Серебро святого Майвина

Мало кто знает, но святой Майвин далеко не сразу стал святым.

С другой стороны, оно и понятно. Всякий человек поначалу рождается, ползает по дому, переворачивает миску с кашей и таскает кошку за хвост. Вряд ли это верные признаки святости.

Потом человек начинает уклоняться от уроков, полезных для развития ума, и занятий, нужных для укрепления тела. Вечера он проводит с друзьями, ночи — с вином, а по утрам возвращается в отчий дом, улыбаясь и благоухая женскими притираниями. Тоже на равноапостольный образ жизни не слишком-то тянет.

Но чуть позже в дело вмешивается длань судьбы. Человека похищают прямо с любовного ложа, увозят за море, обращают в рабство и отправляют пасти овец — без женщин, вина и друзей. Человек решает, что вид на овечьи задницы есть заслуженное наказание за действительное или мнимое распутство, неуважение к старшим и общую неумеренность. Человек встаёт на колени, обрекает себя на добровольный пост и принимается молиться. Круглые сутки. Ну а правда, что ж ещё делать-то?

Впрочем, в случае со святым Майвином молитва помогла: он услышал голоса, призывавшие бежать из плена, и узрел над собой огромную руку, указующую направление. Скептики, конечно, скажут, что то могли быть галлюцинации от недосыпа вкупе с недоеданием. Но мы-то с вами знаем: вот так взять и покинуть скучное овечье общество — идея, исполненная глубины и прозрения. Без вмешательства высших сил подобные мысли сами в человеческой голове не зарождаются.

Скрывшись от бдительных овец, Майвин последовал за перстом небес, сел на первый приставший к берегу корабль и благополучно доплыл до подходящего монастыря. Сей факт опять же можно отнести к разряду несомненных чудес. Во времена молодости нашего героя главным критерием наличия на судне порядочных и честных мореходов — или пиратов и работорговцев — служила степень опохмелённости капитана, а также глубина корабельной казны.

Но Майвину очевидно покровительствовал добрый дух. Правда, некоторые летописцы утверждают, что дух был не святой, а винный. По свидетельствам очевидцев, на сходнях, брошенных к пирсу монастыря, беглеца из овечьего плена изрядно пошатывало. В эдаком состоянии потусторонние голоса, нашёптывающие дельные советы, слышны особо отчётливо.

Воодушевлённый напутствием свыше, Майвин отправился прямо к дому настоятеля. Настоятель же скромно праздновал в компании близких друзей. Отмечали окончательную сдачу монастыря в эксплуатацию — и отмечали на совесть. Наверное, потому благочестивая компания не сразу обратила внимание, что их за столом как-то прибыло. Когда же Майвина наконец заметили, общая концентрация коллективной благодати не позволила хозяину выгнать гостя с трапезы. Он лишь похлопал приблуду по плечу и вопросил, мол, чего тебе надобно, сыне?

«Сыне» всё честно и рассказал: про руку, про голоса, про зловещий овечий заговор. На особо жутких моментах, когда Майвин живописал вынужденную трезвость, братия дружно ахала и крестилась. В конце же слегка осоловевший от сытости гость неожиданно заявил: он собирается вернуться туда, откуда так успешно дал дёру. В его планах — вести заблудших к свету истинной веры, как его самого вела чудесная заоблачная длань. Но для этого ему нужен епископский сан. Чтоб уважали.

Достаточный для рукоположения в епископы собор за столом присутствовал. Но святые отцы, предпочитавшие скорее окормлять себя пищей насущной, а не паству пищей духовной, малость ошалели от миссионерского пыла новообретённого собрата. Майвину рекомендовали не впадать в грех гордыни. Вот, может, лет через дюжину, взобравшись по карьерной лестнице с самых низов…

Майвин встал. С уважением поклонился почтенному собранию, поблагодарил за трапезу и вышел вон. Некоторые, впрочем, утверждают, что слова, произнесённые будущим святым, звучали отнюдь не летописно. Так или иначе, оказавшись снаружи, сытый, но несколько разочарованный странник направился к мастерской.

