Лето — это жизнь

Лето — это маленькая жизнь. Банально. А все, вообще, банально. Садик, школа, работа, пенсия — банально. А куда деваться? Я деваюсь в лето.

У меня нормальная работа. Творческая до слез, до депрессии, до больничных. Уходя с работы в девятом часу, слышу из кабинета директора всхлипы. Заглядываю:

— Ирина Алексеевна, вы совсем уже, что ли?! Чего это?

— Надоело это творчество! Скорей бы лето! У-у-у…

Сажусь, начинаю слушать…

Меня тоже накрывает порой. В голову лезет что-то из непродуктивного: «Начальник истеричка, комитет культуры — вандалы, комитет образования — недоумки, дети — кровопийцы, родители — родители кровопийцев, все садисты! Уйду на базар семками торговать, к тому же так часто предлагают. Ну ладно, убедили, семки — не мое, в Zolla плятьями».

Потом просветление: «А как же отпуск?»

Он у меня стабильно летом. И это главное, что останавливает порой мою руку, собирающуюся писать мозгу заявление об уходе.

Летом я из Викторисаны (да именно так они меня и зовут, что-то инфернальное, Малефисента краше) превращаюсь в дочь Виту. В первый же день отпуска все бросаю и мчусь за полторы тысячи км к маме. Отец тоже есть. Но мы стабильно едем «к маме». Я задвигаю планы на генеральную уборку своей хатки, на миллион пожелалок, оставленных на лето, в этот год забила даже на неусыпный контроль над дочериным ЕГЭ, потому что мама там болеет всю жизнь, мама скучает.

Мама не продала ненавистный ей сад, потому что ей приснился сон, как маму за это ругает ЕЁ мама… Мама верит в сны; во всё, что показывают в Новостях, как «всю Италию залило дождями», и мне, если я «в эпицентре катастрофы», тут же приходится делать для нее селфи на фоне палящего солнца; верит в то, что отец не пил: «раз сказал не пил, значит, не пил, устал, вообще у него энцефалопатия».

Мама любит всем придумывать диагнозы. Страшные. Этим летом мама каждый день загоняла меня сделать МРТ. Да, вот так, пойти и сделать. Прийти к врачам и ни с того ни с сего заявить, а сделайте мне МРТ, а то голова побаливает и мама волнуется. И ведь пошла и сделала. Мама тут же стала подозревать щитовидку у сестры.

Сестра в Мюнхене. Работает в две смены. В отпуск едет к маме на три недели и в Италию на одну.

Летом мы собираемся вечерами у родителей на кухне пить чай. Это только так называется: «пить чай», вернее было бы назвать, есть конфеты. Чемпион по поеданию — отец. В три ночи можно услышать шуршание фантиков в полной темноте.

— Папа, давай чай погрею?

— Я конфет хочу, а не чаю!

Окно распахнуто всю ночь, под ним курят нетрезвые соседи, мы ругаемся, закрываем, открываем вновь, хохочем в первом часу ночи. Им можно материться, а нам хохотать нельзя? И пусть попробуют что-то сказать. Они тоже не спят. А мы играем в настольные игры.

Это отдельная глава летнего романа. Скрабл, детективы, монополия, сюрреалистическая муть с непроизносимым названием. Но главная любовь — лото. В него мы играли еще с бабушкой и дедушкой.

Этим летом, после мамы, поехала в гости к сестре, повезла лото в подарок. Там же гостил Зураб, брат мужа сестры. Увидев лото, вскрикнул, как ребенок:

— Вечером поиграем? Да?

Конечно. Главный игрок — младший из грузинской диаспоры, племянник Константин. Ему пять и он начальник мешка с бочонками. Достает не спешно, важно объявляет цифру. У Котика свои правила: игра заканчивается, когда у него выпадет 22. Он очень любит эту цифру.

Игра затягивается. 22 не выпадает. Котик устал, хочет спать, подбордочек дрожит, в глазенках слезы:

— Ну где же 22?

Зура, здоровенный, двухметровый, суетливо шарит в мешке с бочонками, ищет эту заразу, 22. Ритка хохочет, тоже мне мамаша! Я держу малыша за ручку, умоляю:

— Не плачь, сейчас найдется! Терпи, терпи! Зура, давай короче! Терпи, мой маленький.

Плакать Котику лучше даже не начинать, делает это он с кавказским темпераментом, в Тбилиси слышно. Он мужчина, он терпит, хоть и огорчается.

— 22! — победно орет Зура, и мы поздравляем Котика с победой в лото.

Он танцует для нас Танец победителя. У меня не хватит словарного запаса, чтобы описать эту восхитительную лезгинку. Котик падает в кровать и тут же засыпает. Довольный Зура кидается к плите.

Зура обожает готовить и угощать.

— Кушайте-кушайте, — говорит он с придыханием и ставит перед нами, сытыми до отвала, очередное блюдо с горой хачапури. Зура доктор права, профессор ТГУ, судья Верховного суда Грузии. Жена Магда, запрещает ему готовить дома. Он отрывается летом в демократической Германии в гостях у младшего брата.

— Зура, очень вкусно! Но я не могу есть хачапури, я только что ела шашлык, салат, арбуз и не помню что еще…

— Ты себя не знаешь просто. Кушай-кушай! Какая это еда? Разве еда? Это ж так, хачапури, не еда вовсе. Я вам еще десерты купил.

Зура мечтает увидеть русских родственников брата, познакомиться с нашими отцом и мамой, пожалуй, даже больше, чем сам Темо. Нет возможности. Зуре и Темо к нам нельзя. В то лето они были в Тбилиси. А мы чуть с ума не сошли.

Зато мне к ним можно, без всяких виз. Я два года подряд летом ездила в гости. В Батуми, слыша русскую речь, прохожие с улыбкой интересуются, откуда:

– С Украины? Из России!!! Мы так по вам скучаем! Раньше так много приезжали, теперь почти нет.

Улыбаются, обнимают меня. Я не понимаю, что такое национализм. Я понимаю — братские народы.

Меньше всего летом вижу мужа. Совместный отпуск у нас дней десять. И мы его проводим вдали от родственников, чтобы быть вместе. Повезло, он любит то, что люблю я: музеи, картинные галереи, оперные театры, симфонические концерты. Я просто обязана ответить взаимностью автомобильным перегонам, серфингу, аэродинамической трубе, тиру и яхте.

После лета очень трудно сказать шортам «пока-пока», встать на каблуки и заняться составление расписания занятий. Ума не приложу, как буду это делать в сентябре. В другой жизни. Не в этой… В этой у меня еще целый день — 31.08.