Зачин сей истории относится к рубежу 16-17 веков, когда Япония окончательно выползла из периода феодальной раздробленности, в народе носящего название «Сэнгоку дзидай», то есть «эпоха воюющих провинций». Провинций было много, резались они с размахом и задором, ходили стенка на стенку, выносили с пинка не только дружественные и вражественные княжества, но даже целые сëгунские династии. Про императоров, которые тихо сидели во дворце, прикинувшись ветошью, никто особо и не вспоминал. Всем заправляла военная аристократия, то есть самурайство, под началом чуть более родовитых самураев — князей-даймë, правителей тех самых провинций.

Итак, после длительного периода резни страна вроде как склеилась из кучи провинций в один рисовый колобок… и треснула пополам, когда скончался ее объединитель, Великий регент Тоëтоми Хидэëси. Произошли еще две военные кампании, определившие судьбу Японии. В первой Токугава Иэясу, лидер восточных князей, разбил наголову западных князей, а во второй тот же Токугава Иэясу стер в порошок потомков Великого регента, включая маленьких детей. От конкурентов в те времена старались избавляться как можно раньше.

Задавив последние очаги сопротивления, Токугава Иэясу, новый сëгун и безраздельный правитель страны (я уже говорила, что про императоров никто не вспоминал?) уселся на дзëдан в своем новом замке в Эдо и задумался. Страну он завоевал, но вот надолго ли? Западные князья покорились, но скрипели зубами явственно и громко. Восточные наслаждались победой, но Иэясу понимал: после его смерти они с удовольствием еще разок зарубятся с западными за его наследство, а самих законных наследников просто растопчут. А Иэясу хотел, чтобы его династия продержалась подольше одного поколения.

И тогда он начал проводить в жизнь политику «разделяй и властвуй». Князей поделил на ближних, средних и неблагонадежных. Первых обласкал, вторых не трогал, за третьими установил жесткий надзор. А еще обязал всех даймë нести службу при дворе. При своем дворе в Эдо, разумеется.

— Пардону просим, — удивились князья, — а как же нам в своих провинциях порядок поддерживать, если мы будем в Эдо сидеть?
— А я вас только на время буду на службу призывать, — ответил Иэясу. — Туда и обратно, вахтовым методом. Сначала отца, потом сына, потом братьев можете присылать. Заодно и очередь установлю, чтобы вы у меня не толпились оравой. А то вы мне все полы в замке потопчете, все татами протрете.
— А может, не надо? — взмолились князья. — Уж очень далеко ездить! Вон, Мацудайрам из Айдзу хорошо, они рядышком живут. А Мори далеко мотаться. А Симадзу из Сацумы вообще с другого острова плыть!
— Так вы пораньше выезжайте, — ухмыльнулся Иэясу. — Три месяца туда, три месяца обратно…
— Да вы шутить изволите, ваше сëгунство? Как же мы по полгода без жëн, без слуг, без охраны?..
— Так вы их с собой берите.
— Да это же расход какой!
— А вы думали, в сказку попали?..

В общем, так они и ездили. Вахтовым методом. С огромной свитой, с самурайскими отрядами, с толпой слуг помельче рангом — через всю страну. Этим законом хитрый Иэясу убил не то что двух, а трех зайцев:

— Во-первых, у него при дворе постоянно находились заложники от каждого княжеского рода.

— Во-вторых, князья тратили огромные средства на эти регулярные командировки. Удельные сокровищницы начали пустеть, зато пышным цветом расцвели торговля, строительство, ресторанный и гостиничный бизнес, развлечения и проституция. И все прочие отрасли экономики, которые обслуживали быт огромного количества путешествующих людей, преимущественно мужского пола.

— А в-третьих, несчастным князьям, гоняемым по стране туда-сюда, аки слоники из анекдота, было просто-напросто некогда строить козни и плести заговоры против сëгуна. Чего, собственно, Иэясу и добивался, желая обеспечить безопасность своих потомков на века.

Успокоившись таким образом насчет князей, Иэясу обратил взгляд на остальных самураев. А их в стране имелось предостаточно — и после недавно утихших войн почти каждый первый был ветераном, у которого к двум мечам прилагался нефиговый такой боевой опыт. И сëгуну было неуютно думать о том, что произойдет, если эта масса лихих головорезов объединится против него.

Положение осложнялось тем, что самураи привыкли воевать, а воевать им теперь было не с кем. Представьте себе многотысячную толпу профессиональных вояк, которые считают ниже своего достоинства марать руки работой. Отнять у самураев оружие и заставить их сажать рис было немыслимо. Попытайся Иэясу так сделать — и самураи стерли бы его в порошок, не глядя на всяких там князей.

Пришлось действовать аккуратно. Для начала Иэясу прикрепил самураев к князьям, запретив им свободно шататься по стране. А потом (тут я затрудняюсь сказать, когда зародилась эта тенденция, возможно, уже и не при первом Токугава) среди самураев стали насаждать новые идеалы. Неплохие, в целом, идеалы. Например, верность господину. После эпохи Сэнгоку, когда целые дружины перебегали от одного князя к другому, это было что-то новенькое. Долг, честь, вежливость. И храбрость — храбрость прежде всего. Облажался по всем статьям? Вспори себе живот, чтобы все видели, что ты не трус. Облажался слегка? Все равно вспори, а то вдруг люди подумают, что ты боишься смерти? Не облажался, хотя мог бы? Молодец, но все равно вспори. Так, на всякий случай. Мужик ты или где?

