Твоим именем

2 марта 1834 года

Аделина – Джулиану

Милый брат мой!

Спектакль наш, кажется, подходит к концу – по крайней мере, к последнему акту. Барон Валентин едет сюда, а это враг пострашнее всех прочих. Я, может быть, и знаю, как его остановить, но посуди сам, в моих ли это силах?

Барон жаждет встретить гения, которого мы так тщательно лелеяли. На твои картины, столь ценимые светом, упал, наконец, и его темный взор. Он хочет портрет, написанный твоей рукой, и в каждом салоне столицы, уверена, уже неделю обсуждают это его безумное предприятие. Казалось бы, чужой опыт должен был его чему-нибудь научить, но ведь он презирает этот опыт, как, вероятно, и все, не касающееся его самого.

Мне не страшно действовать от твоего имени: я могла бы отказать и королю, возникни такая нужда, но ведь барон – больше, чем король. Королю, говорят, еще требуются слова, чтобы обозначать другим свою волю, а этому хватит и тени, залегшей под нижней губой, легкого крена головы, движения плеч, чтобы свести тебя в могилу, а могу ли я это позволить? Нет, мы уйдем на своих условиях.

Он будет здесь завтра, большее – послезавтра. Тебя он, конечно же, не застанет. Я жду его даже, быть может, не без нетерпения. Как странно! За себя я как будто почти уже не боюсь, хотя прежде только о себе и думала – в этом мы, пожалуй, с бароном похожи, хотя ему по праву рождения дана была привилегия жить без страха. Но я теперь больше всего боюсь за тебя, может быть, только за тебя, Джулиан. Если б ты только был здесь! Но этот удар мне, видно, придется выдержать в одиночку. И, что ужасает особенно сильно – возможно, и последующие.

2 августа 1828 года 

Заметка в газете "Свидетель", третья страница номера

Наш город, кажется, обрел наконец предмет для разговоров, равно занимающий и великосветские салоны, и мансарды художников. S.L.V., таинственный живописец, дерзнувший взяться за кисть с намерением, какого не ведали даже старые мастера итальянских школ. 

Случай, взбудораживший на днях почтеннейшее общество, собрал в салоне госпожи Ренар весь цвет нашего высшего общества. Госпожа Ренар, дама известная как своим вкусом, так и благочестием, пожелала иметь портрет работы загадочного художника. Каково же было изумление гостей, когда по снятии покрова взорам предстало полотно, на котором, по свидетельству очевидцев, вместо кроткого лика хозяйки проступило нечто невообразимое: хищный оскал, лисьи глаза, полные какой-то древней, голодной злобы – словом, портрет души, благочестием не прикрытой. Дамы падали в обморок. Сама госпожа Ренар, как передают, удалилась в деревню. 

Сам же художник остается фигурой, окутанной тайной. Говорят, он тяжело болен и не покидает своих покоев, оттого никто из ныне живущих не может похвастаться, что видел его воочию. Все переговоры о заказах ведутся исключительно через посредницу, девицу Аделину Дюпен. Поговаривают, что загадочный S.L.V. (подпись, оставляемая художником на всех его работах), это не кто иной, как брат Аделины, виконт Джулиан. Что ж, одно можно сказать с уверенностью: кем бы ни был художник, его творения не оставляют публику равнодушной, а это, согласитесь, в наш век уже немало.

6 января 1834 года

Барон – своему стряпчему, господину советнику юстиции

Любезный кузен!

Полагаю, ты еще не забыл, как мы в детстве любили разбирать старые часы: снимали крышку, всматривались в пружины и шестеренки и гадали, отчего механизм ходит. Ныне мне в руки попали часы куда более занимательные – душа человеческая. И я решил, что ты, с твоим юридическим микроскопом, будешь идеальным компаньоном для анатомии сего курьеза. Дело пахнет не столько преступлением, сколько изысканным мошенничеством. 

