Мешок Бобэоби

– Говно музыка, да?

Из-за грохота ритмов я не услышал, как она появилась рядом. Рыхловатая, мешковатая, сальные чёрные волосы, серая одрябшая кожа. Мрачный готический макияж. Не в моём вкусе.

Я нехотя кивнул. Музыка и вправду бесила. Как и бар этот весь, тусклый и прокуренный, с нелепыми раритетными блестящими шарами над стойкой, оттого наверное почти безлюдный. Как и город этот – кошмар командировочного.

– А как тебе это? – она сунула мне наушник.

«Иди, могатырь! Шагай, могатырь! Можарь, можар!»

Сиплый голос затекал через ухо прямо в мозг, ритм завораживал, непонятные слова загадочным образом поглощали сознание, гипнотизировали, влекли.

– Нравится?

Я кивнул. Не хотел, а кивнул. Кстати, она вроде ничего. Ну, более-менее. Для безрыбья лучше рака.

– Тогда пошли?

Забавно! Я не прочь был сегодня снять кого-нибудь, но вдруг сам оказался откровенно и бессовестным образом снимаем.

Через пять минут мы тревожили сонные улицы рёвом мотоцикла. Её мотоцикла. Я неудобно скорчился сзади, прижался, замёрз и в целом успешно цеплялся за какие-то выступы её тела под курткой. «Могей, могун!» – подбадривал наушник.

К счастью, город попался небольшой. В каком-то тёмном и унылом – под стать городу – дворике моя новая знакомая оставила байк прямо на газоне и завела в, естественно, тёмный подъезд. Думаю, он был обшарпанным. Просто обязан был быть обшарпанным, судя по тому, что на двери даже домофона не было. И ещё в нём должно было пахнуть кошками, но, кстати, кошками почему-то не пахло.

– Мир – это только усмешка, что теплится на устах повешенного, – сказала она.

Мы совсем немного поговорили под пиво про экзистенциализм и перешли к музыке. Комната была красной, даже бордовой в основном, она (Как же её звали?.. Ольга, Эльга, Альга… Эхамчи!) чернела на этом фоне красиво и говорила, говорила. Про магию звуков, мантры слов, волшебство ритма. И всё это сопровождалось негромким, но неумолкающим хриплым баритоном: «В тумане грезобы восстали грезоги», – словно иллюстрируя сказанное. Музыка не просто расслабляла – лишала воли, индивидуальности, превращала в подтаявшее масло и размазывала тупым ножом по дивану.

В какой-то момент хозяйка оказалась сверху, выпростала груди и вложила их в мои руки. Груди легли идеально.

«Доум. Даум. Миум. Раум. Хоум. Хаум. Суум», – отбивал ритм сиплый.

С каждым движением облик моей наездницы неуловимо менялся, и скоро я мог бы удивиться тому, что нахожу её сногсшибательной. Мог бы, но слишком растворён был музыкой, расплющен волнами неги и блаженства.

– Пойте вместе за мной! – прошептала она голосом из динамика.

– Бобэоби, Бобэоби, о-о! – услышал я наши хрипы.

И он пришёл. Жилец вершин. Пришёл с последним толчком, с последним совместным «О-о!».

В этот миг она улыбнулась торжествующе и показала чёрные зубы, и тут же почернели её глаза, тут же и вся она почернела, распухла и расплылась бесформенной зловещей тучей, безликим жутким мешком, заполнила всю комнату, и я не мог уже дёрнуться, не мог даже икнуть от страха, потому что всё моё существо сжалось и съёжилось, замерло и умерло, лишь только волосы на затылке ощетинились жёстким неудобным гребешком.

Гигантская рука подняла моё безвольное тело и сунула в мешок, полный призраков.

– Я конский череп; я на липе. Вот белены напиток выпей, – сказал первый призрак.

– Бег крови я, текут чернила; меня чернильница пленила,– добавил третий.

– Я только в зеркале живу, когда сверкает наяву!– отозвался четвёртый.

– Людским челном в объятья смерча, к вам прихожу, ваш сон поперча! – ответил я.

Мешок дрогнул и закачался – Бобэоби возвращался домой, на вершины.