Этим маневром сëгуны Токугава подшибли еще двух зайцев. Первое — прививая самураям безоговорочную, нерассуждающую верность господину, они могли быть уверены, что в самурайском сословии не зародится никакое масштабное объединение на уровне горизонтальных связей. Каждый носящий меч был предан только одному князю, а запрет на уход из клана препятствовал общению разноклановых самураев между собой. Удерживая князей в кулаке — через систему заложничества под видом придворной службы — Токугава могли быть уверены, что держат под контролем всю боеспособную часть страны.

Второе — боеспособность этой самой боеспособной части начала таять, как снежок на весеннем солнце. Оно и понятно: если солдату вместо устава и строевой подготовки внушать «из двух путей всегда выбирай тот, что ведет к смерти», ничего хорошего в масштабах армии из этого не выйдет, сколько ни прокачивай индивидуальное мастерство. В общем, безумству храбрых — гробы со скидкой, а Токугавам — рисовый пирожок за грамотную разводку.

За два с половиной века правления сëгунской династии самурайство изрядно захирело. Во-первых, самые совестливые и способные усеппучились еще в начале эпохи. Во-вторых, слоники-князья по-прежнему бегали, и самураи, верные бусидо, бегали вместе с ними. Регулярные путешествия в столицу пробивали дыры даже в княжеских бюджетах, ну а самураи просто разорялись в ноль. Чтобы не уронить имидж господина, они влезали в долги, закладывая торговцам свое рисовое жалование — нынешнее, будущее и даже жалование своих детей. В-третьих, до самых догадливых начало доходить, что если за свое самурайское происхождение ты получаешь герб и два меча, а также — в нагрузку — нищенское жалование, проеденное в столице еще твоим папой, отсутствие возможности трудоустроиться (самураю нельзя заниматься черной работой, а хорошие должности давно поделены) и долг немедленно убить себя за любую действительную или мнимую провинность… то, похоже, это не те привилегии, за которые стоит держаться.

Конечно, инерция была колоссальная. Тем, кто впитал сословную гордость с молоком матери, нелегко от нее отказаться. К слову, поступок «сорока семи ронинов» имел такой резонанс еще и потому, что добровольно стать ронином представлялось большей жертвой для самурая, чем лишить себя жизни. То, что Оиси Кураноскэ и его товарищи отомстили за своего князя, шокировало просвещеную общественность куда меньше, чем то, каким образом они это сделали.

Но все-таки процесс пошел. Под давлением множества обстоятельств — финансовых, социальных, идеологических — из самурайства понемногу выжималась ронинская прослойка, как сыворотка из сыра. Из кланов уходили, чтобы не умирать по ничтожной причине, чтобы спастись от кровной мести, чтобы прокормить семью; наконец, чтобы мир посмотреть и себя показать. Мир, правда, ограничивался одной Японией, но это мало кого волновало.

Ронины бродили по стране, ища себе работу и пристанище. Некоторые сливались с торговым сословием и превращались в мещан. Другие пытались монетизировать свои самурайские, воинские навыки. Нанимались телохранителями к якудза и охранниками в бордели. Занимались рэкетом и грабежом на дорогах. Нанимались к крестьянам и торговцам, чтобы защитить их от тех, кто занимался грабежом и рэкетом. Дошло до того, что ронины стали вытеснять неприкасаемых, эта, из их исконной профессии — рубить головы приговоренным.

Как и всякий сильно криминализованный социум, ронины жили плохо и недолго, но существование по закону джунглей дало им то, чего постепенно лишались самураи на мирной службе, — боевой дух и острые клыки. В то же время богатые самураи, составлявшие чиновничий аппарат кланов и страны в целом, окончательно размякли и разложились, утратив не только военную, но и административную компетентность. Зато обнищавшее деревенское самурайство рвало жилы, соревнуясь в прокачке боевых скиллов, ведь для них это был единственный доступный социальный лифт. А сбежавшие из кланов ронины — те, кто выжил, — не уступали им в умении отчекрыжить башку ближнему своему и впридачу обладали волчьей наглостью и сноровкой.

А в 1856 году японцы вдруг обнаружили, что презираемые ими намбан, «южные варвары», — сильны, многочисленны и обладают невиданным оружием. И, спохватившись, токугавские деятели стали мести по сусекам, собирая обратно воинское сословие. Но время было уже упущено, и Колобок не получился. Из всех кланов лишь Айдзу, Кумамото и Сацума сохранили боеспособные самурайские подразделения. Остальные княжества оказались неспособными защитить даже себя, не то что сëгуна.

Вот тогда-то некоторых чиновников и посетила светлая мысль превратить лимон в лимонад и одним махом решить проблему ронинов, которых на тот момент развелось уж слишком много, и пополнить ряды защитников его высочества Токугава Иэмоти.
Кроме ронинов, в отряд зазывали всех, кто ходил с мечом и был готов послужить отечеству за звонкую монету. В этой разночинной компании смешались в кучу самураи родовитые и деревенские, усыновленные самураями крестьяне, бродячие мастера фехтования, ронины, беглые преступники и просто подозрительные личности. И даже один аптекарь.

И стать бы этой пестрой толпе еще одной бесславной шайкой кондотьеров, еще одной безымянной пригоршней песка в смерче исторических событий. Но случилось так, что среди них было девять человек, знавших друг друга через одну фехтовальную школу. Сэнсэй Кондо Исами, старший инструктор Окита Содзи, несколько учеников и знакомых учеников… и тот самый аптекарь по имени Хидзиката Тосидзо. Умник, красавец и спортсмен, а также гуляка, рубака, честолюбец, неважный поэт и гениальный тактик. Он же — будущий «демон вице-командующий», харизматичный лидер Синсэнгуми, почти затмивший номинального лидера Кондо, которому он был безгранично предан. Один из последних и самых яростных защитников обреченного сëгуната.

Но это уже отдельная история, и в аниме она освещена достаточно подробно, а я засим прекращаю дозволенные речи.