Итак, героиня нашего водевиля – девица Аделина Дюпон, которую ты, без сомнения, встречал в гостиных. Особа с манерами муз и языком, острым, как скальпель. Уже несколько лет она морочит публику, сочиняя картины и приписывая их несуществующему брату – "виконту Джулиана", гению-затворнику, чьи письма, полные мировой скорби, она же сама и фабрикует. Уверен, что брата никогда не существовало в телесной оболочке – он существует ровно в той мере, в какой существуют персонажи романов.

К делу прилагаю:

Образцы почерка – ее собственного и того, что она выдает за руку "виконта Джулиана". Сходство, как ты увидишь, не просто фамильное. 

Свидетельство трактирщика, чье заведение якобы посещал "Джулиан" проездом в Альпы. Трактирщик под присягой готов показать: никого похожего на художника он в глаза не видел, зато девица дважды в месяц снимала у него комнату, чтобы писать письма "от брата" и отправлять их самой себе в город.

Понимаю, этого недостаточно – и потому еду к ней, выразив (естественно, в ультимативной форме) желание иметь портрет, написанный ее братом. Ты скажешь, что возиться с какой-то художницей – занятие, недостойное моего времени. Но, любезный друг, я имею в этом деле личный интерес – почти эстетический. 

Не скрою, мне также любопытно узнать, каким получится портрет.

8 марта 1833 года

Джулиан – Барону

Милостивый государь,

Пишу Вам из того далека, где уже не различают дня и ночи, из сумерек, ставших мне отечеством. Ваше требование встретиться с тем, чьи портреты, по Вашим же словам, "обнажают самую душу способом не всегда лестным, но честным – всегда". Извольте: я поднимаю перчатку, хотя предпочел бы поднять бокал. 

Вы, слышал я, коллекционируете редкости. Души, впрочем, не фаянс и не табакерки – их не расставишь на каминной полке, не протрешь от пыли замшевой тряпочкой. Моя живопись, уверяю Вас, не украсит Вашей галереи. Но Вы тверды. Мне остается только спросить: готовы ли Вы заглянуть в это зеркало, более честное, чем то, что приносит каждое утро к Вашей постели камердинер?

Теперь о главном. Вы угрожали моей сестре – женщине, которая, поверьте, куда мужественнее нас с Вами, вместе взятых, ибо она регулярно выносит общество тех, кого я лишь изредка удостаиваю своей кисти. Вы спрашивали, почему я не выхожу к свету. Отвечу. Свет – вот истинный хищник, барон. Это он пожирает тени, в которых только и могут жить такие, как я. Вы хотели меня видеть? Смотрите же – вот я, в каждой строке этого письма, в каждом мазке на Вашем портрете, который останется у Вас, даже когда краски выцветут. Я был. Я есмь. Я – та тень, что лежит на Вашем лице, когда Вы остаетесь один.

S.L.V.

1834 год, мартовские иды

Аделина – Джулиану 

Милый брат мой,

Я начинаю думать, что мы затеяли игру, правила которой пишутся не нами и не для нас. Барон позирует мне третий день – то есть, разумеется, позирует тебе, а я лишь передаю эскизы. Он садится в кресло у восточного окна, кладет руки на подлокотники и смотрит. И я боюсь, он уже знает или, по крайней мере, догадывается. 

О том, каким выйдет портрет. 

Я никогда не умела льстить, и это, быть может, единственное, что роднит меня с великими мастерами. Но тут – тут иное. Я начала писать его душу вчера, после того как он ушел. Наложила первый слой – и рука дрогнула. Я в буквальном смысле слова не могла написать его подбородок – вместо него проступало нечто иное, какая-то костяная, холодная конструкция, точно челюсть древнего ящера.

Сегодня я закончила подмалевок и, веришь ли, заперла дверь мастерской на ключ. 

Мне стало страшно. 

14 число месяца ниссана 1834 года

Барон – своему стряпчему, господину советнику юстиции

Кузен,

К предыдущим материалам прилагаю новые свидетельства. В юридическом смысле они, может быть, ничего не стоят, но для тебя, надеюсь, станут надежнейшим доказательством, ибо это – мои собственные наблюдения.

Не стану обременять тебя деталями, но поверь: эта женщина не безумна, напротив - холодна, расчетлива и остра, как бритва, которую она не побоялась приставить к моему горлу. Нет, угроза убийства не добавится к списку ее преступлений. Я говорю о портрете.