Там как раз готовились отливать новый энколпион, наперсный крест для отца настоятеля. Расплавленное серебро мерцало в тигле, мастера готовили форму и читали молитвы на удачу благоугодного деяния. Майвин прошёл меж ними, решительный, словно вепрь в весеннюю пору, и опустил обе ладони в расплав.

Историки церкви хором провозглашают, что подобным образом несостоявшийся епископ решил явить настоятелю крепость и чистоту своей веры. Сам святой в автобиографических «Исповедях» позже со смущением пояснял: он ошибся дверью. Собираясь омыть лицо и руки после обильного угощения, Майвин спросил дорогу у встречного монаха. Тот, естественно, направил паломника, махнув рукавом в нужную сторону, но перед глазами у того уже троилось. Так что, приняв тигель за тазик для умывания, наш герой без тени сомнений воспользовался его содержимым.

Серебро подумало и впиталось в руки Майвина. Без остатка.

Посмотреть на чудо сбежался весь монастырь. Отец настоятель трезвел на глазах и шептал молитвы, которых, казалось, уже и не помнил. Прочие епископы, трапезничавшие у коллеги, завистливо ворчали, что целый живой святой — это многовато будет и надо бы делиться. Братия падала на колени и давала обет за обетом.

Майвин, ошалев от внезапных талантов, решил, что чудеса должны гулять компанией. Первым делом он вспомнил классику и попытался обратить воду в вино. Но поскольку хмельные пары из осенённой благодатью головы выветрились ещё не до конца, святой перепутал бочки. Братия встала с коленей и взялась было за тяжёлые ухватистые предметы, но была разогнана отцом настоятелем по кельям.

Смущённый чудотворец робко поинтересовался, нет ли в монастыре свежих усопших. Тут уже зароптали епископы, но серебрянные руки Майвина всё ещё оказывали на настоятеля гипнотическое воздействие. Как оказалось, отец келарь терпеливо ожидал заупокойной мессы, лежа в гробу посреди монастырской церкви. После неловкой пальпации он выпрыгнул из своего последнего пристанища, ругаясь последними же словами. Оказывается, крайне невежливо отрывать человека от задушевной беседы со святым Петром, особенно посреди забористого анекдота про монашку и сельдерей. Майвину пришлось спешно ретироваться за стены монастыря, на морской берег.

Там он, вдохновлённый видами ультрамариновых просторов и открывающимися перспективами, вознамерился было освятить всю наличную жидкость разом. Но тут из притихших волн на песок выбралась целая делегация местных водных духов фо-а. Их глава по прозвищу Худое пальтишко нежно взял Майвина за грудки и напомнил про заключённый с монахами договор о ненападении. При этом он опасливо косился на серебрянные ладони святого, но в выражениях оставался твёрд, а в намерениях непреклонен. Пришлось уступить.

Заскучавший Майвин вернулся в мастерскую. Там он постоял возле остывшего тигля, почесал затылок твердыми холодными пальцами, а затем привычно рухнул на колени и задал вопрос. Полностью мы его здесь привести не можем из уважения к нежным чувствам читателей, но общий тон звучал примерно так: «Зачем?!»

«А затем, — раздались знакомые голоса в окончательно протрезвевшем сознании Майвина. Крыша мастерской стала прозрачной, а в небе явственно нарисовалась знакомая рука, сложенная в глумливый жест. — Ты что думал, чудо это инструмент? Сможешь ухватить его своими смертными лапками и творить, что пожелаешь? А вот тебе! Чудо иррационально по своей природе. Оно случается тогда, когда само того захочет. Привыкай, святой».

Постояв на коленях ещё немного, Майвин вздохнул, поднялся и направился к отцу настоятелю — просить о монашеском постриге. Тот, кого позже назовут святым Патриком, намеревался долго и основательно привыкать.

А серебро его рук осталось на гербе Ирландии в струнах арфы — и на флаге самого Патрика как фон для червлёного креста. Кроме прочего, серебряную руку, сжатую в кулак, пытались присвоить в качестве фирменного знака недобрые граждане из ИРА. Но с ними после этого приключилось много скверного и нелепого. Ну, потому что длань судьбы может очень разные направления показать.