найти беглеца, но через месяц-другой визиты закончились. Обустроился Лёня, соорудил шалаш. Приспособился и привык. Питался ягодами, грибами, суп варил из коры. А рыбу обычно ловил и отпускал. Все они смотрели так пронзительно... Будто говорили: "Ты живой. И я живая. Живое уничтожает живое. Разве не дикость?".

Как хорошо, что у ягод нет глаз. Иначе Лёньке пришлось бы питаться солнечной энергией. А будь глаза и у солнца тоже — пропал бы, как и пророчил отец.

Когда было скучно, он говорил с птицами. Они прекрасно заменяли человеческое общение: люди вечно несут ерунду, вот и птицы непонятно изъясняются, зато красиво.

А потом, в один из пасмурных дней, произошло Великое Посвящение. Случилось это после завтрака. Леня нашел пень, усыпанный мелкими розоватыми грибами. На вид они были очень аппетитными, да и на вкус пойдет. Он отдыхал в объятиях мягкого ягеля, когда услышал громкое хлопанье крыльев. На камень рядом с ним приземлился кислотно-салатового цвета альбатрос и важно произнёс:

— Боги леса посовещались и решили, что ты достоин быть духом острова. Ты принимаешь это решение? Готов ли стать ответственным Лешим, и охранять остров?

Ну вот, и тут на него хотят повесить ответственность. Альбатрос, видимо, принял молчание за согласие, потому что через мгновение все закрутилось, завертелось. Лёня оказался меж двух деревянных фигур славянских божеств. Они пылали огнем, трещали. Ветер закрутил воронку, в самом центре которой оказался новоявленный Леший. Ветки, сухие листья, пыль — все танцевало в безумном танце Посвящения. Дух леса проник в Лёню, и взорвался внутри всей своей мощью, растекся по венам, сосудам, артериям. Мужчина потерял сознание от этого взрыва, а когда очнулся, сразу понял: он более не человек.

Именно сила лесного духа, осознание своего нового предназначения помогли ему пережить первую зиму. Он свято верил, что не замерзнет, и не замерзал. Шли годы. Люди редко забредали на остров и быстро его покидали, не доставляли Лешему особых хлопот. Но однажды летом на моторной лодке приехала большая компания. Они жарили шашлыки, матерились, пили спиртное, громко гоготали. Ломали ветки, разбрасывали использованные презервативы.

И Леший, как хозяин этого острова, решил разобраться с безобразниками.

— Вы нарушаете спокойствие леса, и мое спокойствие. Вынужден вас настоятельно попросить немедленно покинуть сие место!

— О, бомжара! Ты как сюда затесался? Иди подобру-поздорову, пока тебе кости не переломали.

— И не бомж я вовсе. Я Леший!

— Кукуха поехала? Леший, блин, — заржал один из парней.

Другой ехидно поинтересовался:

— И что ты умеешь? Если ты настоящий Леший, можешь нас изгнать волшебством. Покрыть всё топями, или вызвать гром и молнию, что поразит нас. Ты обычный свихнувшийся дед.

Леший погрустнел. Он действительно не мог вызвать грозу и завести хамов в топи. А может, и не Леший он никакой? Не смог когда-то отличить Посвящение от грибных галлюцинаций...

Однако, проучить нарушителей порядка было необходимо. Дождавшись, пока пьяный говор утихнет, и все уснут в палатках, леший вернулся на оккупированную территорию. Нашел в углях пару картошек, перекусил. Запил вином, которое осталось в открытой бутылке. Забрал рюкзаки и мобильные телефоны, погрузил добро в лодку, завел ее, и был таков.

В эту теплую белую ночь ветер развивал космы Лёньки, поверхность воды весело поблескивала, брызги летели прямо в лицо.

— Ииииххуууу! — радостно орал сумасшедший Леший, ловя микрооргазмы от нового вида свободы.

Он опять дезертировал. Подвёл. Бросил вверенный ему остров. Но вдоволь накатавшись, встретил другой, ничуть не хуже. "Надо иногда что-то менять, — подумал Леня, — новый дом — новая жизнь".