Она имела дерзость показать мне мою же душу – или, точнее, ту карикатуру, что вышла из-под ее искусной, но глубоко женской кисти - той же кисти, которой написаны все работы "виконта Джулиана". Я не сержусь. Я восхищен. И намерен отомстить за это восхищение.

Хочу, чтобы ты возбудил дело о мошенничестве, подлоге и дискредитации честного имени. Исход мне видится следующим: публичное разбирательство, признание девицы невменяемой – или, на худой конец, домашний арест, что, согласись, для дамы, привыкшей жить в заточении собственного вымысла, будет лишь поэтическим завершением истории. Клетка для нее, в сущности, уже готова – она сама ее выстроила из писем, холстов и слишком живых фантазий.

Жду от тебя известий с той скоростью, какую только допускает наше правосудие.

31 июля 1835 года

Аделина - в Венеции

Странное дело, милый Джулиан – тебя больше не существует, а я не прекращаю писать. Впрочем, тебе ли? Может, я пишу тому, кто найдет это письмо лет через сто с лишним и, перебирая пожелтевшие листы, запнется о твое имя.

Признаться, порой я думаю о тебе не без зависти. Помню, в детстве и после, в дни моей холодной затворной юности, отец любил за ужином порассуждать о наличии у меня художественного вкуса. Он смаковал эту тему с гордостью, со сдержанным одобрением, неизменно приходя к лестному для него выводу, что я имею блистательный потенциал стать ассистенткой, помощницей какого-нибудь великого художника. Само собой разумелось, что, будучи ученицей и подмастерьем, я в первую очередь была бы этой загадочной фигуре заботливой, покладистой женою. 

Но ты, брат мой, ты – неба перевернутая голубая чаша, ты – золото и лазурь, и пыль, сияющая в закатных лучах уставшего за день, но горячего испанского солнца, пыль, поднятая босыми ногами чернокудрых цыганок, пляшущих, быть может, последний свой танец свободы. Ты – темные и тяжелые воды Нила, в которых мелькает бронзовая спина крокодила, ты воздух восточных зеленых лесов, душных и знойных, и пагод изгиб, и крики торговцев в пестром, шумном порту. 

Здесь говорят о тебе. Вернее, говорят о "виконте Джулиане", чей последний шедевр сгорел вместе с автором при загадочных обстоятельствах. 

Хотела бы я быть тобой.

Наша переписка всегда со мной. Твои письма – для света, созданные для того, чтобы расходиться цитатами. Мои – для меня, и еще, может быть, настоящего моего брата, умершего во младенчестве. Забавно: если твою часть решусь я однажды предать огню и таинственный кто-то через сто с лишним лет найдет лишь мою сторону – поймет ли? Из обрезков, даже разбросанных хаотично, не по порядку, сложит картину? 

Джулиан, мой Джулиан. Я, может быть, попробую заново. А ты… Ты оказался слишком живым в этом обществе кукол и восковых фигур, где так сложно найти хоть одну трепетную, мятущуюся, тонко чувствующую душу. Барон нашел тебя. Боюсь, он всегда находит. 

Прости меня. 

Тебе было не выжить. 

12 апреля 1834 года

Заметка в газете "Свидетель", первая полоса

Пожар в усадьбе близ города

В ночь с 11 на 12 апреля в усадьбе, занимаемой семейством Дюпен, произошел пожар, последствия коего, по предварительным данным, весьма значительны. Огонь уничтожил западное крыло дома, включая мастерскую, где, как известно читателю, подвизался художник Джулиан, чье имя в последние годы не сходило со столбцов нашей газеты.

Обстоятельства происшествия остаются не вполне ясными. Соседи утверждают, что в доме накануне вечером был замечен свет, а некоторые – что слышали голоса, доносившиеся из запертой мастерской.

Ходят слухи, что в усадьбе в тот вечер гостил барон В., однако они остаются неподтвержденными.

Сестру художника с момента пожара никто не видел. 

Самого его также не видели.